How deep is your love?

Июнь 1981

Сашенька, милый мой Сашенька. Пишу эти слова и руки дрожат, хоть и знаю, что ты никогда их не прочтёшь. Нет, не так. Надеюсь, что ты никогда их не прочтёшь. И никто другой тоже. Я увидел тебя впервые год назад. Мы были тогда абитуриентами. Ты стоял у окна, повернувшись ко мне своим греческим профилем, смотрел вдаль, и губы твои шевелились, беззвучно повторяя прочитанное… И тут же что-то сломалось во мне. Ты зацепил меня… Губами своими зацепил, как рыболовным крючком, сквозь мясо, сквозь кости, сквозь нервы… И я пошёл за тобой. Вот уже год иду. Сегодня ты пришёл ко мне домой, готовиться к сессии. Маман позвала тебя пообедать с нами, и ты сидел, сконфуженный. Наверное, ты курицу вилкой и ножом не ел никогда. И ты махнул на это рукой и взял куриную ножку в руки… Обглодал кости дочиста… А я глаз оторвать не мог. Потом слышал, как маман отцу говорила, что ты мужлан, боров провинциальный… Как же она глупа в своём снобизме, не желая понимать, что не этикет делает человека человеком… Потом мы закрылись у меня в комнате. Было жарко. Мы открыли окно. Но легче не стало. И ты разделся. А я — не смог. Ведь тогда ты узнал бы, что я о тебе думаю. Я лишь смотрел на твою мужественную грудь, на мускулы твоих плеч, на точеные твои ноги, и, прости меня, Сашенька, на бугорок в твоих плавках… И я хотел сделать с ним то, что ты до этого сделал на обеде с курицей. Взять его руками, облизать, всосать все его соки… Но ты об этом не узнаешь. Все говорят мне, что я странный. Что одеваюсь не так, говорю, как будто я из прошлого века, что я нелюдим… А зачем мне какие-то люди, если есть физика, и есть ты, и ты считаешь меня другом, несмотря на мои недостатки. Мы с тобой — как кварки. Ты — верхний, а я — нижний. Ты — прелестный, а я — странный. Я  — очарованный, а ты — истинный.

Ноябрь 1982

Был сегодня у тебя в общежитии. Ты сидел за столом и попросил меня достать учебник с верхней полки, я залез на кровать, потянулся, потерял равновесие, и повалился. Думал, это конец. Но ты поймал меня. Схватил своими сильными руками, как пушинку, на землю поставил… Щёлкнул по носу, засмеялся. “Нелепый ты, Эдька.” А я до сих пор помню твоё объятие… Всё бы отдал, чтобы продержаться в нём хоть на мгновение дольше.

Сентябрь 1983

Вернулся сегодня с картошки… Все наши однокурсники плакались, всем осточертела обязаловка, и только ты не ныл. Тебе нравится такое. Ты любишь физический труд, и он идёт тебе. Ты с вилами — словно Посейдон стоял посреди этого поля. А я на коленях у твоих ног вытаскивал клубни из земли… Я бы жизнь так провёл, склонившись перед тобой… Мы ночевали в этой избе в совхозе, все вповалку. Мы с тобой с краю этой кучи малы валетом легли, и ты уснул быстро, умаявшийся. А я не мог уснуть, чувствуя твою близость, твоё тепло, и твоё дыхание на моих голых ногах. От него я взмывал ввысь, но естество моё меня предавало. И я сделал страшное. Сделал беззвучно, еле двигая рукой под одеялом, зная, что столько людей с нами здесь… Ах, Сашенька, как бы я хотел, чтобы это была твоя рука… Дома уже я забрался в ванную и взглянул на свои ладони. А они потрескавшиеся, в мозолях, и грязь на них въевшаяся… И подумал, что они теперь на твои похожи, на рабочие… Я закрыл глаза, и положил их на себя, на свой орган… И я гладил его, и думал, что это ты меня гладишь. А потом сами пальцы ниже пошли, туда, куда не положено ходить. И гладил себя там, и хотел войти, войти пальцем, что так похож был на твой. И вошёл… А за ним два. И я понял, что мало мне. Что я хочу больше. Взял бутылку с шампунем, она, там где горлышко и пробка, почти как мой орган в толщину… Твой, конечно, побольше. Я видел его в уборной не раз, и он, даже когда спокоен, выглядит внушительно. Но пришлось так… Хоть что-то… Я спустил воду, намылил бутылку, и, глаза закрыв, и представляя, как ты надо мной навис и целуешь меня, вставил. Больно было очень, но я не прекратил. Второй рукой себя лаская, не мог остановиться, пока не пролился. Потом смотрел на это: на семя, на кровь, на грязь на дне белой ванны… Плакал, и думал, что лишь этого я достоин.

