Иссохшие крылья

      Дотторе любил свою ассистентку. Какой бы она ни была.       Для него эти ощущения – это дикость. Это что-то чуждое. Это слабость, которая сыграет с ним злую шутку. Он это прекрасно знает, только вот ему уже всё равно. Он уже давно позабыл о человечности, а эти чувства – они как глоток свежего воздуха для живого мертвеца, гниющий среди своих проводов и металла. Крыша издавно сдвинута, эгоистичность на пределе. А любовь – это те чувства, которого Доктор раньше готов был лишится, но от кой сейчас не хочет избавляться.       Гнилая рука гладила крылья из костей своей ассистентки, когда-то имевшая человеческий облик. Но теперь вместо серо-голубых, похожие на непроглядный туман очей, были пустые, бездонные как пропасть глазницы. Вместо родных, пусть и мозолистых рук были костяные, длинные когти. Голова лысая, гладкая, на ней больше нет русых, золотистых, коротких волос с сединой. Отрафированная, словно череп с «нимбом» ангельским. И крылья.       И эти крылья...       На вид хрупкие, но жёсткие. Огромные, жуткие, величественные. Прекрасные. Даже лишившись человеческого облика, Иульяния была не менее божественна. Как настоящее произведение искусства в извращёном понятий гадкого Доктора. Ассистентка обвила его своим крылом, укрыв как одеяло, которое не может согреть и этак холодный труп. Тот с каким-то отчаянием прижался сильнее, хотя и не надеялся ощутить давно забытое тепло.       Часы тикали, пауки плели в мрачных уголках свои сети. А паутиная сеть Доктора, как ниточка ведущая к реальности – давно разорвана. Смерть приняла иную форму жизни, да нынче она казалась намного насыщенее, нежели серая и предсказуемая по своему жизнь. После смерти будто... Дышать легче стало?...       У Ульяны лёгкие превратились в полукости, а у Доктора так вообще ничего не осталось, кроме чёрных обрубков. Но дышать было всё равно легче.       Рука, страдающей сухой гангреной, потянулась к рёбрам ассистентки, ощупав, а потом погладив. Она не гнила в отличий от него. Она высохла. Из неё будто всю жидкость выжжали, оставив лишь кости и дееспособные органы. Дотторе даже и рад, что она не видит его ужасный вид. Страшно представить, как она отреагирует, завидев, как в его грудной клетке копашаться опарыши, поедая медленно его изнутри.       Темно. В лабораторий была кромешная тьма. Свет здесь не нужен, ведь зачем он, коль они и так ужасны? Тело Предвестника стало тюрьмой похуже любой настоящей. Это была карма за его готовность пойти по чужим головам, бросить всё ради одного. Это были знания. А теперь - сие она. Ассистентке пришлось, кажись, тоже платить за его грехи и за свою сущность. За цену правды. За то, что слишком много видела. Знала.       — Скажи... Что нибудь хоть... — прохрипел едва-ли Доктор, взглянув на неё высохшими глазами. Каждое слово давалась больно. Словно нож по сто раз вонзали в горло, разрезая сонные артерий. Зачем он это спросил? Она-ж говорить давно разучилась, пусть и сохранились обломки воспоминаний и куски здравого рассудка. Фраза звучала бесмысленно, будто младенец произнёс свои первые слова.       А она молчала. Ни звука не промолвила. Протянула лишь свою костлявую руку к его голове.       И стала гладить.