Область фатума

«Жизнь без испытаний — это не жизнь»

                                                      Сократ.

And we Walk After - Trevor Kowalski

Жизнь — штука сложная и непонятная. Она напоминает старый клубок нитей: грязный, пыльный и так сильно смотанный, что будто задыхается. И она — жизнь — тоже задыхается. Как и люди в ней. Сложно родиться, расти, жить или существовать. Кому как повезёт. Всё-таки всё зависит от удачи. Родишься в бедной семье — так, скорее всего, бедным и помрёшь. Только если сильно повезёт, пробьёшься. А вот откроешь глаза богатым — и на всё плевать. Глупости. Почему в мире нет равенства? Хотелось бы, чтобы каждый мог жить в хорошем доме, питаться три раза в день, набивая животы до отказа. Кататься на отдых и не думать про счета за оплату воды, электричества и прочего. Хотелось бы, чтобы все могли получить хорошее образование и работать на удобной тебе работе. Не на дядю, у которого карманы трещат от денег, пока сам живёшь от зарплаты до зарплаты. Хотелось бы… Пока он студент, живущий за счёт денег, оставленных родителями, проблем нет. Но, похоже, могут быть потом. Тэхён не считал себя одарённым и безумно умным человеком. Он обычный. Просто при рождении получил бонус — он рисует. Красиво так рисует: серым, совсем сточенным карандашом выводит на графичной бумаге лица. Удивительно хорошо передавая пропорции. Он любит рисовать. Любит рисовать людей. Память на лица у него невероятная. Хватит и полминуты на то, чтобы запомнить каждую мелочь: глаза, их размер и цвет, брови — тонкие или грубые, их форму; переносицу, нос — крупный или маленький, курносый, с горбинкой или прямой, губы — пухлые или тонкие. Как и каждую морщину. Каждую линию, каждую складку. Всё до мельчайших деталей. А отобразить это на бумаге не стоит ему ровным счётом ничего. Вот и учится он в художественном на последнем курсе. Осталось чуть меньше года, как он сдаст последние экзамены и защитит свою работу, выходя уже не студентом, а полноценным дипломированным художником. В университете его обожали. Почти что ставили над ним опыты. На парах даже раз устроили эксперимент. Профессор привёл студента из другого университета, дал Тэхёну его осмотреть буквально двадцать секунд и тут же велел приступить. Это его забавляло. Люди отказывались верить в его «безумную» способность. Но к окончанию занятия портрет парня лежал на столе преподавателя — выполненный идеально. Тот только фыркал, теряясь в домыслах, всё сравнивая живого с нарисованным на бумаге. И с отторжением качал головой. Тэхёну оставалось лишь пожать плечами. Ему плевать, верит тот или нет. Он знал свои способности лучше других и умело ими пользовался, когда того требовали обстоятельства. У него есть всё для комфортной жизни: своя уютная однокомнатная квартира ближе к университету, чем к центру города, старая, но вполне надёжная машина. Он ни в чём не нуждается и никогда не испытывал финансовых трудностей. Стоит признать — по вине родителей. Грубо звучит, но это правда. Они погибли, оставив своему десятилетнему сыну кучу денег и огромную дыру в душе. Фактически он почти их не помнит — те появлялись в его жизни слишком редко. Нехватка любви была очевидна. Оба работали в какой-то лаборатории, проводя там дни, недели, а иногда и месяцы. Тэхён любил их, правда любил, но отчаянно хотел, чтобы и они любили его так же. Виделись они в основном по праздникам. Тогда родители будто спохватывались и судорожно пытались отдать ему всё внимание сразу: носились с ним как ужаленные, скупали половину детских магазинов, стараясь вызвать хотя бы тень улыбки. Но тщетно. Ничто не заставляло его даже скривить лицо. Он хорошо помнил это странное ощущение — полное, глухое «никак». Помнил, как они даже дома не выпускали телефоны из рук, продолжая говорить о работе и иногда втягивая его в непонятные разговоры, словно он должен был понимать всё это. И что самое странное — ему даже не хотелось плакать, как обычному ребёнку, не хотелось убегать или устраивать истерики. Было просто пусто. Он рано понял вещь, которую дети обычно не понимают: его не любили. И это легко читалось на их измученных лицах — лицах людей, настолько поглощённых серостью собственной жизни, что рядом с ними почти не оставалось места для ребёнка. Они виделись редко, книжек на ночь никто не читал, никто не сидел рядом, пока он засыпал. Иногда обида всё-таки прорывалась — тихо, солёными дорожками по юным щекам. Тогда он рисовал их. Снова и снова. Просто чтобы не забыть, как они выглядят. Но со временем даже это начало стираться. Лица теряли чёткость, будто старые фотографии, выцветающие на солнце. Эмоции иногда били через край — так сильно, что казалось, выхода из них просто не существует. Ни одна няня не выдерживала его в тот период. А родителей это только раздражало. Их работа ведь была важнее. Всегда важнее. А потом он вдруг стих. Тихо, почти незаметно, как затихают старые города. И именно тогда он всё понял. Ему просто не повезло. Бывает. Его любовь — та огромная, неуёмная, которая когда-то плескалась через край, — просто предназначена для кого-то другого. Для человека, который однажды появится и сможет ответить тем же. Не может же жизнь состоять только из чёрных линий. Когда-нибудь должны появиться и белые. Этим он убеждает себя до сих пор. Хотя со смерти родителей прошло уже больше четырнадцати лет. Но сирота он, все двадцать четыре.

