Правда фм

Герман Леонхардт, младший научный сотрудник Научно-исследовательского института чаровых электромагнитных релятивистских торсионных атмосфер (НИИ ЧЭРТА), был уставшим. За спиной были двое суток дежурства в хранилище артефактов. Но если кто-то измерял бы его усталость по кругам под глазами, то насчитал бы лет двадцать. А что вы хотели? Во-первых, уикенд в этом сборище энтузиастов — не повод для отдыха, ну, скажем, выезда на природу, посиделок в ближайшем баре или просто валяния на диване. Нет, эти чудаки разве что сами не доплачивают за возможность поработать над новыми идеями. Хотя нет, доплачивают, если считать за плату купленные за свой счёт предметы, превращённые в артефакты, к которым потом нет ни одной методички по технике безопасности. Во-вторых — артефакты. Если вы думаете, что положенному на полку положено спокойно лежать, пока его не возьмут или просто не сдвинут, то у артефакта на это найдётся не только своё мнение, но и аргументы, и факты практического игнорирования вашего мнения. В самом безобидном случае они резонируют, что уже вызывает множество эффектов в полях, пространстве и времени, что не то что на трезвую голову не налезет, но и расширенное сознание многократно переформатирует. Но ведь это не всё. Они дружат, спорят, воюют, мирятся и даже размножаются. И вот ведь не угадаешь, что из этого страшнее. Вот, например: война биомеханических единичных сервоприводов из артефактов XIX века и эктоплазменных транзисторов конца XX-го или свадебный фестиваль ламп? Если в первом случае паре пришлось включать все свои таланты дипломата, включая введение санкций как на нормативные талоны по выдаче сухариков, так и на этилсодержащие испарения, то во втором никакая дипломатия не спасала. Свадебные танцы LED-дисплеев и радиоламп вызывали состояния от гипнотических до эпилептических припадков, а их массовые гулянья провоцировали локальные фотонные шторма с пробоями в ткани мироздания и миграциями незарегистрированных сущностей. Но это полбеды. Вот потомство мало того что ни под один ГОСТ не подходило, так ещё взрывалось чаще, чем включалось. А там, где в таинство вмешались те самые биосервоприводы — ой, что за гонки через пятое измерение! Но вот теперь час «X» настал, вернее «Ха», и даже «Ха-ха», нет, даже... Впрочем, нет, на что-то большее сил не было. В мыслях, утренних мыслях мужчины в самом расцвете сил, кофейный автомат вытеснил даже её — призрачную нимфу, созданную Феликсом Гелашвили из отдела линейного счастья на своей днюхе, отмеченной в каптёрке под вино, шашлык, сулугуни и игру на дудуке. Она уже месяц существовала в подвалах НИИ, и её вид заставлял даже у личей-профессоров и призраков жертв, принесённых ими науке, сердце замереть, хотя его у них и не было. Но не успела рука дотянуться до ручки двери, как та сама раскрылась, и в помещение ввалился он — завхоз, Эдуард Акимович Дайкокутененко. Обладая монументальностью утёса, он, тем не менее, втёк в полураскрытую дверь, преграждая собой все возможности к ретировке. Сейчас в облике завхоза, вечного сверх ответственного существа в чуть потёртом сером комбезе, было что-то чуждое, нечто несовместимое. Но что? Сил понять не было. А впрочем, вот оно — магнитофон «Оренда-204-стерео», по-молодецки взгромоздившийся на плече Эдуарда Акимовича. И было в этой картине нечто знакомое, но разум отказывал в ответе «что именно». Разум Германа вообще предъявлял ультиматум: или кофе, или пристрелить, как загнанную лошадь. — Младший научный сотрудник Леонхардт? — прогрохотал, что тяжёлый пулемёт, завхоз. От этого приветствия Герман сразу хотел оказаться не собой. Кем угодно: домовым, призраком, лабораторной крысой из отдела некромантии. Но не собой. Но судьба в виде Акимыча была беспощадна. — Принимайте на хранение, — припечатал Дайкокутененко, пустив «Оренду» на стойку регистратора. Что-то там, в глубине души Германа, требовало загнуть сейчас тираду о правах трудящихся и переработках, но, вспоминая байки о том, что некоторые сотрудники — не вполне простые люди (если даже не вполне не люди вовсе) и что они лишь для удобства отчётности и простоты общения в коллективе взяли более стандартные имена, а также что завхоз — один из таких, и он ещё за расход камня на майянские храмы отвечал, и из-за его бережливости календарь майя внезапно окончился, всё желание спорить закончилось. С полной отрешённостью во взгляде и отчаянием в душе он, несколько раз промахиваясь, достал бланк акта приёмки. — Пиши! — сказал