Varulven

Я стою на толстой ветке раскидистого дуба, растущего посреди большой поляны весеннего леса. Солнце только что зашло, так что Он скоро отправится на охоту. Температура вокруг быстро падает, мое дыхание уже вырывается клубочками пара. Мои пальцы нервно сжимают древко лука, а боль, печаль и чувство предательства сжимают сердце. Я вспоминаю, как брат делал мне этот лук, как учил стрелять, как объяснял мои ошибки и искренне радовался моим успехам. Как нежно обнимал и утешал. Как объяснял, как ставить ловушки и убивать быстро и безболезненно. А теперь я должна убить его, потому что он стал тем, против чего мы боремся. Зверь. Varulv. Оборотень. — Он больше не мой брат. — Тихо шепчу я, проверяя, надежно ли держится крошечный серебряный кинжал в ножнах на поясе — последнее средство. «Зверь всегда сначала ищет самых близких, самых любимых». - Вспоминаются слова брата. — Я не дам тебе исказить остатки нашей связи, братик. — Выдыхаю я с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. Я боюсь того, что Он хочет со мной сделать. Издалека раздается взрыв и крик боли. И боль предательства обжигает меня изнутри еще сильнее. Не меня предали. Я предала. Он пришел по остаткам памяти, пришел домой. Пришел за мной. А получил ловушку, которая ранила его, обожгла. Замедлила. — Я не могла по-другому. — Мои руки дрожат, когда я вынимаю из кармана небольшой, тонкостенный стеклянный флакон, наполненный моей кровью. Я с силой подбрасываю его в воздух, быстро накладываю стрелу на тетиву и стреляю, закрывая ловушку. Крошечные капельки моей крови оседают на огромном участке поляны, заставляя все пахнуть мной — это отвлечет Его и даст мне время на выстрел. *** Он выныривает из леса неожиданно, ведомый инстинктом, извращенной любовью ко мне. Останавливается, суетится. А я не могу сдержать слез. Удлиненная морда обожжена, покрыта пятнами крови, острые уши изрезаны. Он поднимает голову вверх, нюхает воздух, и я ахаю — вместо глаз, больших, желтых, на меня смотрят кровавые бездны глазниц. Я его ослепила, искалечила. Заставила страдать. — Прости меня, братик. — Шепчу я, чувствуя, как слезы стекают по щекам. Накладываю стрелу на тетиву, прицеливаюсь. Стреляю. Промахиваюсь. Стреляю во второй раз — стрела пробивает насквозь переднюю лапу. Он взмывает в воздух, когда я стреляю в третий раз. Стрела попадает в туловище, ломает ребра, пробивает легкое. Но не останавливает. Передние лапы, увенчанные острыми когтями, обнимают меня почти нежно, прижимают к себе, когда Его тело врезается в меня, сбивает с ветки, и мы вдвоем падаем на покрытую опавшими листьями землю. «Моя! Навсегда! Люблю!» Хрипит у уха его голос, а сердце прерывисто бьется о мою грудь. Острые и длинные когти глубоко погружаются в мою плоть. Я почти не чувствую боли, лишь всепоглощающую тоску и сожаление. — Твоя, братик, навсегда. — Шепчу я, целуя его разорванные губы. Я больше не боюсь. Его грудь тяжело вздымается, хриплое дыхание вырывается из его рта, сердце бьется все медленнее. И останавливается навсегда. Я тихо скулю, не в силах даже плакать от горя, склоняюсь к его изуродованной голове, обнимаю ладонями, снова целую. В последний раз. Потом отпускаю, немного отстраняясь, достаю серебряный кинжал из ножен. Приставляю острие к собственной груди, туда, где бьется сердце. И резким движением нажимаю на рукоять.