***

Endless Falls - loscil

Осень в этом году была более ощутимой, в отличие от прошлой. Холодный ветер по утрам заставлял прятать лицо в воротнике бежевого пальто, а шею укрывать шарфом. Дождь стал всё чаще сыпаться на землю россыпью тяжёлых капель, буквально сбивая с ног. Зонты он ненавидел всей душой. Полная подстава. Сколько бы ни мечталось, но цикл года не в силах остановиться в тёплом лете и не дать рукам мёрзнуть от холода, а пальцам на ногах судорожно поджиматься в попытках согреться. Осень всегда грустная. А звучит как виолончель, скрипящая ветками деревьев и штормом гроз. И Тэхён грустный от неё. У них одно настроение на двоих. Если бы пришлось описывать его, можно было бы обойтись одним словом — осень. Учебная неделя была позади. Он возвращался домой поздно вечером, на улице уже смеркалось. Хотелось просто залезть в тёплый душ и смыть с себя всю усталость за день учёбы. Кима часто привлекали к работе на благо университетской общины, просто потому, что он лёгкий на подъём. Устраивать культурные вечера, поездки и походы в театры, музеи и на выставки было несложно и даже полезно. Он любил искусство в его разных проявлениях. Не только в картинах. Он любил живопись известных художников. Любил изучать скульптуры в разных их проявлениях. А ещё безумно любил стихи. Старые, писаные от руки и содержащиеся под толстым стеклом музейных выставок. А за то, что он был организатором, мог бесплатно посещать все желаемые места. И долго смотреть, изучая. Вот и сегодня он трудился над организацией выставки. Только удовольствия никакого. Дело в деталях. Всё будет происходить в одном из больших залов университета. Труды и работы старших курсов будут выставлены на всеобщее обозрение. И одну из его картин там тоже жаждут увидеть. И вот она, деталь. Другие студенты-помощники весь день говорили, как ждут родителей. Те обязательно приедут посмотреть на работу своего чада. На картину Тэхёна будет смотреть множество людей, но точно не те, которых он до сих пор боится вспоминать даже в мыслях. Из тех нежеланных мылей вырывает столкновение плечами с другим прохожим. Тэхён почти уронил свою сумку в большую лужу под ногами. Его собственные зеленые персекаються с карыми глазами. На секунду он замирает буквально читая в чужих востор. Может просто показалось. Ким поправляет лямку сумки и перехватывает зонт другой рукой. Он просто слишком устал сегодня. Хватит этих мук. Он прийдет домой через десять с лишним минут, снимет с тела мокрую одежду и сходит в душ. А после просто провалится в сладкий сон. По спине от чего то бегут мерзкие муршки, замирая у затылка и он сбавляет темп. После и вовсе останавливается. Голова отказывается думать а сердце гулко отбивает где-то в ушах. Он медленно оборачивается назад, но там только пустая и темная до ужаса улица. Никого. До дома всего ничего. Он быстро вводит код на домофоне и плотно закрывает за собой дверь. Тэхёна немного потряхивает — непонятно, от холода или от внезапно накатившего испуга. Будто на подсознательном уровне он почувствовал опасность, исходящую от того прохожего. И дело было даже не во взгляде — просто рядом с ним вдруг стало тревожно. А глаза у того явно были необычными. Тэхён запомнил их цвет — как карамель или запечённое в духовке яблоко. Они буквально сверкнули в тот момент, когда встретились с его глазами. Это не то чтобы испугало, но пустило неприятную волну вдоль позвоночника, от которой до сих пор немного холодеют ладони. Он вдруг отчётливо вспоминает: у незнакомца у брови был небольшой шрам, а под правым глазом, ближе к виску, маленькая родинка. Запомнил. Сам не понимая почему. Остальная часть лица была скрыта обычной чёрной маской. Он почти спотыкается, пока бредёт на восьмой этаж по лестнице. Ким лифтом брезгует. Тот слишком маленький — вдвоём и уж тем более втроем, там будет очень тесно, и он не хочет вжиматься в стену в попытках слиться с пространством и избежать нежелательного контакта. У лестницы хотя бы есть преимущества: здесь можно присесть и покурить, а ещё открыть окно и вдохнуть холодного свежего воздуха. Лифты — это отстой. Открывая дверь в родную квартиру, он испытывает огромное