Часть нас, которую нельзя забыть

Тёплый свет на кухне был слишком мягким. Лампа над столом давала чуть тусклое жёлтое свечение, из-за которого белые стены казались чуть кремовыми. Из приоткрытого окна тянуло тёплым морским воздухом. В Монако даже ночью море напоминало о себе. Соль чувствовалась в порывах ветра, в лёгкой влажности, оседающей на окнах. На столе стояла бутылка шампанского, два бокала и небольшой шоколадный торт. Даня испёк его сам накануне, долго возился с кремом, несколько раз переделывал цифру, пока белая сладкая десятка не получилась аккуратной. Она лежала на шоколадном креме как напоминание. Десять лет. Даниэль стоял у раковины и пытался открыть злосчастную бутылку. В такие моменты в нём появлялась почти детская серьёзность и собранность. — Если ты сейчас опять выстрелишь пробкой в потолок, — мягко отозвался из-за его спины Даня, — я заставлю тебя закрашивать дыру в потолке самому. — Это было всего один раз, на Рождество, — слегка закатив глаза, парировал Даниэль. — Три. — Хорошо, два с половиной, — пробка наконец поддалась. Хлопок вышел негромким, скорее как короткий вздох, чем настоящий выстрел. Даниэль победно поднял бутылку чуть выше головы. — Видишь? Я уже профессионал. — Золотце, ты просто постарел, — спокойно ответил Даня. «золотце» он специально всегда говорил на русском. Самому Дане так было удобно. А Даниэль очень смущался каждый раз, когда Даня ласково называл его на русском. Он сидел за столом, откинувшись на спинку стула. На нём была простая светлая футболка, волосы ещё немного влажные после душа. В таком виде он выглядел совсем не как человек, который половину жизни провёл на трассах, а так, по-домашнему, как очень сильно любит Даниэль. Даню в таком виде хотелось невероятно сильно обнимать и бесконечно долго целовать. Пузырьки шампанского медленно поднимались в бокалах, а они сидели друг напротив друга. — За что пьём? — спросил он. А Даня посмотрел на торт. — Я думаю, цифра на нём говорит сама за себя, — улыбнувшись уголками губ, ответил он. — Ммм, это слишком формально. — Ладно. За то, что мы терпим друг друга уже десять лет. — Во-о-от, теперь звучит намного лучше, — лучезарно улыбнулся Даниэль. Они тихо чокнулись. Даниэль сделал глоток шампанского, которое было на удивление таким сладким, почти приторным, хотя вроде бы он специально выбрал совершенно другое. Он на секунду задержал взгляд на лице напротив. Прошло ведь уже десять лет. Даниэль иногда ловил себя на странной мысли: десять лет одновременно казались и огромным сроком, и чем-то совсем коротким. Словно время внутри их жизни текло иначе. Иногда ему казалось, что всё произошло слишком быстро. Будто бы ещё вчера был их первый неловкий поцелуй в гараже. Тот самый, после которого они долго сидели рядом, не зная, что нужно сделать или сказать. А сегодня на кухонном столе их квартиры стоит торт с цифрой десять. И где-то между этими двумя моментами пролетела почти целая жизнь. Даниэль смотрел на Даню чуть дольше, чем обычно. Он всегда так делал, словно пытался запомнить лицо напротив во всех деталях. Иногда ему казалось, что он до сих пор немного боится. Боится однажды проснуться и обнаружить, что этого человека рядом нет. А зная Даню, это запросто могло произойти. — Знаешь, — сказал он наконец, — я до сих пор иногда думаю об одном вечере. Даня поднял бровь, с немым вопросом посмотрев на него. — Только об одном? — Тц, очень смешно, — во второй раз за этот вечер закатив глаза, сказал он. — Я серьёзно, — мужчина покрутил бокал в пальцах. Пауза получилась чуть длиннее обычного. — Я тогда правда думал, что потеряю тебя. Даня сразу понял, о чём тот говорит. Но ответил не сразу. Воспоминание было неприятным. Слишком тяжёлым для такого тёплого вечера. Он сделал маленький глоток шампанского и медленно поставил бокал обратно на стол. — Дэнни. — Что? — Мы договаривались не устраивать драму. И уж тем более не поднимать эту тему, — отводя взгляд куда-то в сторону, напомнил он. — Это не драма. Это воспоминание, не только о тебе… о нас, — легко пожав плечами, ответил Риккардо. Перед глазами то и дело всплывали не самые приятные картины того времени. — Очень драматичное и неприятное воспоминание, — сделав ещё глоток, заключил Даня. Даниэль грустно усмехнулся, но взгляд у него остался внимательным. Ему не хотелось портить ни этот вечер, ни тем более хорошее настроение Дани. У них, в конце концов, весёлый праздник, а не поминки десяти лет жизни. — Ты помнишь, что сказал мне тогда? — Я много чего говорил, — тогда и вправду было много чего сказано. И хорошего, и плохого. И даже того, что Даня много месяцев держал в секрете даже от мамы с папой. — Нет, это была конкретная фраза, — мужчина чуть наклонился вперёд, поближе к Дане, который слегка померк. — Ты сказал, что если однажды исчезнешь, никто даже не заметит. На кухне стало очень тихо и почему-то холодно, хотя ночь сегодня была тёплой. С улицы донёсся далёкий звук мотоцикла, редких прохожих, еле слышимый шум моря. А потом снова только тёплый воздух из открытого окна и запах мартовской ночи. Даня медленно выдохнул. — Я тогда говорил много глупостей. — Но это не звучало как глупость, — возмутился Даниэль, крепко сжимая между пальцами край домашней футболки. — Ты слишком драматизируешь, — попытался отмахнуться Даня, хотя и понял, что Дэн этот разговор просто так не оставит. — Возможно, — Даниэль взял вилку и отрезал маленький кусок торта. Несколько секунд он просто смотрел на него, будто собираясь с мыслями. — В тот год я правда не понимал, насколько всё плохо, — сказал он. Даня молча поднял глаза. — Я думал, что это просто плохой сезон, давление руководства, команда… — он не назвал её, но оба и так знали, о чём речь: о времени в младших быках. Те ещё идиоты, хотя Квят не держал на них обиду и даже понимал их решение. — Давление там всегда было и есть, — Даня тихо хмыкнул. — Я знаю. — И ты сам через это проходил. — Да, — Даниэль сделал ещё один глоток шампанского. — Но я не замечал, как сильно ты начал закрываться и как тебе на самом деле было плохо. Он говорил спокойно, без упрёка. Даниэль долго носил внутри этот разговор. Разбирал его по кусочкам, возвращался к нему мысленно, пытаясь понять, где именно всё начало ломаться. Раньше он ещё не знал, насколько серьёзно всё было на самом деле. Поймёт он это гораздо позже, когда простого разговора уже будет недостаточно. — Ты стал тише. Почти перестал смеяться. — Возможно, — Даня невесело посмотрел на торт. — И я думал, что это просто характер. Короткая пауза, хотя я и слышал те дурацкие слухи обо всём этом. — Риккардо сделал небольшую паузу, пытаясь правильно подобрать слова, чтобы не сделать Дане больно или неприятно. Хотя, в принципе, от этого разговора ему уже было не очень приятно. — Потом был тот вечер в Австрии… Даня поднял глаза. И на секунду в них мелькнуло что-то очень знакомое — то выражение, которое Даниэль видел много лет назад, когда в их съёмной квартире в Австрии почти всегда горел только один светильник, а окна смотрели на мокрую после дождя парковку. Тогда он ещё не понимал, что именно происходит. Поймёт он это гораздо позже, когда чуть не потеряет своего самого близкого человека.

