мальчики не плачут

школе Хокинса Джонатан Байерс был пустым местом. Это не гипербола. Когда он проходил по коридору, взгляды скользили сквозь него, как сквозь грязное стекло. Дешевая поношенная одежда, стоптанные кеды, вечно опущенная голова и спутанные темные волосы, за которыми он пытался спрятаться от мира. Он был тенью, но тени хотя бы не трогают. Джонатана трогали. Часто и больно. В его ланч-боксе никогда не было нормальной еды — только хлеб, который Джойс заворачивала в салфетку, да иногда яблоко, если удавалось стащить на рынке. Он знал, как пахнет дешевое мыло, которым стирают форму, потому что этой химической отдушкой пропахло всё его тело. Он знал, как холодно бывает в доме, когда Лонни, напившись, забывал заплатить за газ, и они с Уиллом спали в обнимку под двумя одеялами, слушая, как мать плачет на кухне. Но больше всего он знал, как пахнет страх. Собственный. Кислый, металлический, застревающий в горле. Хулиганы не сразу обратили на него внимание. Сначала он был просто странным. Потом, когда в седьмом классе кто-то из девчонок нашел в его шкафчике рисунок — портрет мальчика из параллельного класса, красивый, с кудрявыми волосами, прорисованный с пугающей нежностью — всё изменилось. «Байерс — педик!» Это слово прилипло к нему, как жвачка к подошве. Его не смыть, не отодрать. Оно въелось в кожу. Томми, вечный инициатор всего дерьма в школе, первым начал открытую травлю. Он был широкоплечим, тупым и злым ровно настолько, чтобы быть опасным. А за ним стоял Стив Харрингтон. Стив Харрингтон был другим. Томми орал, брызгая слюной, а Стив просто смотрел. Холодно, оценивающе, свысока. Он был королем школы, и королям не обязательно марать руки — достаточно одного кивка, одной усмешки, чтобы свора набросилась. Джонатан ненавидел его сильнее, чем Томми. Томми был предсказуем — тупая сила, которую можно перетерпеть. Стив был загадкой. Иногда Джонатан ловил на себе его взгляд — долгий, странный, будто Стив пытался разгадать какой-то ребус. А в следующую секунду этот взгляд становился ледяным, и Стив отворачивался, будто ничего не случилось. Первый раз Стив ударил его сам, без Томми. Коридор, перемена, Джонатан нес стопку книг в библиотеку. Кэрол, визгливая блондинка из свиты Харрингтона, специально подставила ногу. Джонатан споткнулся, книги полетели на пол, и он сам едва удержался, врезавшись плечом в Стива. — Эй, Байерс, ты слепой? — Стив развернул его за плечо. Резко, больно, пальцы впились в ключицу. Джонатан дернулся, вырываясь. Его руки были холодными, влажными от пота, но он заставил себя посмотреть в эти идеальные карие глаза. — Руки убрал, Харрингтон. Стив усмехнулся. Но усмешка вышла кривой. А потом кулак врезался в солнечное сплетение — коротко, зло, профессионально. Джонатан согнулся пополам, ловя воздух ртом, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Перед глазами поплыли разноцветные круги. — Извинись, — процедил Стив откуда-то сверху. Джонатан поднял голову. В глазах стояли слезы — не от боли, от бессильной ярости. Но он не позволил им скатиться. Он смотрел на Стива с такой концентрированной ненавистью, что, наверное, мог бы прожечь дыру. Стив моргнул. На секунду в его лице мелькнуло что-то странное — может, растерянность, может, удивление. А потом он пнул сумку Джонатана, и дешевые тетради, огрызки карандашей, затертая до дыр обложка «Повелителя мух» разлетелись по грязному полу. Толпа засмеялась. Стив развернулся и ушел, не оглядываясь. Джонатан собирал вещи молча. Руки дрожали. Кто-то наступил на его рисунок — портрет Уилла, который он носил с собой, чтобы показывать брату, как у него получается. На чистой бумаге остался грязный след подошвы. В тот вечер Лонни снова напился. Он орал на Джойс за то, что ужин холодный, швырнул тарелку об стену, и осколки посыпались на пол, как конфетти. Джонатан заслонил собой Уилла, прижимая его к груди, чувствуя, как маленькое тело дрожит. — Не бойся, — шептал он в пахнущие шампунем волосы брата. — Я здесь. Я не дам тебя в обиду. Он врал. Он сам не мог защитить даже себя. Ночью, когда все уснули, Джонатан сидел в ванной при свете одной свечи (электричество опять отключили) и смотрел на свое запястье. Там уже был старый шрам — тонкая белая линия, почти незаметная. Он провел по ней пальцем, вспоминая холод металла и странное облегчение, которое приходило вместе с болью. Мама не должна узнать. Уилл не должен видеть. Он справлялся сам. «Мальчики не плачут», — сказал ему Лонни однажды, когда Джонатан разбил колено в кровь, а отец просто прошел мимо. Джонатан не плакал. Он резал.