облегчение. Наконец-то можно будет хоть немного отдохнуть. Выставка, как назло, будет в воскресенье днём. Ему предстоит ещё много работы над проверкой организации. Было ужасно лень даже шевелиться, поэтому он глупо плюхнулся на пол прямо у входа и поочерёдно стянул с себя промокшие лоферы, бросив их на полку для обуви. А потом ещё минут десять просто сидел, отходя от дрожи и усталости. Тэхён сам по себе очень даже ленивый. Его воля — он работал бы два дня в неделю, а остальные пять отдыхал. Но жизнь не стоит на месте. Нужно заставлять себя двигаться вперёд. Вот он и с горем пополам поднялся и побрёл в гостиную. Его квартира была небольшой. От входной двери тянулся короткий коридорчик — места хватило на небольшой шкаф для верхней одежды и тумбу поменьше для обуви. Коридор уходил в арочный проход. Через него можно было попасть в небольшую гостиную, соединённую с кухней. Пространство разделяла небольшая барная стойка, за которой он иногда ел. Дальше стоял небольшой комод с телевизором, напротив — кофейный столик и диван. Всё довольно скромно. Декора было минимум. Ваза для цветов — всегда пустовала. Полка для книг «ёлочка» держала на себе вес учебников из университета, а над телевизором висела небольшая полка с фигурками из фильмов «Крик» — единственные ужасы, которые он любил и регулярно пересматривал. А еще единственные которые не вызывали рвотные позывы отвратительными сценами. Там же стояло несколько лимитированных пластинок Frank Sinatra. Рядом — эксклюзивные издания книг с безумно красивыми обложками. По краю полки лианами свисала гирлянда, которую он любил включать во время просмотра фильмов. За диваном находились две двери. Пространства там хватало ровно настолько, чтобы можно было открыть их лишь наполовину — дальше мешал диван. В ванную ещё можно было спокойно пройти справа, а вот чтобы открыть дверь в небольшую спальню, нужно было обойти диван, обогнуть торшер в углу и не стукнуться о гору картин и мольбертов. Только так. Для Тэхёна это, конечно, было не более чем обыденностью. Он вымыл руки в кухонной мойке, даже не заходя в ванную, и поплёлся переодеваться. Внутри всё ещё ощущалась странная дрожь, и он не совсем понимал, чем она вызвана. Может, простой усталостью. А может, голодом. Ким только сейчас вспомнил, что совершенно забыл поесть за целый день. Живот скрутило болезненной судорогой. А в холодильнике не хватало только крысы — которая бы там повесилась, конечно, вместо него. Но в тумбочке удачно нашлась пачка лапши. Даже не вспомнить, когда он её туда притащил. Пришлось устраивать пир из того, что было: лапша быстрого приготовления и одно варёное наспех яйцо. И так сойдёт. Приёмы пищи он даже не пытался контролировать. Это за него делал мобильный телефон. Специально установленная программа напоминала о еде — утром, в обед и вечером. Похоже, сегодня телефон не выдержал и просто сдох без подзарядки уже который день. Ким просто забывал кормить и его, и себя. Зато чай дома был в большом достатке. Он любил их все — разной любовью. Чёрный — строгий. С одной ложкой сахара самое то, чтобы взбодриться утром. Зелёный — более утончённый. Его он решил заварить сейчас. Тот помогал успокоить нервы и прогнать усталость, которая давила на ноющую голову. А ещё неплохо помогал сосредоточиться на рисовании. И вот он уже на диване, в тёплой зимней пижаме — всё равно мёрзнет. Утопает в подушках и засовывает ноги поглубже в плед. На коленях небольшое полотно, в руке карандаш — тот самый, почти сточенный до нуля. В голове пустота. Руки делают своё дело. За окном дождь усиленно тарабанит по окнам, а комната, освещённая одним только торшером за спиной, иногда вздрагивает от вспышек молнии. Чашки на кухне почти звенят от грома. А телевизор на минимальной громкости транслирует новости, почти не мешая творить. Очнувшись, как ото сна, он осмотрел свою работу, над которой просидел, похоже, больше часа. Тэхён некоторое время просто смотрел на рисунок, пытаясь понять, когда успел прорисовать всё так подробно. На холсте было лицо незнакомого мужчины. Он выглядел старше — это ощущалось сразу. Не старым, но зрелым, лет тридцати. В чертах присутствовала