***

2016 Австрия встретила их холодом, который не уходил даже днём. Квартира была маленькая и временная, из тех, где сразу понимаешь, что жить здесь долго — так себе идея. Белые стены, слишком светлая кухня, стол у окна и диван, который скрипел, если на него садиться слишком резко. С дороги прямо под окнами иногда доносился гул машин. Звук гулял по улице и возвращался обратно. Даня почти всегда сидел у окна. И не потому, что там было красиво. Просто оттуда было видно дорогу и жёлтые фонари, которые включались рано, ещё до того, как окончательно темнело. Он мог смотреть на них часами. Точнее, смотрел он как будто сквозь них, думая о чём-то своём. Иногда с чашкой остывшего чая, иногда с сигаретами, иногда просто так. Даниэль сначала не обращал на это внимания. Сидит и сидит, чего в этом такого? В конце концов, начало сезона было тяжёлым для всех. Давление, разговоры в паддоке, бесконечные слухи. Каждый справлялся с этим как умел. Даня просто стал тише. В тишине ведь, по сути, нет ничего плохого, верно? Он всё так же приходил на кухню утром, всё так же оставлял кружку в раковине, всё так же иногда касался плеча Даниэля, проходя мимо. Но между этими мелкими жестами появилась странная пустота. Словно часть его где-то задержалась. Словно они уже давно не так близки друг другу, как раньше. Однажды ночью Даниэль проснулся от ощущения, что рядом нет привычного тепла. Да и из маленькой щели в двери виделся свет. Оказалось, что это тусклая лампа на кухне была включена. Он сначала подумал, что кто-то из них просто забыл её выключить, но, когда вышел из спальни, увидел Даню за столом. Тот сидел, опустив голову, медленно крутил в пальцах шнурок от толстовки. Старый, немного потрёпанный. Белая ткань почти посерела. Переполненная пепельница стояла посреди деревянного стола. И когда он только успел?… Даня вообще редко курил, только по особым случаям, а тут так много и вроде без повода. Небольшое окно было открыто нараспашку. Свежий летний ветерок играл с короткими выбивающимися волосами на Даниной голове. Да так мило, что хотелось запустить в них пальцы и легонько сжать. Даниэль остановился в дверях. — Ты чего не спишь? — сонно спросил он. В голосе сквозила хрипотца, а глаза побаливали от света. Даня поднял взгляд. На секунду показалось, что он вообще не понял вопроса. — Не хочется, — голос звучал спокойно. Даже как-то безжизненно, как для него. Риккардо подошёл ближе и сел напротив. На столе лежал побитый телефон. Экран был погашен, а звук наверняка выключен. Рядом стояла кружка с чем-то крепким. По запаху вроде виски или коньяк. — Опять читаешь эти новости? — спросил он, упираясь головой в руки. — Нет, — Даня едва заметно усмехнулся, но даже при этом так и не посмотрел на него. — Тогда что? — Думаю, — он пожал плечами. Шнурок продолжал медленно скользить между его пальцами. Даниэль некоторое время просто смотрел на это движение. — О чём? — спросил он, но ответа не было. Тишина в квартире становилась плотной, как будто воздух загустел. Даниэль её за это жутко не любил. — Ты когда-нибудь думал о том, как быстро люди привыкают? — наконец сказал Даня. — К чему? — не сразу понял тот, нахмурив брови и вопросительно посмотрев на него. — К отсутствию чего-либо, — слова прозвучали тихо, почти буднично. А Даниэль нахмурился, пытаясь спросонья вникнуть, о чём он вообще говорит. — Что ты имеешь в виду? — Ну… если человек вдруг исчезает. Через неделю все уже живут дальше. Через месяц почти никто не вспоминает… особенно если человек был не таким уж и важным, — Даня повернул голову к окну. За стеклом, на тёмном небе, было бесчисленное количество ярких звёзд, которые складывались в разные созвездия. Самые яркие из них, скорее всего, были далёкими спутниками, которые обречены на долгие скитания в атмосфере (?)— Паддок вообще быстро всё забывает. — Это не так, — Даниэль откинулся на спинку стула, глубоко вздыхая. — Правда? — Конечно. — Ты просто оптимист, — Даня наконец-то посмотрел на него. И ведь не зря же говорят, что глаза — зеркало души. В глубоких зелёных глазах отражалась безмерная тоска. И сложно было понять, почему именно: по команде, которая так поступила, по упущенным возможностям доказать, что он хоть на что-то способен, по фанатам, которые даже не разочаруются, если он уйдёт. На них уже потихоньку начинала появляться пелена слёз, которые он так отчаянно не хотел показывать Даниэлю. Он ведь не слабак, чтобы плакаться кому-то в плечо. Он резко отпустил несчастный шнурок и несколько секунд смотрел на него, будто на обычную мелочь, которой случайно нашёл применение. — Если я однажды уйду, — сказал он, — для них это не станет новостью. Никто даже не заметит этого… Фраза повисла между ними. Даниэль почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Чувство было такое, будто ему в сердце нож вонзили и провернули его, чтобы побольнее было. Тревога себя долго ждать не заставила, накрывая его с головой. Кончики пальцев стали до ужаса холодными, а в груди появилась болезненная тяжесть. И самое ужасное, что из целого роя мыслей он не смог выцепить ни одного нормального слова, чтобы нормально поддержать. — Ты… просто опять начитался плохих комментариев, я же говорил тебе… — Нет, — резко, но довольно тихо ответил Даня. В горле стоял неприятный, практически болезненный ком всего невысказанного и плохого. Но он ведь взрослый человек, не будет же он ныть о том, как сильно ему обидно, что его увольняют за его же косяки. По сути, сам виноват, а значит и на жалобы прав не имеет. Так, по крайней мере, ему казалось… — Тогда с чего ты это взял? — нахмурив густые брови, спросил он. — Просто мысль. Даня встал и подошёл к кухонным шкафчикам, чтобы налить себе ещё алкоголя. Движения были медленные, аккуратные. Слишком аккуратные, как для человека, у которого дрожат руки так, будто он