Кандалы гекатомбы

«Есть только одно благо — знание, и одно зло — невежество.»

      Зловонная канализационная жидкость ручейком струилась под ногами, кругом обводя прореживающуюся сквозь асфальт зелень. Грузный стук отдавался эхом в переулке с каждым шагом пары берцев, пока Тэхён доставал телефон из кармана бомбера. Его рука скользнула между проводами наушников, пустилась мимо увесистой связки ключей и наконец достигла старого смартфона с раскрошенным по краям стеклом.       Между тёмными бровями залегла складка, когда он нахмурился, пытаясь разглядеть пометки на карте в небольшом пространстве экрана. Ему нравились возможности, предоставляемые телефоном — он, в конце концов, вырос большей частью в двадцатом веке, — но с детства пользоваться излишествами в технике не привык, а теперь слишком яркие дисплеи последних моделей усиливали мигрени и увеличивали и без того мешающую жизни нагрузку на зрение.       В ранней юности Тэхён демонстративно отказывался от благ цивилизации, заявляя о приверженности традиционным методам передачи информации: только бумажные носители. Но со временем его стал меньше заботить образ, а привычки обзаводиться всеми благами технологического прогресса он так и не приобрёл.       Приближая карту на дисплее параллельно с ходьбой, он внезапно остановился, почувствовав препятствие, в которое он только что чуть не врезался лбом. Перед глазами оказалась небольшая вывеска, расположившаяся чуть выше уровня глаз. Несмотря на протёртую букву, было несложно прочитать написанное: «Частный архив Йешуа».       Согласно информации, любезно предоставленной профессором Киттингом, преподающим ему литературную теорию и критику, фонд архива принадлежал семье его хорошего товарища, с которым они, однако, не виделись целую вечность, из-за чего ему страшно неудобно посещать его без приглашения спустя такое количество времени — ещё и ради дела. Между делом дошло и до любезной просьбы собрать несколько необходимых для его нынешней докторской бумаг.       Хотя Тэхён не горел желанием отправляться в Люишем ради богом забытого архива среднестатистического лондонского долгожителя, скользнувший между фраз намёк о скромном вознаграждении придал ему энтузиазма. Впрочем, взглянув на капли волнительного пота, проступившие сквозь широкие возрастные поры на лбу его преподавателя, его посетила мысль, что, не отправься он по поручению в тот же день, совесть не даст покоя до конца месяца.       Теперь же, неприязненно морща нос в промышленном переулке, где множество металлических роллет отделяют его от сомнительного вида предприятий, ему остаётся лишь размышлять: а не покрывал ли в тот раз пот их обоих? Возможно, аудитории топили сильнее обычного и старик его перехитрил, а, быть может, он продолжает надумывать лишнего даже сейчас.       Было ли волнение мистера Киттинга, человека пусть и в уважаемом возрасте, но вовсе не поглупевшего, а, напротив, преумножившего свою хитрость благодаря накопленному жизненному опыту, настоящим или нет — Тэхёну оставалось лишь слегка толкнуть архивную дверь, быстро поддавшуюся толчку.       Помещение встретило его мягким звоном колокольчиков над головой, оповестившим о его приходе. Дальше небольшой прихожей располагалось помещение административного назначения с двумя столами и небольшим стеллажом, покрытым толстым слоем пыли. Рядом с крупным компьютером старого образца, по обычаю располагающимся лишь в городских библиотеках, стояла ещё более древняя печатная машинка, на фоне которой устаревшая техника смотрелась передовой новинкой.       Комната слабо освещалось электрической лампочкой у потолка, рядом с одиноким окном в простенке расположилось крупное зеркало в раме, покрытой сусальным золотом, из-под которого виднелся красный грунт. Пока Тэхён рассматривал прохудившиеся в углах помещения доски, одна из дверей в помещение открылась, привлекая его внимание.       Перед взглядом Тэхёна оказался молодой парень с мягкими чертами лица, небольшим носом и тонкими губами. На выбритой брови висело металлическое украшение, а карие глаза азиатского разреза расширились в немом удивлении. Чувствуя себя обязанным объясниться, Тэхён, нахмурив брови, обратился к незнакомцу:       — Здравствуйте. Я Ким Тэхён, здесь по делу, мне нужно… — он плотно сжал губы, думая, как лучше объясниться перед парнем, точно не представляющим из себя друга профессора, — я здесь по поручению мистера Киттинга. Он преподаватель литературной кафедры в Биркбеке и хороший знакомый, я полагаю, собственника этого архива. Он попросил меня передать ему письмо и взять несколько документов.       