Август 1984

Зачем ты уговорил меня поехать с тобой и другими ребятами в Анапу? Зачем мы с тобой оказались в одной комнате в этой хибаре, которую сняли в частном секторе? Каждый день на пляже я был вынужден смотреть на тебя, почти голого, и наблюдать, как ты, со своим телом атланта имеешь успех у женщин. Каждую ночь, когда ты спал, я спать не мог. Я сидел на полу у твоих ног и просто смотрел на тебя. А потом засыпал лишь под утро, и никак не мог проснуться вместе с вами, и ты смеялся надо мной, что я такой засоня. Однажды вы ушли, так меня и не разбудив. Я проснулся, а тебя не было. Я подошёл к твоей смятой кровати и нюхал её, пытаясь насытиться запахом, что ты оставил на простынях. Тут я услышал скрип калитки и голоса: твой и женский. Вы вошли в дом, и ты сказал: “Если Эдька ещё дома, я его попрошу уйти”. А я не нашёл ничего лучше, чем спрятаться в платяной шкаф в нашей комнате, в одних трусах, как был. Он закрывался неплотно, и сквозь щель я видел всё. Как вы вошли, как ты начал обнимать её и целовать, и вы смеялись, и упали на кровать. Ты задрал ей юбку, гладил её бёдра. Она приспустила бретели платья, открыв свою грудь, по которой шла ровная граница загара, подобная той, что пролегла на твоих прекрасных ягодицах… Ты ласкал её груди, целовал её соски, тёмные, торчащие… Ты даже кусал их… И я хотел, чтобы и мои такими стали, чтобы ты так же жаждал их кусать… Я стал сжимать их пальцами до боли, и сжимал, и вытягивал. А ты снял с неё нижнее бельё, и целовал её в живот, а потом разделся сам. “Ого, какой ты”, — сказала она, увидев тебя во всей красе. А ты хотел только лечь на неё, как она сказала: “Нет, я не могу так.” “А пришла зачем?” “Нет-нет”, — она рассмеялась, — “по-обычному не могу. Я ж не дура, так и забеременеть можно”. “И что теперь?” “Не переживай,” — она наклонилась к тебе и прошептала что-то на ухо. Ты посмотрел на неё — как будто тебе стало противно. “В рот — допустим. А туда… Это ж как петухи на зоне.” Я затрясся. “Я же женщина”, — улыбнулась она и положила руку на твой “аппарат”, — “с женщинами так можно. Чтобы избежать неприятных последствий.” Ты улыбнулся. Она ласкала тебя своим ртом, алым, как у куртизанки, а ты запрокидывал голову довольно. Потом она намазала тебя чем-то, легла на живот, и ты сделал это. Вошёл, и двигался на ней, и стонал, и кровать скрипела, словно ножом надрезая мои уши… И всё закончилось. Я видел теперь, какой ты в любовном экстазе… Я никогда не забуду твоего лица… “Мог бы и не вытаскивать,” — сказала она, обернувшись, — “всё равно же так не опасно.” “Извини, привычка”, — сказал ты, и тогда я понял, что это далеко не первый твой раз. — “А так, оказывается, и правда можно. Я б и не узнал никогда, если б не ты.” “Несу культуру в массы,” — засмеялась она, одеваясь, и ты засмеялся вместе с ней, и поцеловал её... Ты пошёл провожать её обратно в город, а я вылез из шкафа, не в силах встать с колен, и подполз к твоей кровати. На ней было влажное пятно, которое ты оставил в момент высшего наслаждения в этом противоестественном совокуплении. Я наклонился к нему, втянул в себя его запах, прижался лицом к нему и лизнул. Что-то нашло на меня, и я принялся облизывать его, как будто не ел ничего сто лет. И я ласкал себя одной рукой, и входил в себя пальцами второй, представляя, что это ты, это ты входишь в меня, и изливаешься внутрь меня, наполняя целиком. Потом я собрал своё семя в кулак и смешал его с твоим. Размазал по твоей простыне, ровно в той же форме, что осталась после тебя… Потом я ушёл гулять, поел немытых абрикосов и свалился с дизентерией. Наказание, должен сказать, самое верное за мои прегрешения.

