Не хватает

Романова иногда переклинивало. Причём конкретно. И, несмотря на широчайшие просторы их необъятной, отдуваться приходилось одному Калининграду, ибо Питер когда-то великодушно решил, что Твангсте его «коллега, с которыми он может поговорить в неформальной обстановке». Культурная столица в такие дни крайне любила — к тому же неоднократно — утверждать, что его накрывает глубокая тоска по прошлому, горькая ностальгия по потерянному, по тому, что они, к большому сожалению его, не успели сделать в годы великого расцвета человеческой личности, духовности, душевности. И к величайшей скорби такого уровня более не достигнут. — Я бы предпочел называть это чувство Heimweh. Звучит лаконично, но при этом несет в себе столько смысла. Что думаете? — одним неторопливым осенним утром восторженно заявил он, горделиво прикладывая руку к груди. Калининград хмыкает — складывалось ощущение, будто он сам это слово и выдумал. — Думаю, что вам стоит быть осторожнее с такими высказываниями, Александр Петрович. Особенно в наше время, — также нарочито вежливо, о чем его в такие дни просил сам Романов, отвечает он и опускает задумчивый взгляд в кружку, где на дне поблескивал нерасстаявший сахар. Вильгельм, в свою очередь, находил его состоянию более отечественное название — обострение. И, что вполне закономерно, в таком состоянии очень эффективно развязывался и язык бывшей столицы — на счастье окружающих, миру являлся просто интереснейший собеседник, как, опять же, сам Петербург любил себя величать. Который особенно любит мусолить раз за разом одно и то же. Ровно как и сейчас. Жаль только, что из окружающих был только Вильгельм, выбранный небесами этот тяжкий крест нести.