***

Хулиганы затащили после школы

Это случилось в октябре, когда листья уже облетели, а первый снег еще не выпал. Серая, промозглая хмарь висела над Хокинсом, как предчувствие беды. Джонатан задержался в фотолаборатории — мистер Хаусман разрешал ему проявлять пленки после уроков. Это было единственное место в школе, где он чувствовал себя в безопасности. Красный свет, запах проявителя, тишина, нарушаемая только шипением воды в кюветах. Здесь он мог быть собой. Он не заметил, как пролетело время. Когда вышел из школы, было уже темно. Фонари горели через один, создавая длинные, искаженные тени. Они ждали его за углом спортзала. Четверо. Нет, пятеро. Джонатан не успел сосчитать — удар по затылку сбил с ног, и мир раскололся на миллион осколков. Чьи-то руки вцепились в куртку, потащили куда-то, волоком по гравию, по мокрой траве, к старым гаражам за школой. — Смотрите, педик наш выполз, — голос Томми, узнаваемый, пьяный от собственной власти. — Долго ты от нас бегал, Байерс? Джонатан пытался встать, но чей-то ботинок припечатал его лицо к земле. Во рту появился привкус крови и грязи. — Что вы хотите? — прохрипел он. — Хотим посмотреть, какой ты на самом деле, — Томми присел на корточки, схватил его за волосы, заставляя поднять голову. В тусклом свете дальнего фонаря его лицо казалось маской из кошмара. — Правда, что ты дрочишь на парней? Или только рисуешь их, как девчонка? Джонатан молчал, глядя в сторону. Он знал это правило — не реагировать, не показывать страх, не доставлять им удовольствия. — Молчишь? — Томми ударил его по лицу тыльной стороной ладони. — Ничего, мы заставим тебя говорить. Они затащили его в один из гаражей. Там пахло бензином, ржавчиной и крысиным пометом. Кто-то включил фонарик, и тонкий луч уперся Джонатану в лицо, ослепляя. — Раздевайте его, — скомандовал Томми. Джонатан дернулся, пытаясь вырваться, но их было слишком много. Кулаки, локти, колени — они били куда попало, методично, с утробным удовольствием. Когда он перестал сопротивляться, потому что силы кончились, а кричать было бесполезно — кто услышит в этом заброшенном месте? — они просто продолжили. Куртка, рубашка, футболка — всё полетело на грязный пол. Холодный воздух обжег кожу, и Джонатан сжался, пытаясь прикрыться, но ему развели руки в стороны. — Смотрите, тощий, как дохляк, — засмеялся кто-то. — И шрамы у него на руках. Смотрите, порезанный псих! — Может, он себе еще и член отрезал? — новый взрыв смеха. Джонатан зажмурился. Он ушел внутрь себя, туда, где было темно и тихо, где не было их голосов, их рук, их дыхания. Он представлял Уилла. Маленького, смешного, с его картонной короной и верой в чудеса. Ради Уилла он должен был выжить. Ради Уилла он должен был стерпеть. — А ну, дайте спички. Треск коробка. Запах серы. — Посмотрим, как заговоришь, когда припечет. Первая спичка коснулась предплечья. Джонатан дернулся, стиснул зубы до скрежета, но не издал ни звука. Вторая — выше, ближе к локтю. Запах паленой кожи смешался с бензином. Третья — и он зашипел сквозь зубы, но сдержал крик. — Упорный, гад, — удивился кто-то. — Может, просто выебем его и дело с концом? Тишина. Потом голос Томми: — А давайте. Чего мелочиться? Пусть знает, что педиков никто не любит. Джонатан открыл глаза. В луче фонарика он увидел их лица — молодые, красивые, жестокие. И ни капли сомнения. Для них это была просто игра. Забава. Способ убить скуку субботнего вечера. Они держали его по очереди. Томми был первым. Джонатан смотрел в потолок, на проржавевшую балку, и считал про себя. Раз, два, три, четыре… Он чувствовал боль, унижение, грязь, но где-то глубоко внутри что-то важное, что делало его Джонатаном Байерсом, свернулось в тугой комок и замерло. Если не двигаться, не думать, не чувствовать — это происходит не с тобой. Это просто тело. Просто мясо. Когда всё закончилось, они ушли. Бросили его на холодном бетоне, как сломанную игрушку. Джонатан лежал долго. Смотрел в потолок. Потом, когда ноги начали подчиняться, он нашарил в темноте свою одежду, оделся, не чувствуя пальцев. Вышел из гаража. Ноги сами принесли его к пруду за лесом. Он сел на берегу, глядя на черную воду, и просидел так до рассвета. Он не плакал. Мальчики не плачут.

***

На них синими глазами смотрит

После того случая Джонатан перестал существовать. Он ходил в школу, потому что надо. Сидел на уроках, потому что мать ждала, что он получит аттестат. Помогал по дому, потому что Уилл должен был видеть, что жизнь продолжается. Но внутри него ничего не было. Пустота. Черная, холодная, бездонная. Она заполнила все уголки, куда раньше прятались боль, обида, надежда. Теперь там было только эхо. Он перестал рисовать. Карандаши лежали в старом пенале, нетронутые. Фотоаппарат, его гордость, дешевый «Кодак», купленный на деньги, которые он заработал, разгружая ящики в супермаркете, пылился на полке. Зачем снимать мир, если в этом мире нет ничего, кроме боли? Уилл замечал. Маленький, чуткий Уилл, который всегда смотрел на брата снизу вверх с обожанием, теперь смотрел с тревогой. — Джонатан, ты почему не ешь? — спрашивал он за ужином. — Не голоден. — Джонатан, хочешь, я покажу тебе свой новый рисунок? Я нарисовал дракона! — Потом, Уилл. — Джонатан, можно я посплю с тобой сегодня? Мне страшно. — Спи. Он позволял Уиллу прижиматься к себе, гладил по голове механическими движениями, но сам не чувствовал тепла. Оно ушло. Всё ушло. В школе он стал невидимкой еще более искусной. Научился сливаться со стенами, проходить так, чтобы его не замечали. Но Томми замечал всегда. И его компания. — Байерс! — окликнули его в коридоре. — Эй, педик, иди сюда. Джонатан не остановился. Тогда кто-то схватил его за рюкзак, дернул назад. Он пошатнулся, но устоял, развернувшись лицом к обидчикам. В глазах — пустота. Ни страха, ни злости, ничего. — Чего тебе? — спросил он ровно. Томми опешил на секунду. Он привык к другой реакции — к страху, к попыткам убежать, к мольбам. А этот смотрел сквозь него, как сквозь стекло. — Ты че, оборзел? — Томми шагнул вперед, замахиваясь. — Бей, — сказал Джонатан. — Мне все равно. Томми замер с поднятой рукой. За его спиной перешептывались. Кто-то хихикнул, но нервно. Ситуация выходила из-под контроля — жертва не играла по правилам. — Ты псих, Байерс, — выплюнул Томми, опуская руку. — Иди ты. Он толкнул Джонатана в плечо и ушел, уводя свою свиту. Джонатан стоял посреди коридора, глядя им вслед. Мимо проходили ученики, обтекали его, как воду. И только один человек остановился на секунду, встретившись с ним взглядом. Стив Харрингтон. Он стоял у питьевого фонтанчика, сжимая в руках бейсбольную кепку, и смотрел на Джонатана. В его глазах не было насмешки. Там было что-то другое — может, любопытство, может, тревога, может, что-то, о чем сам Стив не догадывался. Джонатан посмотрел на него. Один миг. А потом отвернулся и пошел дальше, в пустоту. В тот вечер он снова сидел в ванной с лезвием от точилки. Провел по запястью — тонкая красная линия, капли на кафель. И еще. И еще. Боль отрезвляла, возвращала в реальность, напоминала, что он еще жив. Он смотрел на кровь и думал о том, что, наверное, так и должно быть. Он странный. Он любит рисовать мальчиков. Он нищий. Он сломанный. У него нет будущего. Есть только эта ванная, это лезвие и тишина, которую нарушает только стук капель. Мама постучала в дверь. — Джонатан, ты там долго? Уиллу нужно в туалет. — Сейчас, мам. Он быстро замотал руку старым бинтом, натянул рукав свитера, улыбнулся своему отражению в запотевшем зеркале. Улыбка вышла жуткой. — Все нормально, — сказал он вслух. — Все хорошо. Мальчики не плачут. Мальчики терпят. Мальчики умирают понемногу каждый день, но продолжают улыбаться, чтобы не расстраивать маму.

