Осторожно хрупкое

      Касания для кого-то вроде Дань Хэна никогда не были поддержкой, выражением чувств и привязанности. Это был холод металла наручников, сковывающих тонкие запястья; тяжелые удары мечом в незащищенные места; боль в груди: сердце и теле.       Дань Хэн считал себя до безумия глупым слабаком. Тем, кто закрылся в собственных боли и страхе, не разрешая более никому себя касаться. Тем, кто не умел доверять и не хотел этого. Ради собственной безопасности, которая впоследствии стала лишь его клеткой. Он чувствовал обрубленные за спиной крылья, которые, кажется, могли бы вырасти снова, но железные прутья его собственной внутренней тюрьмы не давали расти, опасаясь того, что новых сильных крыльев снова не станет. Дань Хэн даже не хотел пробовать взращивать в себе что-то новое. Лишь каждую секунду своей жизни сетовал на собственное отчаяние, мешавшее даже хотеть что-то менять.       Солнечный свет казался ему ослепляющим. Он любил его, но так боялся сгореть, что неосознанно заставлял то светиться меньше.       Дань Хэн любил, искренне любил Келуса: его улыбку, непосредственные и слегка наивные мысли, такие искренние слова — отражение чувств, жесты и каждый-каждый радостный проблеск в глазах. Любил, но просто не мог разрешить себе любить. Потому что полюбить — означает довериться, а доверять он боялся сильнее всего. Или думал так?       Каждая улыбка Келуса словно выжигала на сердце Дань Хэна тлеющие раны, и страх внутри разливался пульсирующей кровью. Потому что ничего — ничего, кроме крови и боли, — Дань Хэну знакомо не было.       Он не верил даже себе. Разве возможно верить другим?