какая-то тяжесть, спокойная уверенность взрослого человека. Лоб широкий, пересечённый едва заметными линиями, словно человек часто хмурился. Тёмные волосы были зачесаны назад, хотя несколько прядей всё равно падали на лоб. В штрихах карандаша они казались густыми и тяжёлыми. Брови — тёмные, прямые, чуть сдвинутые к переносице. Но сильнее всего выделялись глаза. Глубокие, не то тёмные, не то светлые, с каким-то внимательным, почти живым взглядом. Тэхён поймал себя на ощущении, будто эти глаза следят за каждым его движением, даже с бумаги. Маленькая родинка под правым глазом придавала лицу странную живость, словно оно было частью реального человека, а не только рисунка на полотне. А небольшой штрих у брови с левой стороны мог сойти за шрам. Под глазами пролегли лёгкие тени — не усталость, а скорее прожитые годы. Нос прямой, с чёткой линией переносицы. Скулы выраженные, жёсткие, лицо выглядело немного суровым. Щёки покрывала лёгкая щетина, обозначенная мягкими штрихами карандаша. Губы тонкие, почти ровные. Уголки слегка приподняты — не улыбка, а лишь её тень, из-за которой выражение лица становилось странным и тревожным. В свете лампы глаза казались ещё ярче, а лёгкая игра тени на щеках делала лицо почти живым. Было в этом лице что-то притягательное и одновременно настораживающее. Тэхён нахмурился, всё ещё вглядываясь в рисунок. Он был уверен, что никогда не видел этого человека. Люди редко умеют придумывать лица — где-то они точно пересекались, вот память и зацепилась. Плевать. Пора бы ложиться отдыхать до завтра.

***

Даже ранним утром отдел тяжких преступлений не был тихим. По коридорам сновали сонные полицейские, перешёптываясь и спотыкаясь о столы, в кабинетах шуршали стопки бумаг, а в нос бил противный запах кофе из автомата на первом этаже. Даже не прислушиваясь, можно было отчётливо слышать удары пальцев по клавиатуре, звонящие сообщения на телефонах, а изредка — грубую брань усталых офицеров, срывающуюся на коллегах и документах. О тихом утре можно было только мечтать. Всё время — гул голосов, крики родственников жертв, пронзительный вой сирен. Этот шум врезался в голову, смешиваясь с головной болью и тягучей усталостью, делая каждый вдох неприятным. Чонгук уже второй год гонялся за невидимой тенью, которая то и дело выскальзывала из его рук, оставляя ожоги и ощущение полной пустоты — наедине с собой и мучениями жертв. Он был перспективным и умным детективом: с момента выхода на службу раскрыл более трёх десятков сложнейших дел. И каждый раз радовался, что хоть так может помогать людям — спасать тех, кто мог стать случайной жертвой. Но это дрянное дело с жестокими убийствами выводило его из себя. Оно пустое, как его голова сейчас. Нет ни намёка на то, что ему удастся в ближайшее время раскрыть убийцу, а начальство уже начинает подгонять. Ведь только вчера, в двенадцать тридцать три его рабочий телефон зазвонил на столе, заставив оторваться от чтения документов по делу десятилетней давности. — Чон, адрес Чочаноль, сорок семь, дом два, третий этаж, квартира… бля, сам найдёшь, — и сбросили. Чонгук тут же схватил ключи, телефон и пачку сигарет. Одел пальто и вылетел из кабинета. Только Чимин мог позволить себе так разговаривать с детективом Чоном. Он был криминалистом и первым мог сообщать, если команда наткнётся на дела, где можно найти хоть долю намёка на улику. «Оригами» — так прозвали этого серийного убийцу в участке. Чон только закатывал глаза. Тот действительно складывал оригами превосходно, даже лучше настоящих мастеров. Каждый раз, когда находили изуродованную до неузнаваемости жертву, рядом лежал маленький журавлик, аккуратно сложенный из бумаги, оставленной убийцей на месте преступления. Но за четырнадцать лет не было найдено ни единого следа ДНК, ни кусочка кожи, ни волоска. Абсолютное ничто. И это заставляло кровь кипеть. За годы убийств было двадцать жертв. Но после каждой десятки число словно обнулялось — новая загадка, которую ему пока не удалось разгадать. Чонгук ехал спокойно, не нарушая правил. Он знал, что его ждут и дождутся. Через полчаса езды он прибыл на место. Дом обнаружился легко: над входом была