Mommy Issues

      Фраза «дела, а не слова» отражала ценности Седжуани в человеческих отношениях. Это не мешало ей, однако, таранить самообладание Квинн сексуальными откровениями. Будучи лучшим разведчиком Демасии, Квинн гордилась своими обострёнными чувствами в той же степени, с которой ненавидела их. Причина тому — Седжуани. Она пользовалась ими с непреклонностью танка: так перегружала её ощущениями, что Квинн не оставалось ничего, кроме двух мыслей — она любима и она желанна.       Сексуальность фраз крылась вовсе не в словах или интонации, а в том, что их произносила Седжуани. Никогда она не скажет что-то, если не будет уверена или не обдумает слово на протяжении трёх—четырёх недель. Поэтому, если Седжуани говорила: «Я весь день вспоминала, как часто ты дышишь мне в шею, когда кончаешь» или «к концу прелюдий я хочу, чтобы ты настолько намокла, чтобы тебя можно было выебать без смазки; я так не сделаю, конечно, — не хочу, чтобы моей Полярис было больно», или «не бойся задушить меня, Квинн: я хочу, чтобы ты кончила мне на язык», — Квинн ей верила, ох, как она верила. Каждому, драть Седжуани за ногу, слову.       Вера давалась легко, потому что скрытое красноречие Седжуани проявлялось и вне постели. С каждым месяцем отношений она всё чаще оказывала спонтанные вербальные знаки внимания. «Ты очень красиво уложила волосы» или «мне нравится тебя слушать», или «меня восхищает твоё усердие». Обычай дался Седжуани нелегко, но она не останавливалась. Квинн ценила это всей душой.       Такая честность требовала уязвимости и доверия, а Седжуани доверяла единицам. Пусть они знали друг друга уже почти двенадцать лет, встречались они меньше трёх, и Квинн видела, сколько труда Седжуани ежедневно прикладывала к тому, чтобы открыться и «позволить чувствам написаться на лице».       Осыпáть Квинн заботой и вниманием было для неё естественно, ибо Седжуани с рождения пеклась о других больше, чем о себе. Настоящая уязвимость началась с осознания, что Седжуани тоже заслуживала заботы и любви.       От заботы в быту, особенно при проживании на совместной площади, скрыться сложнее, потому привыкнуть к ней проще. С трудом Седжуани далось принять от Квинн первую похвалу и ласковое прозвище: вторая почти физически видела, как сомнения и недоверие сжирали Седжуани. Ещё тяжелее ей далась принимающая позиция в постели. Отвечать на поцелуи и позволять себя трогать было естественно, но вот принять две сокровенные мысли (она любима и она желанна) было незнакомо, неловко и страшно. Седжуани спокойно отдавала Квинн все свои силы и всё своё внимание, но искренне не понимала, как ей тоже могло быть позволено просто лечь и насладиться любовью.       Требовались терпение и время. Требовалась настойчивость со стороны Квинн, если не настоящая строгость, запрещавшая Седжуани даже подумать о себе единое плохое слово. У Квинн всего было в достатке. Седжуани в конце концов набралась смелости, чтобы не только отдать, но и попросить.       Поэтому, когда Седжуани в порыве чувств назвала Квинн «мамочкой», вторая остолбенела не из-за стыда или из глумливости, а из-за неожиданности и того, что Седжуани замерла, отвернулась к стенке, закрылась и сматерилась на родном языке. Вопреки первому впечатлению, Седжуани материлась на родном языке только в крайних случаях. Этот «Сва-а-а-аг!» был самым тихим, но самым гневным за всю историю их отношений.       Месяцы, если не годы прогресса грозили кануть в Бездну.       — Любовь моя, — начала Квинн, ощущая, как подступает тревога, — всё хорошо.       — Нет, не жалей меня! — зарычала Седжуани сквозь сжатые зубы. — Я знаю, что это было ужасно. Блять, я даже не знаю, почему оно случилось! Я терпеть Калкию не могу.       Квинн, между прочим, тоже не разбрасывалась словами, тем более столь сильными, как «люблю» и «ненавижу». Она никогда не думала, что в действительности возненавидит кого-то, и пока оставалась права. К Калкии она испытывала только жгучее, однозначное презрение и всепоглощающую жалость, ибо ненависть требовала уважения.       Квинн как-то осталась с ней наедине. Двух минут хватило, чтобы захотеть залезть на стенку, выцарапать себя из собственной кожи и пристрелить каргу. Седжуани провела наедине с ней годы.       