***

Ты бей и издевайся

Февраль выдался ледяным. Ветер продувал насквозь даже в несколько слоев одежды, а у Джонатана этих слоев не было. Старая куртка, доставшаяся от кого-то из маминых знакомых, грела плохо, но лучше, чем ничего. Он шел из школы, сокращая путь через переулки. Там было темно, скользко, зато быстро. Дома ждал Уилл, который опять кашлял — сырость в их доме делала свое дело, легкие у брата были слабые. Нужно было проверить, принял ли он лекарство, которое выписал врач и на которое у Джойс едва хватило денег. Он не услышал, как они подошли. Просто вдруг чьи-то руки схватили его сзади, зажали рот, потащили в сторону, за гаражи. Он рванулся, но их было трое. Крупных, тяжелых, пахнущих перегаром и дешевым табаком. — Тихо, тихо, красавчик, — прошептал кто-то на ухо, обдавая вонючим дыханием. — Давно мы за тобой следим. Джонатан узнал их. Не школьники. Взрослые парни, может, лет двадцати, из тех, что тусуются у круглосуточного магазина, пьют дешевое пиво и ищут приключений на одно место. — Слышь, пацан, говорят, ты по мальчикам? — спросил тот, что держал его за волосы, запрокидывая голову. — Это правда? Джонатан молчал, глядя в серое февральское небо. Ему было все равно. Пустота внутри стала такой огромной, что новые удары, новая боль уже не достигали цели. Они просто проваливались в черную дыру и исчезали. — Молчит, — хмыкнул второй. — Гордый. Щас мы из него гордость выбьем. Его повалили на землю. Кто-то сел сверху, придавив коленом грудь, так что стало трудно дышать. Чьи-то руки рвали одежду, шарили по телу, сжимали там, где не нужно. Джонатан закрыл глаза. Снова. Опять. Это никогда не кончится. — Слышь, может, в гараж затащим? — предложил третий. — Холодно тут. — Похер, давай быстрее. Он чувствовал их пальцы, слюну, пот. Чувствовал, как унижение разъедает последние остатки человеческого достоинства. И вдруг — резкий, злой крик откуда-то со стороны. — ЭЙ! А НУ ПОШЛИ ВОН, УРОДЫ! Тяжесть на груди исчезла. Джонатан приподнялся на локтях, щурясь от яркого света фар. Рядом визжали тормоза, хлопали дверцы. Чья-то машина. Красный «БМВ». Он узнал ее. Все в школе знали эту машину. Стив Харрингтон вылетел из-за руля, размахивая бейсбольной битой, и орал так, что, наверное, в соседнем городе было слышно. — Я сказал, валите, пока я вам головы не поразбивал! Трое парней, матерясь и сплевывая, отступали к стене. Один попытался огрызнуться, но Стив замахнулся битой с такой яростью, что тот отшатнулся. — Псих! — выкрикнул кто-то из них. — Пошли, связываться с долбаным школьником… — ВАЛИТЕ, Я СКАЗАЛ! Они ушли, растворяясь в темноте переулка. Стив стоял, тяжело дыша, сжимая биту побелевшими пальцами. Потом обернулся. Джонатан сидел на земле, прислонившись спиной к холодной стене гаража. Штаны спущены, куртка разорвана, на шее — красные следы пальцев, которые душили. Он смотрел на Сита пустыми глазами и даже не пытался прикрыться. — Байерс… — Стив шагнул к нему. Протянул руку. Джонатан дернулся. Это был не просто испуг. Это была реакция сломанного животного, которое ждет только нового удара. Он вжался в стену, выставив перед собой дрожащие руки, и смотрел на Стива с таким ужасом, будто перед ним был не спаситель, а палач. — Не трогай, — выдохнул он. — Не трогай меня… пожалуйста… Голос сорвался на хрип. Он не просил. Он умолял. Стив замер, как вкопанный. Он медленно поднял руки вверх, показывая, что они пусты. — Я не трону, — сказал он тихо, очень тихо, наверное, впервые в жизни говоря так с кем-то. — Я просто хочу помочь. Можно? Джонатан молчал. Смотрел сквозь него. Мелкая дрожь сотрясала все тело, зубы выбивали дробь. Стив видел это. Видел и шрамы на запястьях, выглядывающие из-под порванного рукава. Старые, белые полосы, похожие на следы от бритвы. У него внутри что-то оборвалось. Он медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, снял с себя куртку. Дорогую, кожаную, которую отец подарил на прошлое Рождество. Положил ее на колени Джонатану, прикрывая. — Надо встать, — сказал он. — Тут холодно. Ты замерзнешь. Пойдем… не знаю. Куда скажешь. Джонатан моргнул. Потом еще раз. В пустых глазах начало проступать что-то похожее на жизнь — страх, недоверие, удивление. Он смотрел на куртку, на свои колени, прикрытые дорогой кожей, потом снова на Стива. — Зачем? — спросил он. Голос сел окончательно, превратился в шепот. — Что тебе нужно? — Ничего, — честно ответил Стив. — Просто у тебя губа разбита. И… — он запнулся, не зная, как сказать про остальное. — Тебе надо домой. Или… я могу отвезти в больницу. — Нет, — резко сказал Джонатан. В больницу нельзя. Там спросят. Там мама узнает. Там всё станет еще хуже. — Хорошо. Не в больницу. Тогда куда? Джонатан смотрел на него долго. Минуту. Две. Стив стоял на холодном ветру в одной тонкой кофте и ждал. Не торопил. Не давил. Просто ждал. — Домой, — наконец выдохнул Джонатан. — Отвези меня домой. Дорога в машине была адом. Джонатан сидел, вжавшись в дверцу, стараясь занять как можно меньше места, держась за ручку, готовый выпрыгнуть на ходу. Стив вел машину осторожно, не глядя в его сторону, включил печку на полную, хотя сам замерз. Молчал. Когда они подъехали к дому Байерсов, Джонатан выскользнул наружу, даже не хлопнув дверью, боясь лишнего звука. Стив смотрел, как он идет к крыльцу, спотыкаясь, держась за стену. На крыльце Джонатан остановился, обернулся. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось маской. — Спасибо, — сказал он. Одно слово, выдавленное через силу. — Байерс… — Стив высунулся в окно. — прости. За всё. — Иди, Харрингтон. Дверь закрылась. Стив еще долго сидел в машине, глядя на темные окна, и чувствовал, как внутри разрастается тошнотворное чувство, которое он не мог назвать. Вина? Стыд? Он не знал. Но оно грызло.