сейчас на морозе стоит. Даниэль смотрел ему в спину и вдруг понял, что уже несколько недель не слышал его настоящего смеха. Того, который появлялся внезапно и ломал все серьёзные разговоры. Вместо него не осталось ничего. Даже улыбка теперь была чем-то очень редким и коротким. Когда Даня вернулся к столу, Даниэль вдруг протянул руку и накрыл его ладонь своей. Она у Квята была холодной, скорее всего от нервов, а может, и просто особенность организма. Всё это прикосновение получилось почти случайно, даже машинально. Даня на секунду напрягся, но не убрал руку. Просто смотрел на их переплетённые пальцы так, будто пытался запомнить ощущение. — Эй, — тихо сказал Даниэль. — Ты никуда не исчезнешь. Даня поднял взгляд. В глазах мелькнуло что-то странное. Тёплое и одновременно очень далёкое. — Посмотрим, — он слегка сжал его пальцы. И в тот момент Даниэль всё ещё думал, что это обычная усталость. Что всё можно исправить парой разговоров, выходными без трассы и хорошим сезоном впереди. Даниэль тогда думал, что всё ещё можно исправить простыми вещами. Разговором, вечером без телефонов, несколькими днями тишины вдали от шума паддока. Он ошибался… Через неделю всё стало хуже. Сначала это проявлялось в мелочах. Даня стал реже выходить из квартиры, а если и выходил, то только если очень куда-то надо. Он мог сидеть на диване часами, смотря в окно, будто ждал чего-то за пределами улицы. Иногда листал телефон, но почти ничего не говорил. Новости приходили сами. Паддок, как и всегда, жил слухами. Телефон вибрировал постоянно. Новые статьи, комментарии, чужие мнения. Даниэль однажды увидел, как Даня читает их ночью. Экран освещал лицо холодным голубым светом. Он будто бы нарочно и губительно для себя читал всё медленно и слишком внимательно. — Ммм, Дань, ты зачем это читаешь? — спросил тогда Даниэль. — Интересно, — Даня даже не посмотрел на него, тупо уставившись в светлый экран. — Но это же полный бред. — Ага, — он коротко пожал плечами, даже не собираясь выключать телефон. Он закрыл статью только через несколько минут. Телефон лёг на стол экраном вниз, на тумбочку. — Все люди имеют право говорить, пускай даже бред, — добавил он тихо. Но после этого разговора он стал читать ещё больше. Иногда Даниэль просыпался ночью и видел слабый свет из кухни. Даня сидел там, как и раньше, с кружкой, которая чуть ли не до краёв была наполнена алкоголем, и телефоном перед собой. Он выглядел так, будто пытается понять что-то очень сложное. Или решить самую проблемную задачу в мире. И однажды Даниэль заметил новую вещь. В ванной, на полке возле раковины, появился аккуратно сложенный белый шнурок. Тот самый из его любимой серой толстовки, которую ему подарила, кажется, бабушка на Новый год. Он лежал там аккуратно сложенный. Даня, конечно, был достаточно педантичен в быту, но не настолько, чтобы шнурки складывать. Это слегка насторожило, но Даниэль тогда просто нахмурился и ушёл. Он не придал этому значения, мало ли для чего Даня его туда положил. Тем же вечером они сидели на кухне. За окном уже темнело, но лампу ещё не включали. Комната была заполнена мягким серым светом. Даня стоял у раковины и медленно наливал воду в стакан. Даниэль тихо наблюдал за ним из-за стола. — Ты сегодня почти ничего не ел, — сказал он. — Не хочу, — отмахнулся Квят в надежде, что этот короткий ответ устроит Дэна. Но, увы… — Даня, — негромко позвал мужчина. Тот остановился. Вода продолжала тихо течь в стакан, пока не перелилась через край. Но он будто не заметил. Даниэль встал и осторожно закрыл кран. — Ты вообще спишь? — обеспокоенно спросил он, прижимаясь грудью к Даниной спине и обвивая его талию руками. — Иногда, — Даня пожал плечами. — А когда последний раз нормально спал? — Не помню, — ответ, к сожалению, прозвучал слишком честно и устало. — Ты меня пугаешь, — Даниэль провёл рукой по лицу. Даня наконец посмотрел на него. В его взгляде мелькнуло что-то странное, слегка даже виноватое. — Не надо переживать. — Как это «не надо»? — возмутился он, прижимая слабое от недостатка сна и нормальной еды тело. Квят легонько улыбнулся, полностью расслабляясь в его объятиях. — Я просто устал, со мной такое часто бывает. Это скоро пройдёт… — Даня не любил врать и не любил, когда врут ему, но сейчас эта ложь казалась ему во благо. Вот только кому? Если Даниэлю будет от неё хорошо только сейчас, а потом всё станет только хуже. — И всё. Даниэль очень хотел в это поверить. Правда хотел. Но внутри уже росло неприятное ощущение, что часть правды Даня держит где-то глубже. Там, куда он пока не пускает никого. И даже его ни в коем случае не допустит. Росло и напряжение между ними. Они практически перестали целоваться, говорить ни о чём перед сном, ходить вместе гулять по вечерам. От их тёплых и вполне доверительных отношений за каких-то полгода не осталось практически ничего. И это на самом деле было очень страшно. — Послушай, — тихо сказал он. — Если что-то происходит, ты можешь сказать мне. Даня опустил взгляд. Некоторое время он молчал. Потом сказал: — А если я уже сказал всё? — Тогда скажи ещё раз, более убедительно. — Ты хороший человек, Дэн, — он тихо выдохнул. Фраза прозвучала неожиданно. Слишком фальшиво. И это обращение «Дэн» — Даня практически никогда не называл его так. Ему эта форма имени казалась слишком короткой и бесчувственной, нежели «Дэнни», «Золотце» и ещё миллион милых русских прозвищ. — Даня… — он не успел договорить, Даня оборвал даже эту маленькую попытку всё наладить. — Правда, — он развернулся к нему лицом, опираясь поясницей о металлический бортик раковины. — Ты делаешь для меня больше, чем кто-либо, и я очень благодарен тебе за это, правда. — Его голос был спокойным. Но в нём появилась странная тяжесть. Такая, будто бы он в чём-то очень сильно сомневается, и ему сложно что-то говорить. — Иногда я думаю… что тебе было бы легче без всего этого… — Без чего? — Без меня. Сначала, первые секунд пять, Даниэль думал, что ослышался. Не мог же Даня и в самом деле сказать такой откровенный бред. Потом подумалось, что это очередная глупая шутка, которая просто зашла слишком далеко. Но по уж слишком пустому сосредоточенному взгляду понял — нет. Он всё правильно понял. — Не говори ерунды, — через силу сказал он. Отдельные слова всё никак не хотели складываться в нормальное предложение, но молчать ни в коем случае было нельзя. Он аккуратно, но довольно сильно взял его за запястье. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Даня посмотрел на их руки. На секунду в его взгляде мелькнула боль. А может, сожаление, вина, стыд и ещё куча таких же эмоций. — Да, — он осторожно освободил руку. И добавил почти так тихо, что Даниэль с трудом разобрал, что именно он сказал: — Именно поэтому я стараюсь не говорить. Я не хочу обременять тебя и навешивать на тебя свои проблемы и загоны. Ты прав, я сейчас не в порядке, но я правда стараюсь что-то с этим сделать. — И опять ложь. Ничего он не старался сделать, разве что пытался придумать, как всё провернуть, чтобы родственники не так сильно скучали. Тогда Даниэль впервые почувствовал настоящий страх. Осознание того, что, оказывается, он не так хорошо знал Даню, а может, и совсем его не знал, — свалилось на него тяжким грузом. Он ещё несколько секунд просто стоял, смотря чуть за Даню, пытаясь переварить услышанное. Но даже в тот момент он всё ещё не понимал, насколько близко они уже подошли к той ночи.

***

Каждая ночь в той квартире была тяжёлой. Она не просто наступала, а оседала. Медленно, почти незаметно, как пыль. В воздухе, на мебели, в складках занавесок. Даже звуки с улицы почти не доходили сюда. Разве что редкая машина проезжала где-то далеко, и её шум глох, не дотягиваясь до окон, растворяясь где-то по дороге. Иногда казалось, что сам дом старается быть тише. Как будто подстраивается хозяев. Даниэль проснулся резко. Не от какого либо звука, а от тревоги, которую невозможно объяснить словами. Она не имела формы, не имела причины. Просто возникла, уже готовая, уже оформленная где-то внутри головы. Было ощущение, будто что-то в комнате сместилось. Как если бы привычную картинку слегка повернули и она перестала совпадать сама с собой. Всё на местах, но уже не так. Он лежал неподвижно, всматриваясь в тёмный потолок. Сначала он не понял ничего. Мысли шли вразнобой, не цепляясь друг за друга. Сон ещё не до конца отпустил, но тревога уже была слишком настоящей и пугающей. Откуда это чувство? Почему снова нет Дани рядом? Почему в квартире так тихо, если Даня всё же не спит? Вопросы появлялись, но не получали ответа. А потом пришёл холод, резкий, чужой. Как будто его принесли извне и оставили здесь, прямо на кровати. Одеяло вроде было тем же тяжёлым, мягким, знакомым и тёплым. Воздух — с тем же лёгким цитрусовым запахом ароматизатора. Даже пустота рядом привычная за последние недели. Половина кровати пустая, простыня смята, но уже остывшая. Значит не только что встал, а прошло уже некоторое время. Сколько — непонятно. Он сел, пытаясь привыкнуть к темное. Само движение получилось медленным, будто тело не до конца слушалось. Несколько секунд он просто сидел и слушал. Тишина была неправильной. Не ночной, а какой-то страшной и другой. Слишком ровной, неестественно глухой. В ней не было ни одного случайного звука, ни единого шороха. Как будто кто-то убрал всё лишнее. И от этого становилось не по себе. Из-под двери пробивался свет. Не кухонный, который был тёплый и жёлтый. Этот был бледный, холодный. Почти серый, с лёгким синеватым оттенком. Неприятный, чужой, прямо как в больнице, из которой хочется поскорее уйти. Даниэль встал не сразу. Он ещё секунду смотрел на эту полоску света, как будто надеялся, что она исчезнет сама. Но потом всё же поднялся. Пол под ногами оказался ледяным. Холод мгновенно поднялся вверх, по ногам, заставляя кожу покрыться мурашками. Он шёл медленно, почти осторожно. Каждый шаг ощущался слишком отчётливо, как будто в тишине даже собственные движения звучали громче, чем можно. Он пытался успокоиться, сказать себе, что всё в порядке. Что это просто усталость, недосып. Нервы последних недель, которые наконец дали о себе знать. Но внутри поднималось что-то тяжёлое, глухое. И тело будто само замедлялось, не давая подойти слишком быстро. Как если бы знало чуть больше, чем он сам. Темный коридор казался длиннее, чем обычно. Воздух в нём был холоднее, чем в комнате. Дверь в ванную была приоткрыта. Узкая щель, из которой вытекал блеклый, неровный свет. Зеркало напротив двери ничего не отражало, разве что только кусок темноты, в котором невозможно было различить даже собственное движение. Он остановился. И в этот момент пришло чёткое, почти физическое чувство. Будто бы за этой дверью есть что-то, к чему он не готов. Секунда растянулась, сердце билось слишком громко, отдавая в ушах глухим стуком. Даниэль крепко сжал пальцы и толкнул дверь. Та поддалась с лёгким сопротивлением, как будто сама не хотела открываться до конца. Сначала ничего, обычная ванная. Та же раковина. Те же баночки, скляночки аккуратно выстроенные вдоль края. Чистые полотенца ровной стопкой на стиральной машине. Коврик на своём месте. Даже запах тот же, чуть влажный, с примесью моющего средства и пены для бритья. Всё выглядело правильно, как и должно выглядеть. Даниэль сделал пару шагов внутрь. И только потом повернул голову. Он увидел это не сразу. Сначала неровную линию. Потом неестественное положение тела. Неподвижное, слишком близко к стене. И только потом Даню. Тот сидел, опираясь спиной о холодную плитку. Голова чуть запрокинута. Плечи напряжены, но как будто застывшие. Шея была перетянута туго беленькой верёвкой. Ткань впилась