Январь 1985

На празднование Нового Года ты привёл Виточку. Все говорят, что она хороша, а кто-то сказал, что мы похожи с ней, как брат с сестрой… Ты смотришь на неё так, как я хотел бы, чтобы ты смотрел на меня. Но знаю, что не посмотришь, невзирая на нашу схожесть… Саша, Сашенька, милый мой, любимый, родной. Я никогда не дотронусь до тебя. Никогда не осмелюсь, не нарушу твоего покоя, не подвергну опасности нашу дружбу, что позволяет мне любоваться тобой каждый день, хоть это хождению по ножам подобно. Ты же, Сашенька, ты можешь делать со мной всё, что хочешь. Только скажи.

Июль 1985

Ты женишься сегодня. Вы знакомы меньше года. И подумать только, со мной-то ты знаком уже пять лет, но меня в ЗАГС не поведёшь никогда… Одеваюсь на твою свадьбу, и думаю ужасное: как мы с тобой в ЗАГСе стоим. Ты, серьёзный, в костюме и галстуке-бабочке. И я в галстуке-бабочке, только он у меня не на шее. А кроме него, и кроме фаты на моей голове, на мне ничего больше нет. Я весь перед тобой, как есть. Мы расписываемся, все кричат “Горько!”, и ты расстёгиваешь брюки, а я перед тобой встаю на колени, и целую тебя. А ты пахнешь мужеством, пахнешь своей природой, и наполняешь собою мой рот… И все вокруг продолжают кричать “Горько!” и хлопают в ладоши…

Март 1986

Видел вчера вас с Виточкой в универмаге в очереди… Она уже на внушительном сроке… Совсем скоро станешь отцом… Мы и сейчас-то почти не видимся, а там уж совсем пропадёшь. Она теперь несёт в себе твои гены, твоё потомство, и не могу не думать о том, как это произошло. Как вы сливались в одно, а в окно светила луна и занавески колыхал летний ветер… И ты отдал ей часть себя. Сашенька, как же я хочу получить немного тебя тоже… По твоей воле, а не так, как тогда, в Анапе… Хоть немного, хоть чуть-чуть… Хоть чего… Хочешь, выпью тебя, хочешь — туда приму, в то самое место… Ты представишь, что я — женщина, закроешь глаза… Можешь называть меня женским именем… А потом, ночью, снилось мне, знаешь, про туда. Снилось, что я в кровати, и в окно льётся лунный свет, а ты надо мной навис, обнажённый, и входишь туда, но не своим органом, а пальцем, одним, другим, несколькими, руку просовываешь, по запястье, по локоть, по плечо, а потом и голова твоя во мне исчезает, и тело, и ноги… И живот у меня теперь огромный, и я знаю, что ты там, весь во мне. Плаваешь внутри меня как рыбка, а я тебе рассказываю, что вокруг происходит, и ставлю тебе пластинки твоих любимых Bee Gees, и танцую с тобой. “How deep is your love?” — спросишь ты меня. И я отвечу: так глубока моя любовь, что я приму тебя целиком, Сашенька… Я проснулся и плакал. Слушал эту песню и плакал.