***

      Келус остановился на пороге архива. За невидимой чертой, которую поставил себе сам, как маяк для того, чтобы все обдумать, прежде чем переступать.       В этом месте всегда стояла тишина, но сегодня она казалась невоообразимо густой и напряженной. Келус поднял взгляд: Дань Хэн сидел за столом, спина — прямая как струна, и лишь щелкание клавиш на клавиатуре разбавляло это безмолвное одиночество с толстым слоем занятости — ледяной корки поверх него.       В груди словно прокрутился острый нож — укол чего-то невыносимо печального и болезненного. Келус замялся, поднял руку, пощупал: нет ли крови? А затем решительно, будто коря себя за бездействие, шагнул внутрь. Тихо, почти неслышно, словно эта тишина должна стоять между ними, чтобы не дать сорваться, не выплеснуть наружу всю свою болезненную и обреченную любовь.       Келус осторожно уселся на край стола и вперил внимательный взгляд: в синяки под глазами, в поджатые губы, в напряженные плечи и холодный блеск в глазах. Во взгляд, смотревший в одну точку, хотя строчки на экране менялись с удивительной частотой.       Хотелось протянуть руку, коснуться, растопить лед и дать выйти наружу застывшему теплу. Но было так страшно обжечь.       Келус хорошо помнил ужас в глазах Дань Хэна, когда он решился по-дружески похлопать того по спине после миссии. Это не было агрессией, не было яростью или грустью. Это был настоящий, живой страх и реакция рефлексов уровня «бей или беги». Дань Хэн ничего не сказал тогда, но Келус сам все понял по его ледяным глазам и кривой улыбке, мол, посмотри, все со мной в порядке!       С тех пор Келус научился держать дистанцию. Любить на расстоянии и почти иссыхать от невозможности обнять, взять за руку и пообещать, что все будет хорошо. Все закончилось, с Келусом больше не будет больно. Но поверит ли в это Дань Хэн после всего? Келус не знал и не жаждал ответа, боясь услышать то, чего не хотел бы слышать никогда.       Даже когда затяжные взгляды участились и в них пожаром загорелось двусмыслие, даже когда по ночам в архиве они шептались об абсолютно откровенных вещах, которые не доверили бы никому, кроме друг друга, — Келус оставался «безопасным». Единственным, кто не брал.       — Снова засиделся, — на выдохе прошептал он и посмотрел на собственные руки, щедро посыпанные мозолями и шрамами. Они так хотели коснуться. Даже не обнять — заправить за ухо выбившуюся прядь, коснуться бледной шеи и просто почувствовать живой пульс. Чтобы не видеть, а чувствовать, что Дань Хэн живет. Что он здесь, рядом с ним, а не в тьме собственных воспоминаний и оков. Но Келус знал историю этих шрамов на душе, а потому просто не мог позволить себе что-то большее, чем просто добавить: — Ложись сегодня пораньше.       — Я скоро закончу, — отозвался Дань Хэн таким бледным и безжизненным голосом, что Келусу на секунду показалось, будто это его собственное воображение достраивает ответы его словам. Он глупо посмотрел на Дань Хэна, словно впервые услышал, как тот разговаривает, сморгнул и, наконец, выдохнул.       В эту секунду Дань Хэн бросил на Келуса забитый взгляд. Только он умел смотреть так, что выворачивало душу наизнанку.       Дань Хэн видел Келуса, и перед глазами словно фильмом всплывали кровавые картинки и ледяные стены Дома Кандалов. Келус любил, умел любить бережно и на расстоянии. И поначалу эта пустота между ними была щитом, но сейчас стала еще одной клеткой Дань Хэна.       Он видел, даже ощущал это желание прикоснуться, и внутри что-то кричало. За годы заточения и одиноких скитаний Дань Хэн привык, что касание — это оковы. Но Келус, сам того не подозревая, стал свободой, дав Дань Хэну самому просветить себе путь к отпущению, а не швырнув его силой туда, куда Келус решил бы сам его направить.       — Ну ладно, не буду мешать, — он взмахнул рукой как-то деланно беззаботно, отчего Дань Хэн будто на себе ощутил натянутые нервы. — Пойду проверю, что там заказала Март к ужину… Кажется, она говорила что-то про блины с Белобога…       Келус начал подниматься, действительно собираясь уйти, и внутри Дань Хэна словно сорвало последний рубильник.       Он не успел осознать, не успел даже на секунду подумать, когда мгновением развернулся на стуле и сомкнул на запястье Келуса холодные пальцы. Что-то будто ударило по голове — то ли воспоминание о том, как Дань Хэн пытался рывком остановить опускающийся на него меч, хватая противника за запястье, то ли осознание того, что… что именно все это значит.       На минуту они оба застыли, и, кажется, будто вечность прошла, прежде чем Келус позволил себе наконец-то дышать. Но Дань Хэн все равно не отпускал. Его хватка не была болезненной, но была твердой как сталь — это хватка того, кто был вынужден отвоевывать копьем каждую секунду собственной жизни. Кто готов был молиться, чтобы пожить еще хотя бы день в надежде, что однажды глухая ночь сменится пурпурным рассветом.       Он даже не подозревал, что самостоятельно разгонял зарево, боясь того, что оно окажется очередной иллюзией, скрывающей беспросветную тьму.       Но сейчас все было иначе.       — Дань Хэн… — Келус первым подал голос. Сухой, почти безжизненный: голос оцепенения и непонимания.       Вместо ответа Дань Хэн крепче стиснул запястья, бросил в глаза самый открытый из всех взглядов, которые только мог себе позволить и поднял чужие руки, опуская их на собственный затылок — в самую гущу темных волос, где его тело было наиболее чувствительным.       Судорожный выдох — и Дань Хэн уткнулся лбом в плечо Келуса, присевшего напротив него на колени. Уткнулся и впервые за всю жизнь позволил себе быть слабым без укоризны. Сглотнул и выдавил:       — Не уходи, — голос дрожал, срывался на шепот, но Дань Хэн не хотел останавливаться: — Тебе не нужно просить разрешения… оно у тебя есть. Всегда было.       Дань Хэн сам выстроил эту клетку. Сам не позволял никому не то что открывать, даже прикасаться к ней. И лишь сам он мог ее сломать. Собственными сильными руками.       Келус никогда бы не позволил себе улыбаться в такой момент — в этом жесте: в отчаянном признании и почти истеричном касании было куда больше печали, чем радости. Келус лишь крепче сомкнул пальцы — опору. Обещание того, что он не даст Дань Хэну рассыпаться. И прошептал:       — Я ни за что не уйду.