***

Сложно любить своего хулигана

После того вечера Стив перестал быть собой. Он просто пришел в школу на следующий день и сказал Томми, что завязывает с этой компанией. Томми сначала не поверил, потом начал ржать, но Стив посмотрел на него так, что смех застрял в горле. — Ты серьезно? — спросил Томми. — Из-за этого урода? — Он не урод, — сказал Стив. — И хватит. Я не хочу больше в этом участвовать. Томми ушел, хлопнув дверью так, что стекла задрожали. Стив вздрогнул от этого звука и ненавидел себя за эту реакцию. Он ненавидел громкие звуки. Всегда ненавидел. С детства, когда отец, рассердившись на очередную неудачу в бизнесе, швырял телефон об стену или бил кулаком по столу. Никто не трогал Стива, но этот грохот въелся в подкорку, заставляя сердце уходить в пятки. Теперь он замечал это. И замечал, что Джонатан реагирует так же. В столовой Джонатан сидел один, как всегда. Но теперь Стив смотрел на него иначе. Видел, как тот вздрагивает, когда кто-то роняет поднос. Как замирает, если за его спиной раздается громкий смех. Как сжимается, когда мимо проходит группа парней. Он хотел подойти. Сказать что-то. Извиниться еще раз, нормально, не наспех. Но Джонатан при его приближении каменел, отводил взгляд, и Стив не решался. Они не разговаривали. Джонатан по-прежнему его ненавидел. Это читалось в каждом взгляде, в каждом движении, когда они случайно сталкивались в коридоре. Но Стив замечал и другое — иногда Джонатан смотрел на него дольше, чем нужно. Не с ненавистью. С чем-то другим. С недоумением? С вопросом? Однажды Стив сидел в машине после школы, когда увидел Джонатана, идущего через парковку с фотокамерой в руках. Тот остановился, поднял камеру и начал снимать что-то в кустах. Стив проследил за его взглядом — белка. Обычная рыжая белка, скачущая по веткам. Джонатан снимал ее с такой сосредоточенностью, с таким почти религиозным благоговением, что Стив засмотрелся. В эти минуты лицо Джонатан менялось — исчезала вечная маска усталости и боли, появлялось что-то живое, настоящее. Белка убежала. Джонатан опустил камеру, и лицо снова стало прежним — закрытым, чужим. Он повернулся и увидел Стива, смотрящего на него через лобовое стекло. Замер. Стив поднял руку в неловком приветствии. Джонатан не ответил. Просто развернулся и ушел, почти бегом. Стив выдохнул. Он не знал, как пробить эту стену. Имел ли он право? После всего, что было? Он был одним из них. Он стоял и смотрел, когда они жгли его спичками. Он молчал, когда Томми обзывал его. Он ударил его сам, в тот первый раз, просто потому что мог. «Сложно любить своего хулигана», — подумал Стив и сам удивился этой мысли. Любить? Он не любил.

***

Весь истоптан радужный свитер

В марте пропал Уилл. Стив узнал об этом случайно, когда зашел в магазин за жвачкой и увидел на первом полосе местной газеты фотографию мальчика с большими глазами и копной темных волос. Уилл Байерс, 12 лет, пропал по пути из школы. Стива как будто ударили под дых. Он не думал. Просто сел в машину и поехал к дому Байерсов. Там уже были полицейские, мигалки, толпа зевак. Джонатан стоял на крыльце, обхватив себя руками, и смотрел на то, как его мать кричит на шерифа. Он был бледен, как мел. Стив никогда не видел такого лица — это был даже не страх. Это был конец света. Стив не подошел. Не посмел. Вместо этого он поехал в полицейский участок и записался добровольцем на поиски. Потом еще три дня прочесывал лес вместе со всеми, спал в машине, ел всухомятку, не брился. Домой звонить не стал — родители все равно не заметят, они в очередной командировке. На четвертый день, когда все уже потеряли надежду, Уилла нашли. Живого. Чудом. Стив узнал об этом, когда увидел Джонатана, выбегающего из здания больницы с мокрым от слез лицом. Он плакал. Открыто, не скрываясь, размазывая слезы по щекам. И Стив впервые подумал: «К черту эти правила. Мальчики плачут. Имеют право». Он не пошел в больницу. Не имел права. Но через неделю, когда всё немного улеглось, он снова приехал к их дому. Просто стоял у калитки, не решаясь зайти. Вышел Уилл. Бледный, похудевший, но живой. Посмотрел на Стива долгим, немигающим взглядом. — ты к Джонатану? — Да, — Стив смутился, как мальчишка. — Просто узнать, как он. Уилл подумал секунду, потом кивнул. — Он в своей комнате. Стив кивнул. В доме было темно и холодно — вечная экономия на электричестве и отоплении. Стив прошел в комнату Джонатана, постучав предварительно косяком, чтобы не входить резко. Джонатан сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. На нем был тот самый радужный свитер, который Джонатан носил дома — яркий, нелепый, явно с чужого плеча, но почему-то очень идущий ему. Свитер был истоптан — в прямом смысле. Грязные следы подошв на ярких полосах. Джонатан даже не почистил. Он поднял голову. Глаза красные, опухшие, под ними тени до скул. На левой руке, чуть выше локтя, виднелся свежий бинт с проступившим кровавым пятном. Стив замер в дверях, не решаясь войти. — Можно? — спросил он тихо. Джонатан смотрел на него долго. Очень долго. В его взгляде мешались усталость, боль, недоверие и… что-то еще. Слабая, едва теплящаяся искра любопытства. — Зачем ты пришел? — спросил он. Голос сел окончательно, превратился в хрип. — Проведать, — Стив шагнул внутрь, медленно, давая Джонатану время привыкнуть. Сел на пол, на другом конце комнаты, спиной к стене. — Уилл впустил. — Уилл всех впускает, — Джонатан усмехнулся горько. — Доверчивый. — Это хорошо, — сказал Стив. — Что он доверчивый. Значит, не сломался. Джонатан дернулся, как от удара. Посмотрел на Стива с внезапной злостью. — Ты не имеешь права говорить о нем. Ты... Он не договорил. Отвернулся к стене, обхватил колени руками. Плечи затряслись. Стив сидел молча. Ждал. — Я каждую ночь вижу его лицо, — вдруг заговорил Джонатан, не оборачиваясь. — В том лесу. Один. Маленький. Испуганный. И я ничего не мог сделать. Ничего. Сидел здесь, рисовал свои дурацкие картинки, пока он там… — голос сорвался. — Ты не виноват. — А кто виноват? — Джонатан резко обернулся, и в глазах его стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть. — Я! Я должен был встретить его из школы! Я должен был быть рядом! А я… я опять прятался. Как всегда. Как трус. — Ты не трус, — твердо сказал Стив. — Трус — это я. Я стоял и смотрел, как они тебя… — он запнулся, не в силах произнести это вслух. — Я ничего не сделал. Я хуже. Джонатан смотрел на него. Слезы высыхали на щеках, оставляя соленые дорожки. — Почему ты тогда приехал? — спросил он тихо. — В тот вечер. Мог бы проехать мимо. — Не знаю, — честно ответил Стив. — Просто… увидел и всё. Внутри как будто взорвалось. Я не мог проехать. — Ты меня ненавидел. — Ненавидел. — А теперь? Стив долго молчал, подбирая слова. Потом посмотрел Джонатану прямо в глаза. — Теперь я не знаю, что я чувствую. Но это не ненависть. Точно не ненависть. Джонатан отвернулся первым. Он не был готов к этому разговору. Может, никогда не будет готов. Слишком много всего намешано — боль, унижение, страх, и этот парень, который когда-то был врагом, а теперь сидит на его полу и смотрит так, будто от ответа зависит его жизнь. — Уходи, — сказал Джонатан устало. — Я хочу побыть один. Стив кивнул, поднялся. В дверях остановился. — Можно я еще приеду? — спросил он. Джонатан не ответил. Стив вышел, прикрыв дверь бесшумно. Ночью, лежа без сна, Джонатан думал о его словах. О его взгляде. О том, как тот снял с себя куртку и отдал, не раздумывая. О том, как смотрел на него сейчас — без насмешки, без превосходства, просто… тепло. «Он же мой хулиган»— подумал Джонатан. Но другая часть его — та, что еще не умерла, еще теплилась где-то глубоко — шептала: «А может, люди меняются? Может, и он не весь прогнил?» Он не знал ответа. Но когда через три дня Стив снова приехал и просто стоял у калитки, не заходя, не навязываясь, Джонатан вышел. — Чего ты хочешь? — спросил он. — Ничего, — Стив пожал плечами. — Просто… я подумал, может, ты захочешь прокатиться. Поснимать что-нибудь. Я знаю одно место, там рассвет красивый. Джонатан смотрел на него, пытаясь найти подвох. Не находил. — Ладно, — сказал он наконец. — Только недолго. Это была не победа. Это было перемирие. Хрупкое, как первый лед.