Через пару секунд в его руке, вынутой из кармана, появилось аккуратно сложенное вдвое письмо. Не решаясь передать его незнакомцу, он задержал конверт у себя в руках, пока тот провожал взглядом действия его рук. Ему было не до конца понятно, отчего работник архива выглядел таким сконфуженным поначалу, но тот, казалось, оклемался к этому моменту и подбирал слова для ответа, кругом обходя стол и бегло просматривая его поверхность. Нащупав пальцами какой-то небольшой предмет, он зажал его в руке и наконец обратился к Тэхёну:       — Я понял вас, мистер Ким. Могу передать письмо мистеру Алборну и открыть для вас архив. Сюда редко кто-то приходит, и меня попросили просто присмотреть за этим местом, — парень дугой обогнул Тэхёна, прошёл к запертой двери и принялся открывать её небольшим ключом, — но он предупреждал, что могут приходить гости.       Перед лицом Тэхёна распахнулась дверь, открывая ему обзор на продолговатое помещение с низким потолком. Внутреннее убранство архива не совпадало с местом, где находилось само здание: в отличие от кирпича, покрытого застаревшей сажей, ржавых водосточных труб и мха в провалах швов, интерьер выделялся духом Англии двадцатого века в лучших её проявлениях. У потолка сохранилась декоративная лепнина, а стены были покрыты еловыми панелями.       Незнакомец кивнул головой с лёгким: «Вуаля», — и пропустил его в хранилище, удалившись за спиной. По шагам Тэхён мог определить, что тот, судя по всему, прошёл дальше в комнату и ненадолго задержался, а после вернулся обратно в ту комнату, откуда вышел в момент их встречи.       Только почувствовав, что остался один, Тэхён смог расслабить плечи. Ему внезапно пришло в голову, что от волнения он и имени спросить не успел — весьма необычно для него, ведь хотя он никогда не был душой компании, справиться с взаимодействием в официальной обстановке для него сложности не представляло. Выпустив тихий вздох, он вынул из кармана телефон и принялся искать фотографию списка документов, необходимых профессору.       Когда он ходил между полками, выискивая необходимый ему отдел, в нос ударил характерный запах: старая бумага, разлагающаяся под влиянием времени, смешивалась с ароматом сухого дерева, в гармонии создавая успокаивающую композицию. Сам архив ничем не выделялся, представляя из себя вполне типичное частное хранилище зажиточного академика.       Тэхёну приходилось однажды бывать в таком месте, но по антуражу оно значительно уступало архиву Йешуа, что его изрядно впечатлило, ведь ожидания по отношению к нереставрированному переулку у него были не слишком высоки.       Пока глаза скользили по множеству покрытых пылью трудов, его душу внезапно охватил неясный восторг: как филолога и большого культурного энтузиаста его не могли не впечатлить многочисленные трактаты и особые исторические документы, каких ни в одной публичной библиотеке он найти не мог. Пальцы перемещались меж облезлых корешков, подушечками касаясь самой сути кладези знаний, простиравшейся перед взором Тэхёна.       Позднее Тэхён не смог объяснить свои действия, хотя много раз мысленно к ним возвращался — попалась ему именно та книга случайно или имело место быть влияние судьбы, ответа он не смог дать даже самому себе. В один миг он обнаружил, что вместо интенсивного поиска викторианских текстов его голова полнится строками одной конкретной тонкой книжки, состоявшей из двухсот страниц, что было несравнимо мало на фоне остальных трактатов.       Автор рукописи представлял из себя некого Томаса Эшдауна, анализировавшего знаменитую фразу из «Послания к римлянам» — «Всякая душа да будет покорна высшим властям». Из краткой сводки в начале книги Тэхёну стало понятно лишь то, что вместо привычной трактовки автор труда предлагает идею о том, что власть, которая нарушает божественный закон любви к ближнему, перестаёт быть законной, а совесть человека — высший судья, чем любой монарх или епископ.       Тэхён искренне не считал себя гуманистом. Вдохновлялся тот автор Мартином Лютером Кингом, а, быть может, Аврелием Августином или нет — а к величию этих личностей сам Тэхён себя не причислял. Такая позиция ему не казалась самоуничижительной: да, он не идейный просветитель, который сохранился бы в истории на века после.       Ну и что? Он реалист, который, исходя из этой позиции, будет жить достойно даже без почётных званий и толпы обожателей. А правда в том, что пока число твоих почитателей не стремится к заполнению ступеней мемориала Линкольна, в доброте искать нечего — как бы ни хотелось, а каждый второй, кому ты подставишь ладонь для помощи, на неё наступит.       Опускаться до шагов по чужим головам он не собирался — не в его характере, да к тому же зачем? Его амбиции не предполагали таких действий. Но и вины за непотакание чужим нуждам он не ощущал. Таким образом, Тэхён ясно осознавал, что жизнь его диктуется довольно прозаичным принципом умеренного эгоизма, а потому не до конца понимал, что именно он нашёл в той книге такого, что формально украл её из частного архива престарелого учёного.       