в кожу, оставляя резкую сине-красную линию. Верёвка уходила вверх, к сушилке для полотенец, и там терялась в тугом, неаккуратном узле. Ему потребовалась всего секунда, прежде чем пришло осозание. И оно пришло не постепенно. А резко, прямо как удар. Как если бы кто-то толкнул его изнутри. — Даня! — голос сорвался, не дойдя до конца. Он двинулся раньше, чем смог что-то осмыслить. Расстояние в миг исчезло. Пальцы вцепились в шнур, в узел, в то, что не должно было быть здесь вообще. Материал оказался жёстким, натянутым до предела, как будто не собирался поддаваться. Его кожа под пальцами была холодной. Самого Даниэля жутко трясло. Дрожь, которая шла изнутри, не поддаваясь контролю. Он не помнил, что именно делает. Движения слились в кашу. Пальцы то и дело соскальзывают, цепляются заново. В голове не было мыслей, только одно ощущение, которое набатом орало в голове: "Быстрее!" Время растянулось. Секунды стали тяжёлыми, вязкими, будто их можно было трогать руками. И вдруг, момент, который Даниэль запомнит на всю жизнь — срыв. Ткань наконец-то резко поддалась. С болью в пальцах и слезами на глазах. Когда они только успели появиться?... Сразу за этим последовал рваный, резкий вдох. Такой, который невозможно перепутать ни с чем. Воздух возвращался в лёгкие слишком жадно, почти болезненно, как будто сам процесс дыхания стал чем-то непривычным и новым. Мир сжался до одной точки. До одного человека, до его дыхания, до его тела, которое вдруг стало тяжёлым, почти безвольным. Когда всё остановилось, тишина не вернулась сразу. Она не сложилась обратно. А наоборот, рассыпалась на тысячу мелких осколков. Даня остался на полу. В том же положении — спиной к стене, голова чуть запрокинута. Дышал тяжело, с усилием, но тихо. Словно даже сейчас старался не занимать лишнего пространства. Как будто извинялся за сам факт своего существования. Даниэль всё ещё держал его. Он не сразу понял, за что именно. Ткань, запястье, плечо, всё сразу. Да что угодно, лишь бы не отпускать. Пальцы дрожали, он почти не чувствовал их, только напряжение, застрявшее в мышцах. Зелёные глаза были открыты. Но взгляд расфокусированный, затуманенный. Как будто он всё ещё не до конца здесь. Как будто часть его осталась там, где не было ни звуков, ни движения, а только вечная темнота. Занавеска в ванной едва пошевелилась от сквозняка. Холодный воздух прошёлся по коже. Даниэль наконец отпустил ткань, но руку нет. Он сжал пальцы сильнее, как будто если отпустит всё снова сорвётся. Или он просто исчезнет... Слова не приходили, вообще ни одного. Было только дыхание и тяжёлое, неподвижное ощущение. Сейчас произошёл самый большой пиздец в их жизни. Они не знают сколько времени прошло. Минута, десять, а может целый час. Каждый пытался собраться с мыслями и взять себя в руки. Даня по прежнему сидел у стены, холодная плитка неприятно холодила спину. В голове у него по ощущениям был лишь белый шум. Перед глазами до сих пор рябило и плыло, а кислорода в легких по прежнему не хватало. Синий след на шее неприятно ныл при каждом движении головы. Хреново одним словом. Даниэль, собрав все оставшиеся силы в кулак, осторожно подполз ещё ближе к Дане, стараясь не создавать лишнего шума, но каждое движение отдавалось в груди тяжёлым эхом. Сердце сжималось от тревоги, но он понимал, что не может оставить Даню одного. Голос тихо вырвался из горла, безнадежно слабый: — Даня... — сказал он. "Н" как и всегда получилась слишком твердой, как для его имени. Даниэль не ждал ответа, и всё равно, словно нуждаясь в подтверждении того, что рядом кто-то, произнёс имя ещё раз. И тогда Даня резко двинулся. Слишком быстро чтобы успеть осознать происходящее. Он буквально влетел в объятия Даниэля, пряча лицо в его плечо, и сразу же, с первых секунд, воздух вокруг них заполнился тяжёлым, влажным запахом слёз и волнения. Руки Даниэля обвили его спину, стараясь удержать, удержать и при этом не причинить вреда, не сделать шаг, который мог бы навредить. Голова Дани прижалась к груди Даниэля, тонкие пальцы, крепко сжали край футболки, а в шее и плечах ощущалась такая напряжённость, будто он всё это время держал в себе невидимый груз. — Прости… — Даня сорвался на тихий, почти невнятный шёпот, и в этом слове заключилось всё, что он не мог сказать словами. Ещё секунда, ещё вдох и безудержные слёзы хлынули, обжигая щеки, мокрые пальцы запутались в волосах и на спине Даниэля. Он не мог говорить, не мог даже дышать спокойно. Слишком много эмоций, много боли и стыда, накопленного за месяцы молчания и отчуждения. Даниэль держал его крепко, не пытаясь что-то сказать или сделать, он просто был рядом. Ладони мягко скользили по голове Дани, пальцы вплетались в короткие волосы, гладили плечи, спину, прижимали к себе с каждым вздохом, словно хотели перенять на себя хоть часть тяжести, которая давила на него. — Тише… Дань, тише… — тихо, почти беззвучно шептал он, и эти слова были единственным мостом, который соединял два разбитых сердца в ту же самую секунду. Даня молчал, словно рыба, которая попала в затихший водоворот внутри, и который невозможно было остановить. Он знал, что поступил эгоистично, что создал ещё одну пропасть между ними, но сейчас это было неважно. Сейчас важным было только то, что он позволял себе плакать. Имел полное право быть сломленным, не совершая видимых действий, но каждая дрожащая мышца, каждый вдох кричали о том, как сильно ему больно. И в то же время о том, как страшно ему было потерять Даниэля, потерять хоть эту минуту, хоть эту близость. Даниэль чувствовал каждое мгновение, каждое судорожное движение, каждое дрожание плеч и рук, биение чужого сердца. Он не пытался исправить ничего, кроме того, чтобы Даня не чувствовал себя одиноким в этой непроглядной тьме. Его руки только то и делали, что медленно обвивали тело Дани, гладили