Голая и напружиненная, зарыв руки в волосы у висков, Седжуани так сильно съёжилась, что шейный позвонок проступил горбом. Тихая гневная ругань всё чаще прерывалась неровным дыханием, и у Квинн сорвалось сердце. Седжуани редко плакала, даже если хотела, — ещё одно следствие вечного напряжения. Обычно она просто дрожала плечами и рычала.       — Седжуани, всё хорошо.       Квинн погладила её плечо. Накрыла её ладонь, мягко сомкнула вокруг неё пальцы. Седжуани не поддавалась.       — Неловко до одури, но хорошо. Посмотри на меня.       Седжуани выдохнула и позволила ей отнять руку от лица. Глаза покрасневшие и на мокром месте. Квинн запустила свободную руку в её волосы, ласково поскребла скальп. Поцеловала в скулу.       — Ты не стала худшим человеком в моих глазах.       Эти слова пришлись кстати — Седжуани выдохнула, расслабила плечи. Покосилась на Квинн, по пока не повернулась.       — Я всё ещё тебя люблю, — Квинн чмокнула её в висок. — Я всё ещё хочу быть с тобой вместе, — поцеловала в щёку. — Нет, я не считаю тебя отбросом общества, — провела пальцем по брови. — Я ничего не забыла?       Седжуани перестала хмуриться. Выдохнула. Пожевала губу.       — Госпожу Мэриан я люблю, но ебать не хочу, честное слово.       — Да, я так и поняла, Седжуани. Повернёшься ко мне или пока полежишь так?       Седжуани выдохнула. Вновь нахмурилась, пожевала губу и неловко, зажато повернулась на спину. Она держала руки у груди и ковыряла кутикулу. Квинн пересела поудобнее и взяла её и за вторую руку. Седжуани сама просила таким образом её останавливать, если она возвращалась к неосознанным самоповреждениям.       Ладони у Седжуани были мозолистые, широкие и тёплые. Они всегда как влитые ложились на талию и спину Квинн, идеально подходили для прогулок под руку и без труда вытаскивали людей из болот и из-под завалов. Негоже им кровоточить попусту.       — Ты так отреагировала, потому что…       — Да потому что это пиздец, Квинн.       — …не ожидала или потому что испугалась моей реакции?       Квинн легла рядом, подперев голову рукой, игнорируя самобичевания любимой. Седжуани смотрела вперёд, бегло косясь на неё. Она долго жевала губу и хмурилась, пока не выругалась и не ответила:       — Я пока не знаю. И то, и другое, наверное. Говорю, я не знаю, с чего вдруг вообще у меня это вырвалось.       У Квинн были мысли на этот счёт. Но она не знала, какие были адекватны, а какие лучше оставить на компетенцию того сексолога, к которой ходят Фиора с Вэйн. То была серьёзная femme fatale, которая, со слов Лоран, «из мёртвого затыки вытрясет». Одно Квинн знала наверняка: если что-то «вырвалось», то оно изрядно устало сидеть под замком. Просто «шансов на свободу» больше в определённой формулировке.       Квинн легко потыкала щёки и лоб Седжуани — это всегда заставляло её расслабить лицо.       — Раз это явно не тот кинк, который ни ты, ни я хотели бы попробовать, то… мы могли бы подобрать что-то, что… — Квинн нахмурилась, подбирая слово, — «отвечает» на тот же запрос?       — Э-эм… — Седжуани вздёрнула брови. — Я… не хочу облажаться, Квинн.       — Седжуани, мы как-то пережили факт, что я торчу от запаха твоих подмышек, разве нет?       — Потому что торчать с пота партнёра физиологически обоснованно! Мне твой тоже нравится!       — Оу-у-у, спасибо. Только ответь на вопрос, пожалуйста: мы пережили этот факт?       — Да.       — Ты смеялась надо мной?       — Нет! Ты чего, нет, конечно же!       — Тогда почему ты думаешь, что я буду смеяться над тобой?       Седжуани замолчала. Как-то так прошла давняя перепалка, после которого она пообещала больше говорить.       — Это, думаю, поможет, — сказала Седжуани. — Если ты меня пожуришь. Но… не сейчас. И не в ближайшие месяцы.       Фрейльордцы стереотипно были толстокожими и вечно колко смеялись друг над другом. Над страхами и неудачами смеяться стоило, ведь тогда они становились не страшны. Главное не переусердствовать. Такой менталитет не всегда располагал к полумерам.       Квинн была рада, что Седжуани обозначила хотя бы такой временной период, и очень гордилась ей.       — Хорошо. Можно я тебя поцелую?       Седжуани кивнула. Даже сама зарыла руку в волосы Квинн и прижала её к себе, когда та наклонилась. В поцелуе не было ничего сексуального, только довольство и чувства.       — Мне стыдно, что я сбила настроение, — призналась Седжуани, потеревшись лбом о лоб Квинн.       — Я тебя не виню, не вини и ты себя. Мне хорошо просто оттого, что мы наконец-то вместе проводим время. Пойдём в душ вместе или тебе хочется простора?       — Вместе.       Квинн облегчённо выдохнула. Седжуани всё ещё смущалась в худшем значении этого слова, но не закрылась полностью.       Купание прошло в совместной заботе и эффективно, без свойственной после секса ленности. Седжуани поменяла постельное бельё, а Квинн проверила, всё ли было в достатке у Щетинки и Вэлора. Они оба посмотрели на неё с недоумением, будто совершенно не ожидали увидеть её до утра.       Щетинка, впрочем, быстро прогнал недоумение, лизнул её колено и, повиливая хвостиком, зацокал на второй этаж, чтобы лечь в их ногах. Вэлор спал то с ними, то один, в зависимости от настроения. Сегодня он отказался от протянутой руки, но долго вглядывался ей в лицо.       — Чего ты? — ласково спросила она. Вэлору перевалило за шестнадцать, но он не потерял в своей экспрессивности. Вэлор подошёл к ней и махнул клювом. Так он подзывал её ближе. Когда она подошла, то он дотянулся до её головы, клювом перебирая пряди. — Всё хорошо, не волнуйся.       Вэлор её пару раз ласково перебрал её волосы. Подозрительно прищурился. Выдохнул и дважды клацнул клювом.       Квинн поцеловала его в макушку, посадила в клетку и поправила полог. Когда Вэлор проснётся, он сам сможет открыть дверь и выйти.       В комнате Седжуани, начесав Щетинку, не отказалась от объятий — ещё один добрый знак. Она поцеловала Квинн, пожелала ей спокойной ночи и закрыла глаза.       Привыкая к темноте и слыша посапывания Щетинки, Квинн смотрела на глубокий шрам на лице Седжуани и держала её за мозолистую руку. Та хмурилась даже засыпая и ещё некоторое время, когда уже спала.       Седжуани жила так, будто каждый миг нужно было заслужить. Будто любовь могли отнять. Она так резко отшатнулась, будто в самом деле верила, что Квинн её возненавидит.       Неспокойное сердце щемило.

***

      Следующие два дня проходили в неловкости. Это раздражало Седжуани — у них с Квинн были капризные графики и не самые безопасные работы, и тратить драгоценные минуты на стыд было глупо. Квинн была умнейшем человеком, которого она знала, — Квинн не стыдилась и искренне держала себя так, будто ничего не случилось. Неловкость и стыд шли от самой Седжуани. Было приятно лучше осознавать свои чувства, эмоции и мысли, но не то чтобы это сильно продвигало решение вопроса. Это точно не усугубляло положение дел, да, — Седжуани уже несколько лет не кричала и не поднимала руку на дорогих сердцу людей. Но натуре тарана внутри хотелось решений проблемы сей же час. Напоминать себе, что промедление не делает её хуже, приходилось постоянно, и это выматывало.       В свободное от заботы о Вэлоре время Квинн что-то читала. Щетинка был рад лечь ей на колени и дрыхнуть (понимаемо), да Седжуани вытащила их всех на прогулку. Измученное тело не терпело херни, и в изнурительной «выгулке» Седжуани надеялась стрясти с себя стыд и неловкость.       Они жили на удобнейшем почти-отшибе, где Квинн не перегружал городской шум, а Седжуани всё ещё могла сравнительно быстро добираться и до Хоукстоуна, и до Увендейла при поступлении срочного вызова. В идеальные дни они ходили в походы на недели вне зависимости от времени года. Квинн была превосходной выживальщицей ещё до поступления на службу, и чувствовала себя куда приятнее в глухой тайге, чем в столице-мегаполисе. Фрельйорд отрочества Седжуани восстанавливался после гражданской войны, потому разница между городом и тундрой была невелика. Ей были безразличны и шум города, и порядок природы. Щетинке, однако, нравилось на природе. Квинн и Вэлору тоже. Поэтому — природа так природа.       Вэлор летел впереди. Сегодня он был в игривом настроении, потому дразнил Щетинку. Седжуани раньше думала, что в их беспорядочных догонялках вóда только Щетинка, но после недель наблюдений поняла, что они скорее выбирали ориентир, до которого бежали наперегонки. Как они, будучи разными животными, понимали друг друга, Седжуани не знала, впрочем, не удивлялась. Они оба были умницами.       — Что читаешь, Полярис? — спросила Седжуани, когда они уже достаточно намолчали. Это беспокоило. Обычно Квинн сразу рассказывала, что нового или старого удостаивалось её внимания.       