Через полтора часа он покинул помещение со стопкой книг средней занудности в руках, деликатно положив между парой из них свою находку. Переступив порог другой комнаты, он обнаружил лишь одинокий лист на столе, куда, судя по надписи, следовало внести все одолженные книги, что он и сделал, исключая, естественно, ту, которую взял для себя: на фоне других преимущественно исторических трактатов библейский анализ неизвестного гуманиста вызвал бы вопросы.       Когда он дописывал последнюю строчку, за спиной Тэхён, казалось, услышал шевеление, откуда через пару секунд появился работник архива. Поднявшись от бумаги, глаза Тэхёна встретились с другой парой, отливающей янтарём в тёплом свете помещения. Он ещё раз оглядел список и передал ручку парню, натянув вежливую улыбку. Подумав о том, что ему придётся объяснять профессору отсутствие ответа от его друга, он решил задать вопрос перед уходом:       — Спасибо за помощь. Как я могу к вам обращаться?       Взгляд незнакомца скользнул по пальцам Тэхёна, когда он аккуратно принял ручку, не касаясь его кожи.       — Чон Чонгук. Был рад помочь, — Чонгук, казалось, на мгновение задумался, прежде чем произнести следующую реплику. — Мистер Алборн был бы благодарен, вернись они в хорошем состоянии.       Тэхён улыбнулся, кивнул, бросил краткое: «Конечно», и, попрощавшись, вышел на улицу. Лондонский мартовский воздух обдал лицо прохладой и сыростью. Температура стремительно шла на подъём с приближением лета, но дожди донимали Англию через день. Плотнее запахнув бомбер, он направился в сторону метро, попутно вставляя наушники с ненавязчивой джазовой мелодией. Играло соло саксофона, мягко тянущееся, спокойное, как сами улицы отдалённого района Лондона в весенний вечер.       Солнце постепенно скрывалось за горизонтом, окрашивая улицы розовым сиянием заката, когда он наконец добрался до подземного перехода и быстрым шагом пробежал по лестнице вниз. Стены станции были отделаны светлым мрамором, старой плиткой, по которой растекалась паутинка трещин. Вдоль стен тянулись тяжёлые кабели в металлической оплётке, а на уровне плеч висели таблички с указанием путей и выходов.       Дождавшись поезда, он зашёл внутрь и грузно упал на потёртое сиденье, облокотившись головой на дребезжащее от езды по рельсам стекло. По телу пробежали мурашки от вечерней зябкости, когда Тэхёна, расслабленно прикрывшего глаза, стали посещать мысли о прошедшем дне: в перегруженном учёбой и поездкой по поручению сознании прокручивалось множество образов, словно кто-то крутил ручку старого кинопроектора с бешеной скоростью, и плёнка, зажёвываясь, мелькала кадрами, которые невозможно разглядеть.       Среди бессознательных видений возникали различимые мысли: в конце концов, каков был шанс встретить ровесника, да к тому же азиата, в частном архиве какого-то старика? Зря ли он не захотел брать номер и идти на контакт? Но тот был, кажется, погружён во что-то другое, судя по странным реакциям, которые отображались на лице Чонгука. Но парень с корейским происхождением, да ещё и не просто связанный с его видом деятельности, но к тому же симпатичный и вежливый в общении, несмотря на свою сдержанность — таких он встречает не просто нечасто, а даже может пересчитать по пальцам. К тому же было что-то необъяснимое в том, как тёмная рубашка Чонгука топорщилась на плечах, а из-под закатанных рукавов проглядывались крепкие руки, что заставляло Тэхёна хранить его образ у себя в голове.       Но сегодняшний день принёс ему больше, чем новую встречу, увесистую стопку книг в руках и стопку материалов для самостоятельного изучения из университета. Всё никак его не покидали мысли о Томасе Эшдауне и гуманизме. Идеи Канта не вызывали отторжения при изучении — казались естественными, а гуманистические деятели привлекали внимание только как известные фигуры всеобъемлющей святости. С собой подобные образы соотносить сложно: куда ему, реалисту, тянуться к небу и абсолютному идеалу?       Но в душе пробуждались смутные чувства, смешивались образы: седеющая залысина профессора Киттинга, блеск пирсинга у парня из архива, било в голову шуршание пакета пожилой леди, сидящей напротив, небольшие покраснения — кажется, аллергия — у молодой девушки, листающей что-то в телефоне. Сквозь усталость, придавившую его к сиденью многотонной мраморной плитой, он различал лишь обрывки своих мыслей, как оно часто бывало к концу дня, когда в руках раздалась вибрация, оповещающая о приближении к Уолтем-Форест.       Выход из метро встретил его ночной тьмой улицы и шелестом первой весенней травы. Обернувшись, он заметил сидящего на голом дереве щегла, который, казалось, сверлил его нечитаемым взглядом. Изо рта вырвался глубокий вздох.