по голове, мягко прижимали к себе, как будто сам факт прикосновения мог удержать его здесь, с ним, в безопасности. Каждое слово, которое он шептал, было одновременно утешением и якорем: "тише", "спокойнее", "ты не один, я здесь", "всё в порядке". Слёзы текли, и он не говорил ни слова, потому что это было невозможно. Но даже в молчании было слышно всё: страх, стыд, отчаяние и одновременно — доверие. Полная и абсолютная зависимость от того, кто сейчас держал его в своих руках. Мир вокруг перестал существовать, осталась только эта влажная кожа, запах волос, дрожь дыхания и сердце, бьющееся в такт его собственному, сильное и непоколебимое. Всё длилось минут десять или пятнадцать, которые растянулись до бесконечности. В этих объятиях было столько тяжести, что казалось, будто они должны были сломаться под ней, и одновременно столько нежности, что это казалось почти невозможным. И в этот момент он понял, что держит его не только ради себя, но ради того, чтобы Даня не растворился в пустоте, которая столько времени казалась его единственным спутником. Ни слова, ни звук, кроме редкого всхлипа Даня и тихого шёпота Даниэля, не прерывали этот момент. Они были здесь, вместе, и этого было достаточно. Даниэль не отпускал, а Даня позволял удерживать себя, осознавая одновременно свою слабость и невероятное доверие к человеку, который сейчас был рядом. Каждая секунда растекалась по телу как мед, тяжёлая и сладкая, обжигающая, но спасительная. Этот момент, даже если он длился лишь мгновение, был полон всего — боли и облегчения, отчаяния и утешения, стыда и любви. И в этом молчании, в этом плотном контакте, в этом дыхании и тёплой коже рядом, они нашли друг друга вновь, немного, но достаточно, чтобы поверить, что всё ещё есть шанс на свет после тьмы. Бог знает сколько теперь прошло времени, прежде, чем Даня окончательно успокоился. Он ещё держался за него, уткнувшись лицом в плечо, его трясло так, что каждое движение передавалось Даниэлю, как будто они дышали одним телом. Даниэль чувствовал, как Даня постепенно начинает дышать ровнее, как руки немного расслабляются, как плечи, всё ещё напряжённые, чуть ослабляют хватку. Время тянулось медленно и почти незаметно, ни один из них не смотрел на часы, но по ощущениям прошло не меньше двадцати минут, прежде чем Даня начал хоть немного возвращаться в реальность. Он не отстранился сразу, сначала просто перестал прятать лицо, потом чуть повернул голову, так что дыхание больше не упиралось во влажную ткань футболки. Только после этого он осторожно поднял взгляд. Глаза всё ещё были на мокром месте, покрасневшими, и в них читалось слишком многое сразу. Взгляд задерживался на лице Даниэля всего на секунду, а потом снова ускользал, будто ему было тяжело выдерживать даже это. — Я… — голос вышел хриплым, непривычно тихим. Он замолчал, сглотнул и попытался снова, но слова всё равно не складывались в полноценные предложения. — Я не хотел… так... Фраза повисла, не договорённая до конца, но смысл был понятен без пояснений. Пальцы чуть сильнее сжали ткань на плече Даниэля уже не от паники, а от внутреннего напряжения, которое ещё долго никуда не денется. — Это было глупо, — добавил он тише, опуская взгляд. — Я просто… не подумал. Даниэль не перебивал, вместо этого он продолжал держать его, не меняя положения, только ладонь на затылке чуть сдвинулась, снова привычно проводя по волосам, как будто это движение помогало удержать его здесь. — Я не собирался… — Даня на секунду закрыл глаза, пытаясь поймать мысль. — Я не думал, что всё так выйдет, — он выдохнул медленно, но в этом выдохе было больше усталости, чем воздуха. — Я просто хотел, чтобы стало легче, — он усмехнулся, но это вышло криво и почти незаметно. — Поверь, я знаю, что это тупо звучит. Даниэль слегка качнул головой, в этом жесте не было ни осуждения, ни раздражения, лишь тяжёлая усталость от того, что он всё понял слишком поздно. — Это моя вина, — сказал он тихо, но твёрдо. Даня сразу поднял на него глаза. На этот раз резко, будто это его за живое задело. — Нет. — Я должен был заметить раньше, — продолжил Даниэль, не отводя взгляда. — Ты уже давно… — парень не договорил, потому что слова в какой-то момент перестали иметь смысл. Всё это было и так очевидно. — Я видел, что с тобой что-то не так, — добавил он уже тише. — Просто не понял, насколько. Я думал, что это просто давление, сезон, вся эта… — он на мгновение запнулся. Его рука на секунду сжалась сильнее, прежде чем снова расслабиться. — Что как-то само пройдёт. Даня смотрел на него внимательно, и в этом взгляде постепенно исчезала растерянность. Вместо неё появлялось что-то совершенно другое. Усталое, спокойное и очень серьёзное. — Нет, — повторил он уже тише. Он чуть качнул головой, будто отсекая чужие слова. — Ты бы не смог. — О чём ты? — Даниэль нахмурился, едва заметно, и в его взгляде мелькнуло непонимание. Даня не отвёл глаз. — Ты бы мне вряд ли помог, — Даня сказал это спокойно, как будто просто озвучил факт, к которому давно пришёл сам. Даниэль на секунду замер, не сразу находя, что ответить. — Даня… — Я серьёзно, — перебил он тихо. — Это ведь не из-за тебя, — он опустил взгляд, но не полностью, словно всё ещё следил за его реакцией. — Я... знаешь, я сам до конца не понимал, что со мной происходит, — пальцы на ткани сжались чуть сильнее, но уже без той прежней судорожности. — Я думал, что это нормально. Что просто надо подождать, потерпеть, и всё станет как раньше. Что это просто нормальная реакция на всё то, что происходит сейчас, — Даня сделал короткую паузу. — А потом стало хуже. Я вдруг понял, что они ни во что меня не ставят, что для них всех я лишь очередной, ничем не примечательный гонщик, — говорил Даня. Под словом "все" он в прямом смысле имел в виду всех: и команду, и руководство, и фанатов. Когда он