***

Верхний этаж, запирается в ванной

Месяцы шли. Весна сменилась летом, лето — осенью. Их встречи стали регулярными, но странными. Они не были друзьями. Джонатан все еще вздрагивал, если Стив подходил слишком близко или говорил слишком громко. Он все еще не доверял — полностью, безоговорочно. Слишком глубоко сидел страх, слишком свежи были шрамы. Но что-то менялось. Стив научился читать его. Он знал, когда Джонатану нужно молчание, а когда — просто чье-то присутствие рядом. Он знал, что нельзя подходить сзади — никогда. Что нельзя касаться без предупреждения. Что громкий смех или резкий звук заставляют Джонатана замирать на секунду, прежде чем он сможет выдохнуть. Стив и сам был не лучше. Он ненавидел, когда кто-то вторгался в его личное пространство. Когда Нэнси, с которой он все еще иногда встречался, пыталась обнять его неожиданно, он отшатывался, натыкаясь на ее обиженный взгляд. Он не мог объяснить. Не мог сказать, что каждое резкое прикосновение возвращает его в детство, к отцовским крикам и летящим в стену предметам. Они были двумя ранеными зверями, которые случайно наткнулись друг на друга и теперь не знали, то ли разбежаться, то ли остаться. Однажды вечером, когда они сидели в машине Стива на смотровой площадке, глядя на звезды, Джонатан вдруг заговорил. — Ты знаешь, почему я начал это делать? — Он провел пальцем по запястью, где под рукавом прятались шрамы. — Резать. Стив молчал, давая ему выговориться. — Потому что боль снаружи заглушает боль внутри. Когда внутри так больно, что дышать невозможно, хочется сделать что-то, чтобы переключиться. И это помогает. На время. — А потом? — спросил Стив тихо. — А потом боль возвращается. И ты снова это делаешь. И так по кругу. Стив смотрел на его профиль, освещенный тусклым светом приборной панели. На острые скулы, запавшие глаза, тонкие губы. Джонатан был красив — той болезненной, надломленной красотой, от которой щемило сердце. — Я знаю другой способ, — сказал Стив. — Какой? — Не знаю. Может, если найти кого-то, кто будет держать за руку, пока боль не пройдет. Джонатан усмехнулся горько. — Звучит как сказка. — А ты попробуй. Они встретились взглядами. В машине было темно, только звезды за окном да отблески фар редких машин. Стив медленно, очень медленно, протянул руку. Остановился в дюйме от ладони Джонатана, давая тому выбор. Джонатан смотрел на эту руку. Руку своего бывшего врага. Руку, которая когда-то его била. А теперь дрожала от напряжения, ожидая ответа. Он не был готов. Совсем не готов. — Не могу, — выдохнул он, отворачиваясь. — Прости. Не могу. Стив убрал руку. Кивнул. — Ничего. Я подожду. Они долго сидели молча. А потом Стив завел машину и отвез Джонатана домой. У крыльца Джонатан задержался, глядя на него через опущенное стекло. — Спасибо, — сказал он. — За то, что не давишь. — Я никуда не тороплюсь, — ответил Стив. — Иди спать. Джонатан кивнул и ушел в дом. А Стив еще долго сидел в машине, глядя на темное окно его комнаты. На втором этаже, где Джонатан часто запирался в ванной, когда становилось совсем невмоготу.