Акимыч. — Значится, акт приёма артефактного оборудования 666/Б. Предмет хранения — акустический прибор «ОРЕНДА-204-СТЕРЕО» модифицированный. Добавочные свойства — не выяснены. Причина отправки в хранилище — временная консервация лаборатории в связи с командировкой ответственного лица. Место мирообразования и приписка — лаборатория Дубравина Михаила Петровича. Сдал — Дайкокутененко Э. Принял — Леонхардт Г. Проследив за заполнением документа и ворча что-то о скорости дохлых мух, завхоз от души хлопнул по корпусу магнитофон, на что тот гневно мигнул индикаторами, а в воздухе появился запах жжёной жести. — Ладно, ты давай, размещай гостя «со всеми удобствами», а мне ещё обход института делать. — Spartacus et "Vissel Kobe" in caupona propinqua mox demonstrabuntur, — прошипел сквозь белый шум магнитофон. — Ты ничего не слышал, — по-заговорщицки тихо, но ультимативно сказал Эдуард Акимович, глядя на аппарат неестественно раскосыми, а непривычно широкими, в рубль олимпийский где-то, глазами. На что Герман лишь бесцветно взял аппарат и из чистого неимения ресурса на спор с начальством потащил 20 кило портативности («чтобы разработчику икалось») в отдел акустических приборов. Вокруг о чём-то гудели медные пластины-разделители, им в такт позвякивали заземлительные цепи, а в воздухе витал аромат ладана и... нет. Не грузинского вина. Это просто кагор. Для деактивации биомеханических единичных сервоприводов. Расположив «Оренду» на стеллажах в акустическом отделе между патефоном ностальгирующим и радиоточкой настенной «брехунец» патологический, Герман с чувством выполненного и перевыполненного долга таки пополз к кофейному аппарату. Аппарат, к слову, тоже был детищем трудов Дубравина. Правда, в задумке он должен был производить ракетное топливо в промышленных масштабах, а выдаёт чай и кофе, но в множестве вариантов рецептур. Панель управления была похожа на нечестивый плод прочного союза храмового органа и системы запуска баллистических ракет. Однако путём проб, ошибок и проклятий в сторону автора завсегдатаи вычислили комбинации привычных напитков. Но то ли из-за головокружения, то ли мимо та самая нимфа в порыве ревности проплыла — в общем, Герман догадывался, что ошибся с заказом напитка, но ему уже было всё равно, ведь пахло кофе, и какая разница, что его черноте позавидует любая чёрная дыра? Лишь когда одним глотком пол-литровая чашка была опустошена, Герман вспомнил, что это был не просто кофе, а издевательский сорт напитка от Общества неусыпной бодрости. Его можно было употреблять лишь раз в месяц, только гомеопатическими дозами и исключительно растворяя в напитке не ниже 40 градусов, чем греческое узо, и то при отсутствии чистого медицинского спирта. Один лишь глоток мог разогнать разум усталого сотрудника до появления новых выдающихся идей, ежели тот разум мог их вообще выдавать. Ну, а в противном случае разгонялось всё остальное. Причём до олимпийских показателей, даже если выпившим являлась древнеегипетская мумия. Но только Герман выпил не капельку и даже не глоточек, и ни разу не растворённый. В результате... нет, его мозг не сгорел от перегрузки. Скорость проведения сигнала синапсами достигла скорости большей, чем световая, и сознание младшего научного сотрудника улетело в неизвестном направлении. Следствием этого было то, что Леонхардт увидел весь мультиверс. Притом предстал он в виде вращающихся барабанов «однорукого бандита». Только не того, что в кафешке у трассы в Неваде, а местном, НИИшном — 12-мерном, «чтоб пусто было этому шулеру». Вдруг все барабаны остановились, и Герман оказался в центре родного Киева — вернее, того, что им видел раньше и как он назывался. Ведь сейчас колосились дикобразы и порхали крыши, время дрожало, как желе на отбойном молотке, а пространство напоминало по конструкции тот воздушный шарик, из которого скрутили пуделя, правда, с цербером в родословной. Герман пытался понять, что это. И озарение пришло — это недалёкое будущее, и это последствия магического заражения. Но вот одно моргание — и Леонхардт в обычном, родном и гиперактивном НИИ, из стакана несёт стерильностью и горючестью, а в углу раздаётся нечленораздельное урчание старого домового. — Акимыч что, болеет за японцев? — удивлённо пробормотал Герман. А потом его осенило: «Оренда», Дубравин, прошлая пятница, эксперимент по созданию прорицателя, вышло — как всегда, шут знает что, но на чародробительной батарее... — ВОТ ОНО! — в ужасе воскликнул Герман и помчался обратно в недра хранилища.