поднята жёлтая полицейская лента. Воспользоваться лифтом не удалось — его осматривали на предмет возможности записи с камеры внутри. Зря надеялись. Чон и так знал: камеры отключились во время убийства и включились только после того, как убрали следы. На входе в квартиру уже стояло несколько полицейских, а соседи-зеваки пытались пролезть и увидеть труп. Чону выдали пару бахил и перчаток, и он пересёк порог дома. Обычная среднестатистическая квартира: узкий проход, коврик под ногами чистый, лишь немного в грязи от обуви специалистов, которые ходили туда-сюда. Образцы уже были взяты. Напротив — проход на кухню, там пусто. Ничего, что могло бы привлечь внимание. Слева — коридор, ведущий в гостиную. На полках фотографии семьи: двое супругов и сын примерно пятнадцати лет. Их лица обычные, улыбчивые, ничем не выдающиеся. На диване накинуто покрывало, телевизор включён. На экране — выпуск новостей. Под ногами ковёр, мягкий и чистый. Впереди дверь, за которой уже больше людей, и туда ступает Чонгук. Картина перед глазами была такой же неприятной, как и много лет назад, когда он впервые столкнулся с мёртвым человеком. Осмотреться не даёт Чимин, который внезапно материализуется перед глазами. — Рассказывай, — хрипло произносит Чон, проводя глазами по телу мертвой женщины перед собой. — Женщина возрастом сорока восьми лет, смерть наступила около двух часов назад. В результате удушения. По травмам… — он буквально вырывает из рук помощника папку и читает в голос — изувечена от ног до головы. На ногах отсутствует часть безымянного пальца, коленные чашки выбиты, на обоих. Бедра в колотых ранах, предпологаемо от ножа отсудствующего в подставке на кухне. На животе ближе к матке несколько порезов. Семь ребер, два слева пять справа сломаны. На руках порезы вдоль вен. Левое ухо отсудствует. На голове несколько гематом. Лицо в порезах, по телу синяки от ударов, предпологаемо носком ботинков. — он вздыхает закрывая папку и возвращет её парню у которого и отобрал. Поворачивается к телу и подзывает ближе. Указывает рукой на шею. — Видишь, пятна не равномерные. Он душил её несколько раз с передышками ибо разными предметами. Но вокруг шеи был намотан провод от зарядки для телефона. Чонгук приседает у тела оглядывая его. Много синяков, губы в засохшей крови. На лице раны от ножа, но ровные как и на предведущих жертвах. Вывереные до милиметров. Тело в необычной позе, руки за головой а ноги подогнутые под себя. А на груди гордо восседает журавлик. Он оставил её на полу у кровати. Полностью голой и кажущейся даже холодно-синей и беззащитной в мраке комнаты. — Он сделал его из записки с холодильника, — сообщает подошедший Хосок, коллега и напарник Чона. Тот исследовал квартиру и общался с соседями. — Ничего толкового не узнал: никто не слышал ни звука и никого подозрительного не видел. Как обычно. Чонгук поднялся на ноги и кивнул Чимину, выходя из комнаты. Ему нужен детальный отчёт об осмотре квартиры и по вскрытию тела. — Родственники? — спрашивает Хосок, поспешивший выйти следом. — Муж и сын в другом городе. Ездили на вступительные экзамены по переводу в другую школу, — кивает сам себе. Они покидают квартиру, спускаясь на улицу. Чонгук сразу достаёт из внутреннего кармана пачку сигарет и прикуривает. Взгляд невольно падает на часы: пол второго ночи. — Езжай домой, я вернусь в участок и дождусь результатов экспертизы. — Хорошо, доброй ночи, детектив Чон, — кланяется Хосок и бежит к машине. У него дома парень, который ждёт возвращения. Чонгука пока никто не ждёт; он может справиться сам. Просто подождёт результаты, изучит их и поедет домой спать. Или останется в своём кабинете, на диване, немного отдохнёт. Дела далеко не закончили — каждое требует внимания и решения. Отдыхать особо некогда. Чон тушит бычок об подошву ботинок и возвращается в машину. Досидев до утра и так и не закрыв глаз ни на минуту, он всё изучал — один отчёт за другим, не замечая, как время течёт. Предположения подтвердились: женщину убили, задушив проводом от зарядки. И, как обычно, никакой связи между жертвой и её предшественниками найдено не было. Казалось, они бились головой об стену, пытаясь