***

Тот кудрявый парень, что глумился

Осенью Уилл снова попал в больницу. Не с тем, страшным, а просто — простуда перешла в воспаление легких. Организм после того случая в лесу был ослаблен, и любая болячка цеплялась насмерть. Джонатан сидел в больничном коридоре третьи сутки. Почти не спал, не ел. Джойс была с Уиллом в палате, а Джонатан дежурил снаружи, словно мог защитить брата простым присутствием. Стив приехал, когда узнал. Привез еду, кофе в термосе, плед. Молча сел рядом. — Ты зачем? — спросил Джонатан, не глядя на него. Голос охрип от бессонницы. — Просто так. — Тут нечего делать. — Я посижу. Они сидели рядом на жестких больничных стульях. Мимо ходили медсестры, другие посетители, кто-то плакал в конце коридора. Джонатан смотрел в одну точку на стене. Стив смотрел на Джонатана. — Ты бы поел, — сказал Стив, протягивая бутерброд. — Не хочу. — Надо. Джонатан взял бутерброд, просто чтобы отвязаться. Откусил кусок, прожевал, не чувствуя вкуса. Стив налил кофе в крышку термоса, сунул ему в руки. Горячо. Джонатан обхватил ладонями пластик, греясь. — Ты всегда так заботишься о других? — спросил он вдруг. Стив задумался. — Не знаю. Наверное, нет. Раньше не заботился. А теперь… — он пожал плечами. — Ты меня научил. — Я? — Ты. Я смотрю на тебя, как ты за Уиллом бегаешь, как мать подстраховываешь, и думаю — вот это сила. А я просто… существую. Для галочки. Джонатан посмотрел на него. Впервые за долгое время — прямо, не отводя взгляда. — Ты не просто существуешь, — сказал он. — Ты здесь. Со мной. Зачем-то. Стив улыбнулся. Устало, но тепло. — Зачем-то, — повторил он. — Наверное, затем, чтобы ты не сидел тут один. В эту ночь они не спали. Говорили. Обо всем и ни о чем. О школе, о музыке, о фотографии. Стив рассказывал про отца, про то, как тот вечно занят, про мать, которая делает вид, что все хорошо. Джонатан слушал и удивлялся — у них было больше общего, чем он думал. Та же пустота в доме, то же одиночество в толпе. Под утро из палаты вышла Джойс, зареванная, но улыбающаяся. — Кризис миновал, — сказала она. — Будет жить наш мальчик. Джонатан вскочил, чуть не уронив стул, и бросился в палату. Стив остался в коридоре, глядя ему вслед. Через минуту Джонатан выглянул. — Стив, иди сюда. Уилл хочет тебя видеть. В палате пахло лекарствами и хлоркой. Уилл лежал на койке, бледный, с капельницей в руке, но улыбался. — Привет, — сказал он Стиву. — Джонатан говорил, что ты приезжал, когда я пропал. Искал меня. Спасибо. Стив растерялся. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший школьник. — Да не за что, — пробормотал он. — Я мало что сделал. — Сделал, — твердо сказал Уилл. — Джонатан потом легче спал. Когда знал, что ты рядом. Джонатан покраснел, отвернулся к окну. Стив посмотрел на него и вдруг понял — вот оно. Тот самый момент, когда что-то меняется окончательно и бесповоротно. Он улыбнулся Уиллу. — Поправляйся, мелкий. Мы еще в Dungeons & Dragons сыграем. — Вы играете? — Уилл оживился. — Научимся, — пообещал Стив. — Ради такого дела. Когда они вышли из палаты, в коридоре Джонатан остановился. Посмотрел на Стива долгим взглядом. — Ты не обязан, — сказал он. — Со мной возиться, с Уиллом. У тебя своя жизнь. — А если я хочу? — спросил Стив. — Если мне с тобой… спокойнее, чем с кем-либо еще? Джонатан молчал, переваривая. Потом шагнул вперед. Осторожно, как к минному полю. Протянул руку и коснулся пальцами его ладони. Стив замер, боясь дышать. Это был первый раз, когда Джонатан прикоснулся к нему сам. — Я не доверяю тебе, — сказал Джонатан тихо. — Не до конца. Может, никогда не смогу доверять полностью. Но я… я хочу попробовать. — Хватит и этого, — ответил Стив, осторожно сжимая его пальцы. — Больше мне ничего не надо.

***

Мальчики не любят?