Октябрь 1987

Не видел тебя уже полгода, с отцовских похорон. А потом вы уехали в Иркутск. Так далеко, Сашенька, зачем же так далеко? Так мне тебя не хватает. Я получил твоё письмо. Не представляешь, как был рад. Хоть что-то теперь знаю. Рад был слышать, что вы устроились, и что тебе там больше нравится, чем в Москве. Но в Москве без тебя тоскливо. Зато с тех пор, как я тебя перестал видеть, и голова моя словно осмелела. И такое я о нас представляю, что потом на себя стыдно в зеркало смотреть. Представил, что ты прочёл все мои записи о тебе, и задал мне трёпку. Как отец в детстве. Достал ремень и выпорол — выпорол до беспамятства. А пока я лежу и не могу двинуться, ты мне руки ремнём связываешь, а потом входишь мне туда, входишь и входишь, пока не доходишь до самого конца… Думал, а в это время сам себя ремнём бил, как получалось, а потом снова бутылкой шампуня, туда…

Ноябрь 1987

Огурец лучше бутылки от шампуня.

Август 1988

Прости меня, Сашенька. Я был в Ленинграде, и там, раз меня никто не знает, решился, хоть и со страхом, сходить в сквер у Пушкинского театра. Ты не знаешь, конечно, но я слыхал, что там, как у нашего Большого, ходят такие же, как я. И был там мужчина, что звал меня с собой. Немного тебя напоминал фигурой, но постарше. Говорил очень вежливо, и голос такой, как у актёра. Обещал подарить мне “настоящую свободу”, если захочу… Так и не смог я пойти, Сашенька. Казалось, что изменяю тебе. И страшно. Вдруг он из милиции?

Январь 1989

Уже почти два года тебя не видел. Ты пишешь редко, и каждое письмо твоё — праздник. Но каждый раз ты спрашиваешь: “Когда же ты уже, Эдька, женишься?” Сашенька-Сашенька… Ведь я никакую женщину не полюблю. Никогда, слышишь?

Сентябрь 1990

Десять лет, как мы с тобой знакомы. А не видел я тебя три с половиной из них. И не только не перестаю думать о тебе, но и мысли мои всё грязней, всё мерзостней. Представляю, что валяюсь у твоих ног, нагой, а ты, отбросив все приличия, говоришь со мной матерщиной. Грубо говоришь, а мне нравится. Я, конечно, никогда от тебя таких слов не слышал раньше, но на днях сантехник приходил: на кухне трубы потекли. На тебя был похож чем-то, но вот такой, простой совсем мужик, без культуры общения… И я вдруг захотел, чтобы он меня завалил прямо там, и свой хуй запихнул силой мне в рот, а потом и в жопу… И покраснел я от стыда, но не от действий его в своей голове, а от того, что в мыслях тебе с ним изменил. И представил тебя на его месте, и всё вдруг стало правильней. Нет, конечно, это всё неправильно с начала и до конца, и не должно таких мыслей быть вообще, но никак, никак они меня не отпустят, вот уже десять лет. С того дня я каждую ночь представляю, как ты, в грязной одежде, потный, испачканный содержимым труб, грубо валишь меня на пол, рвёшь одежду на мне, бьешь меня ладонью наотмашь по щекам, по заду, и входишь своим хуем мне в рот, и в жопу, и кончаешь, заливая моё лицо, и заставляешь меня себя облизывать, со всей той грязью, что на тебе есть… Сашенька, я ведь и так готов… Готов выпить всё, что вышло из тебя, готов чистить языком твои ноги, до блеска вылизывать между пальчиками… Твой пот, серу из ушей, грязь утреннюю из глаз, и даже там, откуда ты испражняешься, я вычищу всё — только попроси. Настолько я люблю тебя, Сашенька.