окончательно уйдёт, никто ведь не удивится. Эта мысль приходила к нему не впервые, и каждый раз звучала одинаково буднично. Как будто так и должно быть. В паддоке быстро привыкают к новым лицам и ещё быстрее забывают старые, и Даня уже давно чувствовал себя чем-то временным, заменяемым, не самым важным элементом в этой системе. Родные, конечно, скажут, что он лучший, поддержат, будут рядом, но это другое. Их слова тёплые, но слишком знакомые, предсказуемые. Они любят его потому, что должны любить. А там, за пределами этого круга, всё работает иначе. Там любят за результат, за победы, за то, насколько ты полезен и сколько очков ты набрал. Иногда он пытался понять, за что его вообще можно любить и уважать. Мысль цеплялась за одну и ту же точку и не двигалась дальше. Ошибки, срывы, постоянное ощущение, что он не дотягивает. Команда, в которой один всегда важнее другого, и это чувствуется даже в мелочах. Давление, которое не ослабевает, а только нарастает, превращаясь в фон, к которому вроде бы привыкаешь, но который всё равно пиздецки давит. И где-то внутри сидит простое, чуть глупое предположение: если бы всё сложилось иначе, если бы рядом была нормальная поддержка, если бы к нему относились не как к временному решению, может быть, всё пошло бы по-другому. Его бы не отодвинули, не заставили постоянно оглядываться, не жить с ощущением, что в любой момент его можно вычеркнуть. И тогда, возможно, он смог бы что-то доказать. Тишина между ними уже не давила так сильно, как раньше. Напротив, почти ласково окутывала их с головой, давая полностью расслабиться. Даниэль медленно провёл рукой по его спине, чуть надавливая, возвращая его ближе к себе. — Ты мог сказать, — тихо произнёс он. — Нет, — ответ пришёл сразу, без паузы. Даня поднял взгляд, и на этот раз он не отвёл его. — Я бы не сказал. В его словах не было сомнения, только честность, от которой обоим становилось тяжело. Даниэль ничего не ответил, просто притянул его ещё ближе, медленно, осторожно, как будто боялся сделать лишнее движение. Даня не сопротивлялся, он снова уткнулся лбом в его плечо, но теперь без прежней паники и слёз. Его дыхание всё ещё было тяжёлым, но уже ровным, и руки держали Даниэля иначе, не отчаянно, а будто проверяя, что он действительно реален и всё ещё здесь. Риккардо закрыл глаза на секунду, чувствуя, как напряжение в груди никуда не уходит, но становится другим, сжимаясь в маленький ком. — Я люблю тебя, — тихо сказал он, просто как факт. Даня едва заметно кивнул, сильнее прижимаясь к нему, и в этом движении было больше доверия, чем во всех словах, которые они могли бы сейчас друг другу сказать. Даниэль не спешил ничего менять, но через какое-то время всё же осторожно сдвинулся, проверяя, как Даня отреагирует. Тот не отстранился, только чуть крепче сжал его футболку, словно заранее боялся, что его сейчас отпустят. — Пойдём, — тихо сказал Даниэль, почти у самого его виска. Даня не ответил, но позволил себя поднять. Движения давались ему тяжело, в теле всё ещё оставалась слабость, и он невольно опирался на Даниэля больше, чем нужно. Тот не сказал ни слова, просто поддержал, обнимая за плечи, и медленно повёл его в комнату. В квартире было по-прежнему тихо. Тот самый холод из ванной остался где-то позади, но ощущение пустоты всё ещё тянулось следом, цепляясь за кожу, за дыхание, за мысли. Даниэль усадил его на край кровати, а сам на секунду задержался рядом, будто проверяя, не уйдёт ли он снова куда-то внутрь себя. Даня сидел, опустив голову, руки лежали на коленях, пальцы всё ещё слегка дрожали. — Подожди секунду, — тихо сказал Даниэль и быстро вышел на кухню. Он вернулся почти сразу со стаканом воды. Не спрашивая, он осторожно накинул теплое одеяло ему на плечи, поправил ткань, чтобы было теплее, и только после этого протянул воду. Даня взял стакан не сразу. Сначала просто посмотрел на него, как будто не до конца понимая, что с ним делать, а потом всё же сделал несколько маленьких глотков. Вода показалась слишком холодной и невкусной, но это даже помогло немного прийти в себя. Даниэль поставил стакан на тумбочку и сел рядом. Некоторое время они просто сидели в тишине. Даниэль осторожно коснулся его руки, переплёл пальцы, и Даня на этот раз не просто не отдёрнул ладонь, а наоборот чуть сильнее сжал её в ответ. Это было тихое, почти незаметное движение, но в нём было намного больше, чем в любом разговоре. Через пару минут Даниэль мягко потянул его на себя, укладывая на кровать. Даня не сопротивлялся, только чуть повернулся на бок, всё ещё не отпуская его руку. Даниэль лёг рядом, не разрывая контакта, и осторожно подтянул его ближе. Даня почти сразу уткнулся лицом ему в грудь. Рука Дэна легла ему на спину, медленно и ровно проводя по ней вверх-вниз, в том самом ритме, который со временем начал успокаивать дыхание. Комната постепенно наполнялась обычной ночной тишиной. За окном проехала машина, где-то в подъезде хлопнула дверь, но эти звуки больше не казались чужими или резкими. Даня дышал всё ровнее, сначала глубоко и тяжело, потом спокойнее, почти незаметно. Пальцы всё ещё держали руку Даниэля, но хватка становилась мягче, расслабленнее, пока в какой-то момент не осталась просто тёплая, тихая связь. Парень не двигался. Он слушал это дыхание, ощущал его рядом, считал паузы между вдохами, как будто от этого зависело что-то важное. Он наклонился чуть ближе, почти касаясь губами виска. — Я безумно сильно тебя люблю, — едва слышно повторил он. Даня не ответил, но его плечи окончательно расслабились, и дыхание стало ровным, глубоким, почти сонным. Даниэль ещё какое-то время лежал, не закрывая глаз, боясь пропустить даже малейшее изменение. Только когда стало понятно, что он действительно уснул, он позволил себе выдохнуть. Рука всё так же лежала на его спине. И он не убрал её даже тогда.