Зима выдалась снежной. Хокинс утопал в сугробах, машины застревали, школы иногда закрывали из-за метелей. В один из таких снежных дней, когда за окнами выл ветер, а дом Байерсов дрожал от порывов, Джонатан и Стив сидели в комнате Джонатана. Уилл уехал к Майку на ночевку, Джойс была на смене. Они были одни. Горел только ночник — тусклая лампочка, которую Джонатан прикрыл старым шарфом, чтобы свет не бил в глаза. На полу валялись подушки, пледы, раскрытые книги по фотографии, которые Стив привез из городской библиотеки. — Смотри, — Джонатан показывал ему снимок в старом журнале. — Это же просто гениально. Как он поймал свет… Стив смотрел не на снимок. Смотрел на Джонатана. На то, как оживает его лицо, когда он говорит о любимом деле. На то, как блестят глаза, как руки жестикулируют, как улыбка — редкая, но такая настоящая — озаряет его черты. — Ты красивый, — сказал Стив невпопад. Джонатан замер. Улыбка погасла, сменившись настороженностью. — Что? — Ты. Когда говоришь о фотографии. Ты становишься… другим. Живым. Красивым. Джонатан опустил взгляд, сжался. Стив видел, как он уходит в себя, как строит стену. — Прости, — сказал Стив тихо. — Я не хотел тебя напугать. Забудь. — Нет, — Джонатан поднял глаза. В них была борьба. — Я не… я просто не привык. Чтобы мне такое говорили. Тем более ты. — Тем более я? — Ты был… — Джонатан запнулся. — Ты знаешь, кем ты был. — Знаю. — Стив кивнул. — И если тебе от этого станет легче — я ненавижу себя за это. Каждый день. Джонатан смотрел на него долго. Потом вдруг потянулся и коснулся его щеки. Кончиками пальцев, осторожно, словно пробуя на ощупь реальность происходящего. — Ты изменился, — сказал он. — Я вижу. Я не понимаю, как это возможно, но вижу. — Я не изменился, — Стив накрыл его ладонь своей, прижимая к щеке. — Я просто стал собой. Тем, кого ты, может быть, никогда бы не узнал, если бы не… тот вечер. — Тот вечер, — эхом повторил Джонатан. И вздрогнул. Воспоминание накатило волной — запах бензина, холод бетона, чужие руки, боль. Он дернулся, пытаясь отстраниться, но Стив не отпустил. Не силой, а просто продолжал держать его ладонь у своей щеки, глядя в глаза. — Я здесь, — сказал он тихо. — Ты не там. Ты здесь, в своей комнате. Со мной. Слышишь запах? Это твои книги, старые, пахнут пылью и бумагой. Слышишь ветер за окном? Это просто зима. Ты в безопасности. Джонатан слушал его голос — ровный, спокойный, и постепенно дрожь утихала. Он выдохнул, прикрывая глаза. — откуда ты знаешь, что говорить? — спросил он шепотом. — Я читал, — признался Стив. — хотел понять, как тебе помочь. Если захочешь, конечно. Джонатан открыл глаза. Посмотрел на него с новым выражением — не недоверием, не страхом, а чем-то похожим на изумление. — Ты читал про это? Ради меня? — А ты думал, я просто так тут торчу? — Стив усмехнулся. — Я вложился, Байерс. По полной. Джонатан не выдержал — фыркнул. А потом, впервые за долгое время, рассмеялся. Коротко, удивленно, словно сам не ожидал от себя такого звука. Стив смотрел на него, и улыбка расплывалась по лицу. — Надо же, — сказал он. — Ты умеешь смеяться. А я уж думал, это миф. — Заткнись, — беззлобно ответил Джонатан. Они сидели на полу, в полутьме, и смотрели друг на друга. Что-то витало в воздухе, неуловимое, хрупкое. Джонатан чувствовал это — тепло в груди, странное, пугающее, но такое желанное. — Можно тебя поцеловать? — спросил Стив. Просто, без нажима. Как спросил бы разрешения взять книгу. Джонатан замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Страх и желание боролись внутри. — Я… я не знаю, — честно сказал он. — Я боюсь. — Чего? — Всего. Тебя. Себя. Что будет, если… — он не договорил. — Если не понравится — скажешь, и я отстану, — пообещал Стив. — Навсегда, если захочешь. — Я не хочу, чтобы ты отставал, — вырвалось у Джонатана прежде, чем он успел подумать. Повисла тишина. Стив смотрел на него с таким выражением, будто Джонатан только что подарил ему луну с неба. — Тогда, может, просто попробуем? — спросил он. — Медленно. Как ты захочешь. Джонатан кивнул. Горло пересохло, ладони вспотели, но он кивнул. Стив наклонился медленно, очень медленно, давая время отстраниться, передумать. Джонатан смотрел, как приближается его лицо, и внутри всё сжималось от страха. Но когда губы Стива коснулись его губ — легко, почти невесомо — страх отступил. Это было не похоже на то, что он помнил из того переулка. Не было насилия, не было грязи, не было боли. Только тепло, мягкость и запах — хороший одеколон, кофе, снег. Поцелуй длился несколько секунд. Когда Стив отстранился, Джонатан открыл глаза. — Ну как? — спросил Ситв, чуть хрипло. — Не знаю, — Джонатан моргнул, приходя в себя. — Странно. Хорошо. Страшно. — Страшно — это нормально, — Стив провел большим пальцем по его скуле, стирая несуществующую слезу. — Мы никуда не торопимся. Я подожду столько, сколько нужно. Джонатан кивнул, прижимаясь щекой к его ладони. Это движение далось легче, чем он ожидал. Рука Стива была теплой, и от этого тепла хотелось не убегать, а наоборот — прижаться ближе. — Можно еще? — спросил он шепотом. Стив улыбнулся и поцеловал его снова. Медленнее, глубже, осторожнее. И Джонатан позволил себе раствориться в этом, забыть на минуту о прошлом, о боли, о том, что этот человек когда-то был врагом. Когда они оторвались друг от друга, за окном уже стемнело. В комнате было холодно — батареи еле грели, — но им двоим было жарко под старым пледом, в который они завернулись. — Я все равно не доверяю тебе до конца, — сказал Джонатан, глядя в потолок. — Ты должен это знать. — Знаю, — ответил Стив, гладя его по волосам. — Имеешь полное право. — Но я хочу попробовать. Попробовать довериться. Тебе. — Этого достаточно. Джонатан повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В полутьме глаза Стива казались почти черными, но в них было столько тепла, что у Джонатана перехватило дыхание. — Ты правда будешь ждать? — спросил он. — Сколько понадобится. — А если понадобится год? Два? Десять лет? — Я никуда не уйду, Джонатан. — Стив произнес его имя так, будто это было самое важное слово в мире. — Ты застрял у меня в голове. И, кажется, уже навсегда. Джонатан не знал, что на это ответить. Вместо этого он просто подвинулся ближе, утыкаясь носом в плечо Стива, и закрыл глаза. Впервые за долгое время ему не снились кошмары.

***

Весна пришла неожиданно — яркая, зеленая, пахнущая талым снегом и первой травой. Их отношения росли вместе с травой. Медленно, осторожно, с оглядкой. Джонатан все еще вздрагивал, если Стив подходил слишком резво. Все еще не любил, когда к нему прикасались со спины. Все еще мог замкнуться и уйти в себя без видимой причины. Но что-то менялось. Джонатан сам тянулся к Стиву. Мог взять за руку на людях — украдкой, но мог. Мог заснуть у него на плече в машине. Мог, проснувшись от кошмара, позвонить среди ночи и просто молчать в трубку, слушая его дыхание. Стив научился распознавать его состояния. Знал, когда нужно говорить, а когда — молчать. Знал, что громкие звуки выбивают Джонатана из колеи, и старался избегать их. Знал, что резкие движения пугают, и всегда предупреждал, прежде чем коснуться. Он и сам менялся. Перестал шарахаться от прикосновений — рука Джонатана в его руке была якорем, а не угрозой. Легче переносил отцовское равнодушие — потому что теперь у него был кто-то, кому было не все равно. Уилл принял их отношения с удивительным спокойствием. Для него это было просто — его брат счастлив, а Стив делает Джонатана счастливым. Чего еще желать? Джойс… Джойс узнала случайно. Зашла в комнату без стука и застала их спящими в обнимку. Замерла на пороге, а потом тихо вышла, прикрыв дверь. Вечером она позвала Стива на кухню и долго смотрела на него, прежде чем заговорить. — Ты его не обидишь? — спросила она просто. — Никогда, — ответил Стив. И в этом слове было столько силы, что Джойс кивнула, принимая. — Тогда ты всегда можешь приходить сюда. Ты семья. Стив чуть не расплакался. От этого слова — семья. От того, что кто-то сказал это ему, просто так, без условий.