Июль 1991

Мне снилось, что мы идём с тобой по лесу, держимся за руки, и вдруг ты злишься на меня за что-то, привязываешь меня к дереву, задом наружу, и уходишь. Проснулся в слезах от обиды и горя… А в голове вдруг мысли, мысли… Что ты возвращаешься с пучком крапивы, и хлещешь меня по голой жопе, и снова ты грубый со мной, как во всех последних моих наваждениях… Хлещешь меня ремнём, розгами, которые там же от дерева отрываешь… Обвязываешь верёвкой мой хуй и мои тестикулы, и тянешь её оттуда к шее, и вокруг неё затягиваешь так, что я дышу с трудом. А сам плюёшь мне на жопу и всовываешь туда свой хуй, а потом ещё палец туда же, и два, и три, и целую руку вместе со своим хуем. И говоришь мне, что я грязный, что я шваль, что я гнида, земляной червь… А это правда, Сашенька, всё так, и мне хорошо, мне сладко от твоих слов.

Октябрь 1992

Я не думал, что настанут времена, когда мне будет нечего есть. Я упал в обморок на лекции, прямо перед студентами. Ты явился мне, когда я был без сознания. Просто лежал со мной, целовал моё лицо, говорил мне, что любишь. А когда я падал, успел подумать, что это конец, и был рад. Думал, наконец закончится моё наваждение.

Декабрь 1993

Страшно говорить такое, но после кончины маман стало легче. Я теперь один. Одинокий тридцатилетний мужчина. Я решил, что нельзя поддаваться невзгодам. Езжу на оптовую базу за продуктами, чтобы дешевле выходило. Теперь получается питаться хорошо, разнообразно. Даже начал спортом заниматься. На одежду, правда, не хватает. Достал старые отцовские вещи. Они в приличном состоянии. Ношу их пока. А ты не пишешь больше совсем. Может, на марки и конверты денег нет? Я даже не знаю. Как там у вас в Сибири? Хуже, чем у нас, или получше? Я не так часто о тебе думаю теперь. Всё-таки жизненные трудности делают своё дело. Но если думаю, то только нежное. Как просыпаюсь рядом с тобой, как засыпаю. Как мы лежим на берегу тёплого моря рядом, и ты смотришь на меня и улыбаешься.

Февраль 1995

Наваждения вернулись с новой силой. Но знаешь, что меня спасает? Физика. Помнишь теорию о других вселенных? Слабая теория, по моему мнению, но хотелось бы до безумия, чтобы она оказалась правдой. Чтобы где-то был мир, где мы с тобой идём по жизни рука об руку, и чтобы то, о чём я думаю, не было бы криминальным, не было бы грязным… Представлял, что я с тобой, но тебя — двое. Два идентичных тебя ласкают меня в четыре руки. На одного из вас я сам сажусь, второй входит сзади, в то же место… И вы оба во мне двигаетесь, растягиваете меня, наполняете собой, льётесь в меня бесконечной рекой…

Май 1996

Звонила Виточка. Тебя больше нет. Ушёл в тридцать три, как Иисус. Может, всё же есть бог. И рай есть, и ад. Ты в раю сейчас, смотришь на меня, и осуждаешь, конечно. А я буду гореть в аду. Черти будут надо мной измываться. Может, это и к лучшему. Буду на своём месте, наконец. Но как же больно, Сашенька, как больно знать, что больше не увижу тебя никогда. Не знаю, как жить теперь… Наверное, и моя жизнь вместе с твоей оборвалась.

Май 1997

Снишься мне. Снишься каждый день. Снишься в таких снах, что стыдно просыпаться. А наяву всё ещё хуже, потому что тут уже не бессознательное, а самое что ни на есть осознанное. Из дома иногда стыдно выходить. Кажется, что прохожие могут в моих глазах прочитать, о чём я думаю. Но как можно думать о тебе такое, когда ты больше не с нами? Думать о твоих руках, блуждающих по моему телу, сжимающих так, что я задыхаюсь, проникающих везде, во все укромные места… Думать о твоих губах, горячих, сладких, целующих меня где можно, и где нельзя… Думать о твоих глазах, волосах, коже… Накажи меня, Сашенька, испепели меня молнией за мои грехи… Прикуй к скале под палящим солнцем, чтобы меня исклевали вороны… Растяни на дыбе… Распни на кресте… Я виноват перед тобой, Сашенька, так виноват…