Квинн ответила не сразу, будто размышляя, что именно стоит рассказать. Странно.       — Да так. Психологический бубнёж.       — О, — Седжуани вздёрнула брови.       Вдвойне странно. Квинн не любила психологов. Понимала их нужность, сама посещала стационарного психиатра в части, но всё равно не любила, как любой другой человек не любил ЛОРа или гинеколога, или просто врача в целом. Что она любила, так это читать о концептах, стереотипах и типажах. Это было полезно для более эффективного изучения иностранных языков, внедрения в тыл противника и собственного интереса.       Калеб, из рассказов Квинн, много писал и вёл D&D кампанию, пока был жив, и тоже зачитывался подобным, дабы «отточить своё мастерство и прикола ради». Квинн с улыбкой рассказывала, как он постоянно и вслух жаловался на «нагромождение» терминов, но методично всё подписывал. Это приводило к тому, что статью на пятнадцать страниц он читал более трёх месяцев.       Суть была в том, что Квинн не молчала о таких находках. Она зачитывалась и, вежливо спросив у Седжуани разрешения (риторического, потому что Седжуани была рада её слушать), выдавала подробный пересказ.       — О чём?       — Об архетипах в табуированных сферах человеческой жизни.       Седжуани нахмурилась. Тема звучала, как нечто, что должно было заинтересовать и восхитить Квинн. Втройне странно, что она рассказала об этом только после вопроса.       — В сексе что ли?       — В том числе. Знаешь доктора, к которой ходят Шона и Фиора?       Фиора и Седжуани не были близкими друзьями, но именно она в какой-то момент схватила Седжуани за плечи и сказала: «Мёф, Квинн искренне не поймёт, пока ты не скажешь ей в лоб. Не потому что она глупая или контекст не может считать, а потому что она искренне не верит, когда дело касается неё самой». Всё вышло не идеально и не с первого раза, но вышло. И продолжало выходить. Седжуани хотела в это верить.       Фиора и Шона ходили на парную терапию к сексологу. Она не знала подробностей. Надо и надо, лишь бы помогало.       — Которая Евангелина?       — Эвелин. Эвелин О’Брайан. У неё докторская степень, как оказалось.       — Ух ты ж. В Демасии?       — Ага.       — Чудище.       Демасия кичилась своими докторами — ступенью высшего образования, не врачами. Увы, на практике докторскую степень получали преимущественно те, кто мог позволить её купить. Седжуани не узнала фамилию, да Квинн сказала бы, будь она из богачей.       — Так вот, как раз её статью я и читаю. Она… не то, что я представляла.       — Ты мозгоправов не любишь. Она хороша, получается?       — Не то чтобы не люблю… но да, она пишет… лаконично, при этом понятно, но без снисходительности. Я ожидала сальностей и всезнайства, но она очень профессиональна и честна. Читая, ты чувствуешь, что она наслаждается своей работой.       Седжуани, видимо, начинала уставать, потому что свела звёзды только сейчас: Квинн разбиралась с её оговоркой.       — Ты не обязана тратить свой дембель на то, чтобы разобраться с моей башкой.       — Я знаю, — Квинн взяла её за руку. У Седжуани не было ни сил, ни желания отказываться. — Я и не разбираюсь: я люблю твою голову и всё, что в ней происходит.       Седжуани ощутила укол в рёбра, прямо под сердцем, и крепче сжала руку Квинн. Она почти ничего не ощущала (слишком часто отмораживала и мозолила ладони), но тепло и крепость пальцев Квинн узнавала безоговорочно.       — Нашла, что искала?       — Я бы сказала, что да. Дело за малым, но я себе голову сломала. Так что спасибо, что вытащила меня.       Квинн поцеловала её в щёку. Седжуани поджала губы.       Они разговорились и проходили почти семь часов.       Пусть они следовали привычному щадящему пути, где практически не приходилось карабкаться или переходить реки, сама продолжительность прогулки приятно гудела в мышцах.       Бытовые дела заняли их: сполоснуться, позаботиться о животинках, приготовить ужин, спланировать досуг. Сегодняшний вечер они не обговаривали: возможно, Квинн захочет почитать вслух, а может, предложит посмотреть какой-то старый Демасийский мультфильм. Скорее всего она спросит, что хочет она. Седжуани думала о том, чтобы осилить ещё один сезон «Звёздных Защитников» или, если появится настроение, показать Квинн Фрельйордский скетчком своего детства — от неё всё ускользал предлог его пересмотреть.       