***

Мальчики не плачут

Их первая ночь случилась в конце мая, когда Уилл уехал в летний лагерь на две недели, а Джойс договорилась о дополнительных сменах. Дом был пуст. Только они вдвоем, старая музыка на кассетнике, пицца, которую они заказали и так и не съели, и нарастающее напряжение, которое невозможно было игнорировать. Джонатан нервничал. Это было видно по тому, как он теребил край футболки, как отводил взгляд, как замирал, когда Стив оказывался слишком близко. — Мы не обязаны, — сказал Стив, заметив это. — Мы можем просто лечь спать. И все. — Я знаю, — Джонатан выдохнул. — Дело не в тебе. Дело во мне. Я… я боюсь, что не смогу. Что если я сорвусь, если будет как тогда… — Тогда мы остановимся, — твердо сказал Стив. — В любой момент. Просто скажи слово, и всё прекратится. Обещаю. Джонатан посмотрел на него. В глазах плескалась целая буря — страх, желание, надежда, недоверие. — Ты не будешь злиться? Если я не смогу? — Глупый, — Стив улыбнулся, осторожно касаясь его щеки. — Я вообще не умею на тебя злиться. Уже забыл, как это. — Врешь. — Ну, может, самую малость, когда ты молчишь три дня и не берешь трубку. Но это быстро проходит. Джонатан фыркнул, но напряжение чуть спало. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Поднял руки и положил Стиву на плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. — Можно я… — начал он и запнулся. — Можно я сам? Медленно? — Конечно. И Джонатан повел. Он целовал Стива сам, неуклюже, но старательно. Стягивал с него футболку, касался кожи, изучал, запоминал. Стив позволял, только тихо выдыхал и гладил по спине, давая понять, что все хорошо. Когда они оказались на кровати, Джонатан замер. Сверху, глядя на Стива, распластанного под ним, он вдруг почувствовал, как накатывает паника. — Стив… — выдохнул он. — Я… — Тсс. — Стив притянул его к себе, обнимая крепко, но не больно. — Дыши. Со мной. Вдох-выдох. Джонатан уткнулся лицом ему в шею, вдыхая знакомый запах. Сердце колотилось где-то в ушах. — Я здесь, — шептал Стив. — Ты в безопасности. Я не сделаю тебе больно. Никогда. — Я знаю, — выдохнул Джонатан. И удивился — он действительно это знал. Где-то глубоко, на уровне инстинктов, он знал, что этот человек — его безопасность. — Может, просто полежим? — предложил Стив. — Ничего не делаем. Просто так. — Нет, — Джонатан поднял голову. В его глазах горела решимость. — Я хочу. С тобой. Просто… осторожно. — Осторожно, — согласился Стив. — Обещаю. Они двигались медленно, словно во сне. Каждое прикосновение — с вопросом, каждый вздох — с разрешения. Стив смотрел Джонатану в глаза, не отрываясь, ловил малейшие изменения в выражении лица, готовый остановиться в любой момент. Когда он вошел в него, Джонатан зажмурился. На секунду перед глазами вспыхнуло то, что он так старался забыть — холодный бетон, чужие руки, боль. Но тут же губы Стива прижались к его виску, шепча: — Я здесь. Только я. Ты в безопасности. Слышишь? Это я, Стив. Я люблю тебя. Джонатан распахнул глаза. Стив смотрел на него сверху — волосы растрепаны, глаза блестят, на лице такое выражение, будто Джонатан — самое ценное, что есть в этом мире. — Что ты сказал? — выдохнул Джонатан. — Я люблю тебя, — повторил Стив. — Дурак ты, Байерс. Влюбил в себя бывшего короля школы. Как тебе такое? Джонатан не выдержал — рассмеялся. Сквозь слезы, которые вдруг потекли по щекам. — Мальчики не плачут, — прошептал он сквозь смех и слезы. — Плачут, — Стив поцеловал его мокрые щеки. — Имеют право. Особенно когда их любят. Они двигались дальше — медленно, осторожно, но с каждым движением страх отступал, уступая место чему-то новому. Теплому. Настоящему. После они лежали в обнимку, мокрые от пота, тяжело дыша. За окном пели птицы — рассветало. Джонатан смотрел в потолок и чувствовал, как по щеке все еще катятся слезы. Но это были другие слезы. Не от боли. От облегчения. — Стив, — позвал он тихо. — М? — Я тоже. Люблю тебя. Кажется. Стив приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо. Улыбнулся так, будто ему подарили весь мир. — Кажется? — Не придирайся к словам. Я первый раз это говорю. Дай привыкнуть. — Привыкай, — Стив поцеловал его в нос. — У тебя впереди целая жизнь. Джонатан закрыл глаза, прижимаясь к нему. Впереди была целая жизнь. Страшная, неизвестная, полная проблем. Нищета никуда не делась. Травля в школе — тоже. Воспоминания о том вечере будут приходить еще долго, будить по ночам холодным потом. Но теперь рядом был кто-то, кто держал за руку. Кто шептал: «Я здесь», когда мир рушился. Кто ждал столько, сколько нужно. И этого было достаточно.

***

Эпилог. Тишина

Прошло два года. Стив работал в магазине отца, копил на свою квартиру. Джонатан поступил на курсы фотографов в соседнем городе, ездил туда на стареньком пикапе, который они купили вместе, собрав все сбережения. Они жили не вместе — пока не вместе. Но комната Джонатана давно стала их общей. Там стояла зубная щетка Стива, лежала его футболка, валялись диски с музыкой, которую они слушали вдвоем. Уилл вырос, стал меньше болеть, больше играть в Dungeons & Dragons с друзьями. Стив теперь был постоянным участником их кампаний — неумелым, но старательным. Майк Уилер сначала косился, но потом привык. Джойс пекла пироги по воскресеньям и кормила Стива, приговаривая, что он слишком худой. Стив ел и улыбался, чувствуя себя частью чего-то настоящего. Джонатан все еще вздрагивал от громких звуков. Все еще не любил, когда к нему подходили сзади. Все еще просыпался по ночам от кошмаров. Но теперь рядом всегда была рука, готовая обнять. Голос, шепчущий: «Тише, я здесь». Тепло, в котором можно было спрятаться от всего мира. — О чем думаешь? — спросил Стив, видя, как Джонатан смотрит в окно на закат. — О том, что мальчики не плачут, — ответил Джонатан задумчиво. — Помнишь, я тебе говорил? — Помню. — Я думал, это правда. Думал, если плакать — значит, ты слабый. Что надо терпеть, молчать, быть сильным. — А теперь? Джонатан повернулся к нему. Улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которая появлялась только для Стива. — А теперь я знаю, что мальчики плачут. И любят. И имеют право на боль. И на счастье — тоже. Стив потянулся и поцеловал его. Легко, привычно, как делал это сотни раз. — Ты мое счастье, — сказал он просто. — Знаешь это? — Знаю, — ответил Джонатан. — И ты мое. За окном догорал закат. Где-то лаяли собаки, проехала машина, хлопнула дверь — громко, но Джонатан даже не вздрогнул. Рука Стива лежала на его плече, и это было важнее любых звуков. Они сидели вдвоем в тишине, и тишина эта была полна любви.