***

      Всё-таки не надо было давать Андрюше читать мои записи. Как он смотрит на эти страницы, морщась… Что он теперь подумает про меня? Что я старый извращенец… А кто ты, Эдька, если не старый извращенец?       — Эдуард Альбертович, — Андрюша закрывает тетрадь и смотрит на меня, а в глазах его… жалость, что ли? — Я даже представить не мог…       Он придвигается ко мне, гладит по голове, по щекам, и обнимает. Я в шею ему утыкаюсь, а слёзы текут, текут сами…       — Эдуард Альбертович, — шепчет он, — вы не грязный, не ужасный, не мерзостный… Вы ничего из этого.       Отпустив меня, он встаёт передо мной на колени, берёт за руки и смотрит прямо в глаза.       — Вы так сильно и так красиво любили… Вы такой чистый и наивный порой… Ничего нет плохого ни в ваших мыслях, ни в том, что мы тут творим с вами в последний месяц. Мы же никому зла не делаем. Никуда это не выносим. Знаете, людям нужно иногда выплеснуть то, что в них копится. Кто-то водку глушит, а потом близких пиздит, а мы — вот так справляемся. Что лучше? Понимаете? Не плачьте, Эдуард Альбертович. Припасите слёзы для наших с вами развлечений.       Улыбаюсь, наконец. Он вытирает мои мокрые щёки, а я приглаживаю его каштановые вихры. Ему всего двадцать три, и он так красив… Я тону в его огромных глазах, и мне так хорошо, когда он своими сильными руками совершает с моим телом все те вещи, о которых я когда-то даже мечтать не мог…       — Спасибо, Андрюшенька. Ты такой молодой… А я такой… Поживший. Ты уверен, что тебе это всё нужно?       — Эдуард Альбертович, вы совсем не старый. Знаете, как сейчас говорят? Пятьдесят — это новые тридцать. И тело у вас шикарное. И лицо ваше мне очень нравится. Вам бы стиль поменять, постричься. Ещё и студентки за вами начнут бегать.       От подобной перспективы я начинаю так смеяться, что забываю, что только что плакал.       — Не хочу студенток.       — Меня хотите?       — Очень хочу тебя, Андрюшенька.       — Давайте сегодня будем без всего того, что мы обычно делаем. Без «Маэстро», без истязаний. Просто вы, я и нежность. А в следующий раз, если захотите, я вас и на дыбе растяну, и распну, и прикую к скале, и накажу любым другим способом, который вы выберете. Вы будете плакать от боли, а я буду называть вас самыми последними словами. Главное, чтобы вы никогда полностью не верили в то, что это — правда.       После страстных ласк и трепетных поцелуев я вхожу в него, такого юного, тонкого, безупречного, горячего, гостеприимного. Он стонет подо мной, наполняя всё моё тело ангельской музыкой… А потом мы лежим в горячей ванне, Андрюша устроился между моих ног, его голова — на моей груди.       — Где же мы дыбу найдём? — возобновляю наш разговор.       — Ммм, — он рисует пальцем круги на моём колене, — есть места специальные… Можно арендовать и прийти попользоваться.       — Прийти? Мы там будем не одни?       — Ну да, владельцы, наверное, там будут. Может, другие клиенты в соседней комнате…       От такого мне как-то не по себе. Вдруг вспоминаю, как давным-давно, в школе, смастерил табурет.       — А может, сами сделаем? — предлагаю ему.       — В смысле?       — Построим. У меня одна комната уже лет десять только хламом забита. Можно её расчистить и там поставить. И крест, и ещё что-нибудь.       — Это же сконструировать надо. А как?       — Сходи в библиотеку, Андрюшенька. Я уверен, в книгах об инквизиции хоть один чертёж, да найдётся.       — Хм… Вообще у меня руки очень хорошо подвешены, и с инструментом я могу работать, — он поворачивается ко мне и чмокает в нос. Его глаза полны энтузиазма. — Эдуард Альбертович, мы построим вам такую пыточную, что испанские инквизиторы будут от зависти в гробах вращаться.