***

— … и я всё ещё не понимаю, как можно променять посещение таких замечательных мест как, к примеру, театр или музей на посещение бездушного, громкого и в большей степени бескультурного кинотеатра… — голос Романова возвращается так же внезапно, как и пропадает в череде собственных мыслей Твангсте, заставляя поднять взгляд со столешницы на собеседника и незаметно снова вклиниться в упущенный им диалог. Получается вполне успешно — он едва заметно отпускает улыбку, вспоминая ну уж очень культурные фотографии в ныне запрещенной соцсети с его очередных выходных с Московским. И стоит отметить, выходных очень бурных. Что ж, ладно, nolite judicare et non judicabimine, как говорится. Телефон под ладонью слабо жужжит, уведомляя о новом сообщении — Рахим. Выходные. Ты. Мы. Дача. Ждём. Калининград беззвучно усмехается, отодвигая телефон в сторону, и снова возвращается к Романову — его молчание, кажется, уже слишком неприлично затянулось. Хотя Питер, кажется, всё вполне устраивало. — Люди любят свои мелодрамы больше, чем архитектуру, — задумчиво бросает он. — Времена меняются, тут ничего не попишешь. Фраза падает совершенно случайно, он вообще уже мысленно покупал билеты в Волгоград, однако глаза Петербурга загораются неподдельным восхищением. — Вы сейчас так красиво процитировали Бродского, — с едва сдерживаемым восторгом тянет столица, поправляя очки. А, так это Бродский. А Твангсте всё голову ломал, кому принадлежали эти слова. — Почти без акцента. Вильгельм распахивает глаза, стоит смыслу дойти до занятого совершенно другими мыслями разума. И даже успешно успевает подавить возмущенный вздох, которым чуть не давится. Что, простите? — Я полагал, что давно избавился от акцента в русском, — натянуто улыбнувшись, цедит Калининград: спокойствие сохраняет, однако биологические часы подсказывают — гостю пора бы и честь знать. — Но благодарю за ваше наблюдение, буду и дальше работать над сием недоразумением, — кивает он и берет телефон, заходя в первый попавшийся чат. Где-то на юге Тарханову прилетает краткое «кинь дозвон». Из-за чего их разговор о высоком прерывает чей-то совершенно случайный звонок. — Ох, совсем забыл, у меня ведь есть незаконченное дело, — спохватывается Калининград с крайне хлопотливым выражением лица и подскакивает со своего места, принимая звонок. — Благодарю за звонок, вы очень вовремя, — с этим и сбрасывает. На что практически сразу прилетает краткое и, судя по всему, очень довольное «должен будешь». — Что ж, раз такие обстоятельства, то разрешите откланяться, — кивает Петербург, неспешно поднимаясь со стула. — Рад был приятно провести время. — Прошу прощения, что нам пришлось прервать нашу беседу. Мне искренне жаль, — Твангсте прикладывает руку к груди и чуть склоняет голову в качестве извинений. Вот вам и культурный театр. Дверью хочется хлопнуть, ещё когда Романов переступает его одной ногой , но он вдруг оборачивается, заставляя вновь нацепить опечаленную улыбку. — И всё же, постарайтесь... — Да-да, я помню, акцент, — Вильгельм пытается улыбаться честно пытается выжать из себя вежливость, однако она предательски сгорает с каждой секундой всё быстрее. А Романов, кажется, даже и не думает спешить. — На следующих выходных у меня нет планов, не хотели бы вы... — он снова оборачивается, чуть придерживая нетерпеливо скрипнувшую дверь, дабы та не мотылялась от сквозняка. — К сожалению, у меня планы, обещал съездить на юг. — На юг? — Да, в Волгоград, — Калининград вдруг прикусывает язык, однако это помочь не успевает, хотя справедливости ради, стоит отметить, язвительности в его голосе не было. — Рахим сказал, что намечается грандиознейшая пьянка, не могу не присутствовать. — Да, конечно, понимаю... Простите, что? — До свидания. Любезная улыбка с его лица пропадает намного быстрее, чем Романов за дверью. Выуживает из кармана телефон, набирая нужный номер, параллельно прокручивая ключ в замке. Протянутые гудки недолго тянут душу и сменяются возмущенным голосом Волжского. — Смотри, куда едешь, на пешеходке надо останавливаться, а не лететь 120 километров в час, — на чужие вопли Вильгельм лишь усмехается: видимо, вовремя он. — Нет, ты представляешь, сначала выжимают газ на полную, а потом делают вид, что пешеходы виноваты. Бешеные черти, — он тяжело и шумно выдыхает. — Фух... Привет, соскучился? — Имел удовольствие разговаривать с Романовым. — О… И что же на этот раз? Калининград глубоко вздыхает, дабы всё спокойно и неторопливо объяснить. Волгоград убавляет звук — так, на всякий случай. — Нет, ну ты слышал? Акцент. Видите ли, у меня акцент. Нет, он бы для начала себя на немецком послушал, я не слышал ещё ни одного человека, который так ужасно бы говорил на немецком. Приедет он ещё раз — я ни разу не перейду на русский, пусть мучается. Ещё и про эту свадьбу. Десять. Десять раз возмутился, и это только за сегодня… Волжский закашливается, невольно прерывая его гневную тираду. — Всё нормально? — Свадьбу? Повисает молчание — недолгое, правда, ибо его прерывает Твангсте. — Я разве не рассказывал? — задумчиво бормочет он. — Смотря про чью. Надеюсь не… — Не заканчивай эту фразу, пожалуйста, — просит Вильгельм, массируя переносицу, и тяжело вздыхает, снова позволяя тишине скопиться. — Ты приедешь на выходные? — тихо спрашивает Волжский, когда чужое дыхание становится более спокойным. Калининград весело хмыкает. — И кто ещё соскучился? — хитро тянет он и усаживается на диван. — Да, Рахим уже о ваших планах доложил. Как я могу не приехать? — Скажем так, мне тебя очень не хватает, — Волжский мягко улыбается. — Тогда ладно, будем ждать. — Тогда не буду отвлекать, пока. — Давай, — в трубке слышится на мгновение молчание. — Люблю, пока. Вильгельм сглатывает — гудки отзываются эхом, шумят в голове. Пару раз озадаченно моргает. И что это было? Но тут же довольно хмыкает, несильно подкидывая телефон в руке — до чего полезная вещица. Иногда, конечно.