Обычно мелкие бытовые мысли утомляли Седжуани. Сейчас она была им благодарна — ловила их, как снежинки в метель. Стоило отвлечься, как хотелось убиться головой о стену.       Седжуани закрыла глаза, вздохнула. Вспомнила, где она есть: в ванной, в руке щётка, а в голове намерение почистить зубы. Хорошо подумать, как у Щетинки, благодаря опыту, теперь здоровые зубы, а у Вэлора блестящий клюв. Или о том, как с чистыми зубами жить приятнее: они не болят и не кажутся «тяжёлыми», а ещё Квинн ловко скользит по ним языком.       Любая мелочь — всё лучше тяжёлого нечто, которое стягивало нутро под самой глоткой. Седжуани знала стыд. Он показывал, что внутри неё было что-то хорошее и достойное, возможно, даже похожее на душу. Что-то, что отделяло «плохое» от «хорошего».       Проблема только в том, что он перерабатывал и бил по своим. Седжуани понимала, что не произошло ничего плохого, но он не уходил. Будь она младше, винила бы людей вокруг. Теперь она не винила никого — старалась, по крайней мере. От вины ведь лучше не станет.       Седжуани умылась ледяной водой. Намазала на щётку больше пасты, чем нужно. Принялась за чистку. Методично и скучно. Оно почти убаюкивало.       Квинн постучала. Седжуани заморгала и замычала что-то, по её надеждам, одобрительное.       Квинн её поняла: открыла дверь.       — О, ты занята.       Последовала цепь мычаний: «порядок, я тебя слушаю». Квинн как-то разобрала её. Видимо, сказывался опыт общения с Вэлором.       — Я подожду, — Квинн облокотилась на косяк, наклонив голову.       И улыбнулась.       Седжуани стояла в домашнем: убитой и растянутой футболке, грязной после приготовления соуса и въевшимися пятнами от чая, кофе и цикория, и в спортивных штанах старше Щетинки, колени которых она залатывала раза три. Квинн смотрела на неё так, будто видела перед собой королеву.       Седжуани зарделась, но не отвернулась. Стыд рассыпался. Она угонит танк прямо из Демасийского министерства обороны, если Квинн сейчас её попросит.       Во многом потому что знает, что Квинн никогда так её не подставит. Квинн воплощала собой заботу, самоотверженность и волю. Седжуани её защитит.       Потому она наверняка расстроится, если Седжуани что-то пропустит в своей зубной рутине. Ох, она не могла длиться мучительнее.       Наконец Седжуани прополоскала и вытерла рот. Глаза Квинн, неотрывно наблюдавшие, светились.       — Ты что-то задумала, — поняла Седжуани.       — Не настораживайся так.       Мягкость шёпота Квинн обволокла Седжуани. Она не шутила об угоне танка. Духи, блять, она ни разу не шутила!       Квинн шагнула к ней с изяществом рыси и взяла за руку. Вторую ладонь она приложила к её спине, с правом хозяйки провела ей от поясницы по лопатке к плечу. Не касание — одновременно заземление и дурман. Седжуани ощутила дыхание Квинн на челюсти, ухе и шее одновременно и вспомнила, что может видеть её в отражении зеркала.       Седжуани сначала увидела, а потом ощутила, как Квинн, прикусив кожу у челюсти, поцеловала её:       — Знаешь, Седжуани, а ведь существует слово «мэм», — и встретила её взгляд в отражении.       — «Мэм»? — она не только почувствовала жар, но и увидела, как он расползается по её лицу.       — Мгм, — Квинн была мягка и заворожена: Седжуани видела это по её взгляду. — Оно женственно и имеет ту же фонему, при этом оно всё ещё выстраивает чёткую иерархию. Я даже разочарована, что не подумала о нём раньше. Что скажешь?       Седжуани перехватила руку Квинн — та ответила, погладив большим пальцем тыльную сторону ладони. Голос вышел ровный, пусть несколько хриплый:       — Оно подойдёт.       Квинн усмехнулась. Сместила ладонь с плеча на затылок — Седжуани наслаждалась тем, как она перебирала её волосы и массировала скальп, и слегка повернула голову, чтобы видеть Квинн не в отражении. Она томно прошептала:       — Оно подойдёт…       Низ живота свело — приятно, вязко и горячо. Седжуани была бы рада поддаться слабости в коленях, но сначала стоило донести Квинн до спальни.       — Оно подойдёт, мэм.       Квинн подняла к губам её ладонь и поцеловала. Обожание лучилось в её янтарном взгляде.       Седжуани не шутила.