открыть двери, а убийца снова не оставил ни единого следа. Чонгук с силой потер переносицу, подтолкнул очки повыше и вздохнул, чувствуя, как в висках стучит головная боль. Как же его, черт возьми, найти… — Бля, начальник жёстко бесится и орёт на весь этаж. — в кабинет влетели, едва не снося доску с материалами, собранными за многие годы. Чонгук замер на мгновение, сжал пальцы в замок перед лицом и сказал холодно: — Я, кажется, говорил тебе стучать? — Детектив Чон, нам нужно пойти на небольшую прилюдную экзекуцию… ну точнее, на совещание по делу, — невинно произнёс Хосок, словно не заметив напряжения в комнате. — Хорошо, Хосок, уходи, — выдыхает Чонгук, чувствуя, как напряжение сжимает ему виски. Голова будто готова вот-вот лопнуть. Он не спал три ночи подряд, закрыл два дела и сдал отчётность. Сейчас он способен только на сон, никак не на глубокие размышления о серийном убийстве, которое снова взорвало новостные ленты. Один из соседей жертвы продал информацию новостному каналу. Дело всё ещё не закрыто и даже не близко к завершению. Понятно, что начальник негодует. Чонгук поправляет рукава рубашки и медленно окидывает кабинет взглядом: на столе — папки, которые нужно взять с собой, сигареты — в кармане брюк. Он глубоко вдохнул, ощущая горечь недосыпа, запах бумаги и старых папок. Каждое движение, каждое решение казалось слишком тяжёлым, но выбора нет: работа не ждёт, а убийца всё ещё на свободе. Мозг заработал в усиленном режиме. Почему именно оригами? Почему эти журавлики? Почему все жертвы примерно одного возраста, и как это их может связывать? Закрадывались сомнения: может, это просто больной ублюдок, которому нравится причинять людям боль. Может, почерк в виде удушья каждой жертвы что-то значит, а может, он просто хочет известности. Так много вариантов существует в этой реальности. Но как понять, что из этого правда, и как поймать этого садиста? Как, почему и зачем — простые вопросы, но ответов на них нет. В дверь постучали вновь, напоминая о собрании. Чонгук взял папки и покинул кабинет, закрыв его на ключ. До зала совещания идти меньше минуты, но уже отдалённо слышались громкие споры и диалоги. Будучи главным детективом по этому делу, на него возлагали огромные надежды. Как же ему их оправдать, если дело постоянно в тупике… — …думаю, надо ещё раз попытаться использовать этот фоторобот, может, поможет, — услышал он первым делом, войдя внутрь. Чимин сидел на подоконнике и скуривал сигарету, Хосок перебирал документы, что-то доказывая, а начальник хмуро осматривал его с ног до головы. — Чонгук? — начальник готов выслушать всё, что он скажет. — Новая жертва. Если вы уже ознакомлены с документами, то в курсе, что «Оригами» не оставил ничего, кроме журавлика на теле и обозначил его цифрой восемь, — сказал он, садясь на стул. Складывая папки перед собой на стол, открыл одну из них и начал листать. — Камеры отключены, соседи ничего не слышали, следов нет. — Отлично… я даже не знаю, что сказать, если даже наш лучший детектив в тупике, — начальник Сон проводит руками по лицу и откидывается на спинку стула. — Хосок предложил использовать фоторобот убийцы, составленный из слов единственной выжившей. — Это… неплохо. Просто нужно будет предупредить девушку и приставить к ней хоть на какое-то время офицеров, — кивает Чон. На самом деле он сомнительно верил в историю с фотороботом. Это могло как разозлить убийцу и вызвать у него жажду новых убийств, так и обрадовать, но исход, скорее всего, был один. Оставалось надеяться, что хоть кто-то видел его или хотя бы сам убийца совершит ошибку. — Тогда сделайте так… — Сон Джихван поднимается и уходит. Видно, что его озабоченность и усталость давят на него. За все годы работы не было дела, которое тянулось бы так долго. И не столько его ранят слова высшего начальства, сколько долг перед страной. Такое количество жертв, тел людей, слёзы родных… всё это висит на его душе тяжёлым камнем, который даже сильные волны не способны смыть. Чонгуку остается только ждать, ждать момента когда тот осупится. И тогда он обязательно доберется до правды. Ему бы хоть малейшую подсказку и он обязательно найдет выход.