***

— Ты ведь в курсе, что сейчас пять часов утра? Волжский усмехается. Голос Вильгельма, хоть и звучал уверенно, однако сонливостью так и сквозил. И недовольством, которое вообще не скрывали. Стыдно ли ему? Разумеется. Жалеет ли? Ни капли — это не он начал, да и Твангсте в прошлый раз никто за язык не тянул, когда он говорил, что не против звонков в любое время суток. — Разумеется, у нас всего час разницы. — Что-то случилось? — Вильгельм собственный вопрос прерывает протяжным зевком. — Хотя о чем это я, ты не звучишь как человек, у которого что-то случилось. — Соскучился. Вот, пользуюсь благами цивилизации, чтобы услышать твой прекрасный, заспанный голос. — Не возьмешь лестью, даже не старайся. Я тебе еще припомню этот звонок, ты не думай. — Вот так вот и питай к человеку глубокие чувства. А тебе в душу плюют. — Ты слишком завуалировано говоришь, я еще не до конца проснулся, давай попроще. — Я жаловаться. — Замечательно. Это явно то, чего мне не хватало. Можешь начинать, а я пока пойду, чай поставлю. — Благодарю за понимание, сударь, — будь он с ним в одной комнате, то обязательно отвесил бы поклон за такую милость, однако телефон позволял только благодарный тон. — Итак, я только доделал отчёт за квартал, который Ростов забыл нам скинуть месяц назад, и прислал сегодня в одиннадцать часов вечера, и сказал сделать до семи, потому что его надо отправить в восемь...

***

То, что Твангсте просто так словами не разбрасывается, Волжский понял ещё в первые их встречи. Но раз за разом убеждаться в этом продолжал уже добрых восемь десятков лет. Вот и тут — обещал тот звонок припомнить и не обманул, припомнил. Вместо ожидаемого голоса Вильгельма, Гриша слышит Петербург — и тот, судя по нудному тону, явно зачитывал что-то: или отчет, или какой-то доклад.

Мне, знаешь ли, Московского с Ростовом хватает.

Я свободен?

Отправив сообщение, он уже было собирается ретироваться с этого внепланового и к нему не относящегося собрания, однако ответ Вильгельма себя ждать не заставляет. Я страдаю, и ты страдай.

Добрый ты.

Стараюсь. Всё ради тебя. Звонок Волжский так и не сбрасывает, даже не убавляет, чего не позволила уже совесть.

***

Гриша тяжело вздыхает и, подняв телефон с тумбочки, включает его. Без двадцати пять. По-хорошему через пару часов уже надо бы вставать, только вот сон всё никак не шёл. Да и вряд ли уже придет. Внутри неприятно свербила какая-то тянущая тревога, кажется, изнутри съедающая, царапающая. Душащая. Ему бы отвлечься — взгляд снова падает на телефон. Позвонить? Слишком поздно. Он переводит взгляд на окно, где уже понемногу маячил рассвет. Точнее слишком рано. Да и не красиво, он явно отдыхает и... Телефон в руках вдруг начинает вибрировать. Он в удивлении вскидывает брови. Вильгельм. Он медлит, однако, в руки себя берет и звонок принимает. — Алло? — он сглатывает хрипотцу, оставшуюся после долгого молчания, и слегка прокашливается. — Что-то случилось? — Нет, с чего ты... — Твангсте начинает было тараторить, из-за чего в собственной фразе спотыкается и, от души выругавшись на родном, недовольно вздыхает, приводя голос в норму. — Ты обычно где-то в середине месяца звонишь и примерно в такое время, а тут от тебя ни словечка, ни весточки. Я переживаю. Говори. Я тебя слушаю. Чужие слова звучат более чем безаппеляционно — отнекиваться, оправдываться, юлить явно не выйдет, поэтому Гриша неспешно, перебирая свежие воспоминания о последних событиях, начинает говорить. Просто говорить, ни о чем, не пытаясь что-то донести, вести какую-то одну сплошную нить повествования — нет, просто говорит. Обо всём. И Вильгельм, как и обещал, слушает. Молча, не перебивая. И этого оказывается достаточно.