***

Тёплый свет кухни в Монако вернулся не сразу. Даниэль моргнул, как будто ему нужно было время, чтобы снова увидеть перед собой не тусклую лампу и мокрую парковку за окном, а белые стены, торт с неровной надписью и бокал в собственной руке. Он на секунду задержал взгляд на Дане. Тот сидел почти так же, как и до этого, только теперь чуть тише. Пальцы медленно скользили по стеклу бокала, взгляд был опущен, но не закрыт. Тишина между ними не была тяжёлой, скорее осторожной, как будто оба не хотели сделать лишнего движения и случайно снова открыть что-то, что только-только удалось закрыть. Даниэль выдохнул и сделал небольшой глоток шампанского. Вкус показался ярче, чем когда-либо, или просто он наконец-то начал его чувствовать. — Знаешь… — начал он, но сразу же запнулся, будто не до конца был уверен, стоит ли продолжать. Даня чуть приподнял взгляд. — М? Даниэль на секунду усмехнулся, но в этом не было прежней лёгкости, скорее попытка её вернуть. — Я тогда правда думал, что потеряю тебя, — слова прозвучали спокойно, без дрожи, но от этого только сильнее стало грустно. Даня на мгновение отвёл взгляд, провёл пальцем по краю бокала, будто давая себе пару секунд. — Но не потерял же, — тихо сказал он. Это не было попыткой как-то обесценить ту ситуацию или старания Дэна. Скорее констатация факта, хоть и сухая и упрямая. Даниэль легонько кивнул. — Да... и, если честно, я до сих пор не понимаю, как мне тогда так повезло. — Тебе просто достался очень проблемный бонус, — Даня хмыкнул, едва заметно качнув головой. — О, я заметил, — Даниэль сразу подхватил, и в голосе наконец появилась привычная интонация. — В инструкции, правда, ничего на счёт проблем и вредности не было написано. — Слушай, — он чуть повернул голову, смотря на него внимательнее, чем раньше. — А что бы ты делал, если бы я тогда действительно ушёл? — вопрос прозвучал спокойно, но в нём всё равно оставалалось напряжение, которое оба почувствовали. Даниэль даже не дал себе времени подумать. — Я кому-то сейчас уйду, — сразу отозвался он, чуть наклонившись вперёд. — Ты меня вообще-то обещал к себе на Масленицу свозить. Даня моргнул, на секунду в его взгляде мелькнуло удивление, а потом он тихо фыркнул, почти беззвучно. — Серьёзно? — Абсолютно, — Даниэль развёл руками, будто это было самым очевидным аргументом. — Я столько лет жду блинов или что там у вас на неё готовят. — Ты ради блинов бы меня удерживал? — Конечно, — он даже не попытался сделать вид, что шутит. — Ты не имел права уходить, пока мы не съездим на какой-нибудь ваш праздник. Теперь Даня уже не сдержал слабую улыбку. Она получилась маленькой, застенчивой, но настоящей. — Отличная мотивация, конечно. — Рабочая, — пожал плечами Даниэль. — Как видишь. Тишина снова вернулась, но уже совсем другая, лёгкая и приятная. Даня сделал глоток шампанского и на этот раз не отвёл взгляд. — Спасибо, — сказал он вдруг. Даниэль на секунду замер, а потом медленно кивнул. Он не стал отвечать тем же. Просто протянул руку и накрыл его ладонь своей, легко, без давления, достаточно уверенно, чтобы это было невозможно не заметить. Даня не убрал руку, а наоборот, чуть сжал пальцы в ответ. За окном тёплая ночь Монако жила своей жизнью. Где-то проехала машина, кто-то прошёл по улице, издалека донёсся приглушённый смех. Всё это было далеко, не здесь. Здесь оставались только они. И десять долгих лет между ними. Даниэль чуть наклонился вперёд, кивая в сторону торта. — Ладно, — сказал он. — Если мы сейчас не съедим это, ты обидишься. — Конечно, обижусь, — спокойно ответил Даня. — Я вообще-то два часа старался. — Вот именно, — Даниэль потянулся за вилкой. — Так что давай, пока я не передумал и не доел всё сам. — Даже не надейся, — со смехом отзовался Даня. Они почти одновременно потянулись к тарелке. И в этом простом, почти бытовом движении было что-то удивительно правильное, как будто всё наконец встало на свои места. И, конечно же, впереди их ждёт ещё куча лет счастливой жизни вдвоём (с надеждой, что то, что было в начале, больше никогда не повторится).