***

Тэхён проснулся с тупой болью в голове. Холод в комнате неприятно щипал кожу, заставляя его глубже зарываться в одеяло, укрываясь почти с головой. В такое серое и холодное воскресенье совсем не хотелось никуда идти. Хотелось просто спать — до самой рабочей недели. Но телефон всё вибрировал без конца, вырывая его из сладких сновидений. Отоспаться так и не вышло. Всю субботу его дёргали из университета — по поводу и без. Лишь бы выставка прошла успешно. Тэхён тяжело вздохнул, высунул голову из-под тёплого одеяла и на ощупь притянул к себе телефон, отключая раздражающий будильник. Если честно, больше всего хотелось просто выбросить эту злодейскую технику в окно, чтобы она перестала его бесить. На часах было три дня. Впереди — сборы, дорога до университета и сама выставка. От одной только мысли об этом становилось лениво даже шевелиться. К счастью, вещи он собрал ещё вчера — чтобы утром не мучить сонный мозг поиском чистой и более-менее презентабельной одежды. Выбор пал на кофейный костюм-двойку и простую белую футболку. Тэхён не любил наряжаться, предпочитая свободную и удобную одежду. Но на такие официальные мероприятия прийти в свитере и широких джинсах было бы совсем уж нагло. Ещё один минус в копилку университетских правил. Через час, полностью готовый, он вдруг вспомнил, что так и не привёз свою картину. Тэхён остановился посреди комнаты, задумчиво оглядываясь. Какую же взять? Хотелось показать себя с лучшей стороны. Под руку попался тот самый портрет мужчины. Немного поколебавшись, Тэхён взглянул на часы и понял, что уже опаздывает. Раздумывать времени не было. Он быстро завернул картину в защитную плёнку, чтобы не повредить, и взял её с собой. К его приходу зал ещё не был заполнен людьми. Выставка проходила в спокойной, почти домашней атмосфере. Родители и семьи студентов неспешно ходили между работами, разглядывали картины, фотографировались и тут же выкладывали снимки в соцсети — чтобы похвастаться перед знакомыми. Глупо, но так уж устроены люди. Портрет Тэхёна быстро привлёк внимание. Его реалистичность удивляла многих посетителей. Одна женщина даже подошла с предложением купить картину. Ким вежливо отказал. Его работы редко имели чёткий смысл, а этот портрет и вовсе казался странным. Он даже не знал, кого нарисовал. Продавать чьё-то лицо за деньги, не имея на то согласия — казалось неправильным. Над залом тихо лилась музыка из динамиков под потолком, гости неторопливо пили шампанское и переговаривались между собой. Атмосфера была лёгкой и праздничной. Ректор выглядел довольным. Тэхён — тоже. Всё-таки он долго работал над организацией этой выставки. Казалось, ничто не сможет испортить этот вечер.

Exit music - Radiohead

Но вдруг со стороны выставочных стендов послышался шум. Тэхён нахмурился и быстро направился туда. Подойдя ближе, он ошеломлённо замер. Посреди зала стояли двое полицейских и ещё один хмурый мужчина. Тот держал картину Тэхёна высоко над головой, демонстрируя её окружающим. И громко спросил: — Кто автор? Кто из вас Ким Тэхён? — Это я. Тэхён вышел вперёд, вопросительно глядя в тёмные, почти чёрные глаза старшего мужчины. Тот был выше его на полголовы и выглядел крайне недовольным. Окинув Тэхёна холодным, почти презрительным взглядом, он опустил руку, сжимая в ней картину. — Позвольте спросить, что случилось? — осторожно поинтересовался Тэхён. Ему совсем не хотелось такой славы на последнем курсе университета. — Вы проедете с нами в участок, — грубо отрезал мужчина и кивнул полицейским, чтобы те сопроводили его. Сам же развернулся на пятках и направился к выходу. Тэхёна такой ответ совершенно не устраивал. Он не сделал ничего противозаконного. Какого, хрена, спрашивается? Но спорить на глазах у всех он не стал. Уже сидя в полицейской машине, Ким так и не решился открыть рот. Что он теперь сделает? Только разозлит полицейских своими расспросами. Оставалось лишь ждать объяснений — когда они приедут в участок. Внутри допросной было тепло и минималистично. Тэхён всё ещё не имел ни малейшего понятия, чего от него хотят блюстители закона. Его просто