***

Новости на первом федеральном, включенном, скорее, на фон, нежели для ознакомления, прерывается звонком. Вильгельм, высунувшись из ванной, удивленно смотрит в направлении источника звука. И на время. Многострадально вздыхает и, кинув взгляд в окно — на виднеющуюся вдалеке кирху — поднимает голову. — Господи, лишь бы не Петербург, — складывая руки в молитвенном жесте, шепотом тянет он и, на секунду задумавшись, добавляет. — И не Черняховск с Берлином. Пожалуйста, — и с опаской направляется к телефону. Собственно, там его услышали — звонил ему Волжский. А вот хорошо это или плохо, он пока и сам еще не понял. — Алло? — Угадай, с каким я вопросом, — Гриша, не теряя время ни на приветствия, ни на другие лишние, по его мнению слова, задает свой вопрос сразу в лоб. — Без понятия, но раз ты звонишь в семь утра, то дело срочное. — Именно. У тебя просто исключительная догадливость для столь раннего утра, — Волжский у себя дома явно одобрительно кивает, на что Твангсте закатывает глаза. — Куда ты дел утюг? Калининград открывает было рот, дабы поведать ответ, на столь важный вопрос, как вдруг прикусывает язык. — Как будто я один им пользуюсь, — неуверенно бормочет он и запускает свободную руку в волосы, сжимая их на затылке. Память предательски подводила. — До сегодняшнего дня ты был один, а когда он мне впервые за полвека понадобился, я его не нашёл. Так где он? Права на отступления у него не было да и отступать, собственно, было некуда, однако, когда его останавливали подобные мелочи? — Может, он тебе всё-таки не нужен? Надень что-нибудь другое там, не знаю... — Ты не помнишь, да? Сдаётся. — Хоть убей. Представить не могу, куда я его поставил. По ту сторону экрана слышится тяжелый вздох и шуршание одежды. — Я больше не буду, честно. — Ты мне это с восьмидесятых обещаешь, — произносит Гриша и несильно хлопает дверцой шкафа, случайно упустив её. — Ладно, зато у тебя будет причина приехать.

***

Воспоминания о благах цивилизации его верное дитя и прерывает — и снова Волжский. Вильгельм хмыкает. — Что-то забыл? — Привет, Вилечка. Так давно не слышал твоего прекрасного голоса. Когда приедешь? Мы тут все по тебе соскучились… Вильгельм телефон от уха отрывает. Недоуменно смотрит на экран, где ясно светился номер Гриши. Вскидывает бровь и снова подносит его ближе. — Обо что тебя приложили и с какой силой, Тарханов? На фоне слышатся смешки, среди которых Вильгельм различает и Волжского. — Наш дорогой Гриша проиграл мне твои пятьсот рублей в камень-ножницы-бумага. Так что я жду. Можешь сразу Черняховску перевести. Я ему всё равно должен, — задумчиво произносит Астрахань, видимо, мысленно прикидывая, насколько уменьшится его долг после этого. — Включи-ка громкую связь. — Секундочку… Готово. — Волжский, какого... — Эй, не выражайся, тут начальство, — Гриша перебивает его и, судя по шуршанию телефона, его у Тарханова пытаются отобрать. Словно в подтверждение его словам на фоне слышится смех Ростова. Вильгельм мягко улыбается, отпуская легкий смешок. — Не хватает. Ка-та-стро-фи-че-ски, — деля слово на слоги и тянуче выговаривая каждый, шёпотом тянет он и тяжело вздыхает. — Ну бестолочи, ей-богу.