привезли, завели в комнату и закрыли дверь на ключ. Будто ему больше нечего делать, кроме как убегать от полиции. Пару лет назад он, может, и задумался бы об этом, но не сейчас. Он надеялся, что на выставке на его работу обратят больше внимания, может, предложат сотрудничество. Но теперь до конца учёбы на нём будет клеймо: «тот самый выпускник, которого забирала полиция». Чуть даже обидно. Он и правда расстроен. Почему именно ему всегда не везёт? Тэхён оглядел серые стены, чёрную закрытую дверь и зеркальное окно, за которым, сто процентов, стояли другие люди и наблюдали за ним. Он чувствовал себя зверем в зоопарке. Только пока было непонятно, кто по какую сторону находится. В клетке он или клетка напротив него. Он не успел погрузиться в мысли, как со скрипом повернулся дверной замок и дверь открылась. В комнату вошёл тот же мужчина — суровый, хмурый и явно не расположенный к разговору. Он сел напротив Тэхёна, спокойно включил запись камеры, медленно открыл крышку ноутбука и устроился удобнее на стуле. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми. Казалось, он специально тянет время. Тэхён наблюдал за ним и невольно задавался вопросом: он делает это, чтобы вывести его из себя? — Слушайте, я не понимаю, что я тут делаю. И вы, господин… — Тэхён замялся. — Детектив Чон, — подсказал мужчина. — Детектив Чон, — Тэхён выпрямил спину и посмотрел в его проницательные, тёмные омуты глаз. Тот уже не выглядел так, будто хотел его убить. Скорее, теперь в его взгляде читался какой-то заинтересованный холод. — Просто скажите, в чём моя вина, по-вашему. Потому что ничего противозаконного я не делал. — Где вы находились четырнадцатого октября в промежутке между восемью и двенадцатью вечера? Что за чёрт? — Я был дома, — ответил он честно. — Уточните по часам. — Я вам что… — Тэхён вздохнул, сдерживая раздражение. — Около половины восьмого я вышел из университета. Моя машина сломалась, поэтому я шёл пешком где-то полчаса. Потом был дома. У нас есть камеры, просто посмотрите запись. Тэхён нервно тряс ногой, даже не замечая этого. Что вообще происходит? Почему ему задают такие вопросы? Мужчина внимательно осмотрел его, наверняка подмечая его повышенную тревожность. Затем щёлкнул по тачпаду ноутбука и повернул экран к Киму. На фотографии был тот самый портрет, который Тэхён нарисовал и выставил сегодня на выставке. — Кто этот человек? — детектив поджал губы и внимательно вгляделся в его реакцию. Но там не было ничего. Лишь лёгкая тень непонимания. — Не знаю. Моя профессия — рисовать. Я просто нарисовал человека. Наверняка где-то пересекались, — спокойно ответил Тэхён. Что правда, то правда. Рисовать совершенно незнакомого человека по памяти и выставлять портрет на всеобщее обозрение, возможно, и не совсем корректно. Если его за это упекут за решётку, будет совсем не весело. Но детектив Чон нахмурился и щёлкнул по клавише ноутбука. Картинка сменилась на видео. Тэхён замер, будто каменная статуя. На экране шёл утренний выпуск криминальных новостей. Голос диктора, обычно убаюкивающий и спокойный, сейчас звучал строго и напряжённо: «На экране вы можете увидеть фоторобот опасного серийного убийцы. Полицейские сообщают, что если вы увидите незнакомого мужчину с подозрительным поведением, набирайте номер полиции без промедления. Также, если вы увидите этого человека, осторожно отойдите и сообщите правоохранительным органам. Берегите себя…» Что было дальше, он уже не смог расслышать. Его маленький мир поглотила безудержная паника. Глаза бегали по экрану, а фокус всё терялся, снова и снова замирая на фотографии мужчины, которая была точь-в-точь как его портрет. В горле запершило. Внутренний шторм начал топить, не давая вдохнуть. Руки задрожали, когда он поднял одну из них и неловко ткнул пальцем в экран. Его разум отказывался принимать простую истину. Из глаз начали литься слёзы, больше от удушья, чем от эмоций. Страшно было даже представить, что скрывается по ту сторону чужого мира. Он успел лишь почувствовать, как глаза закатываются, а тело становится лёгким, почти ватным. Он виделся с серийным убийцей.