The way back home

Поезд покачивался, и это покачивание напоминало мне колыбель. Мягкое, настойчивое — словно дорога уговаривала меня не сопротивляться и снова уснуть. Металлический скрип, мерный стук рельс и лёгкая вибрация складывались в монотонную мелодию, от которой обычно клонило в сон. Я всегда любил эту слегка меланхоличную романтику поездов: смотреть в окно, наблюдать, как пейзаж стремительно меняется, чувствовать, как тело расслабляется и рой навязчивых мыслей, что вечно тревожат в течение дня, растворяется в дороге. Но сейчас что-то было не так. Меня словно вытолкнуло из сна. Резко, без предупреждения. Тело ощущалось тяжёлым, ватным, будто я слишком долго лежал неподвижно. В висках неприятно стучало — как после слишком глубокого сна или, наоборот, почти полного его отсутствия. Я не сразу понял, где нахожусь. Несколько секунд просто смотрел перед собой, моргая и пытаясь собрать ощущения в единое целое. Мысли собирались неохотно, будто каждая шла с задержкой. Поезд. Вагон. Купе. Переезд в Сеул дался тяжелее, чем я ожидал. Большой город не давал времени на привыкание, он не оставлял пространства для пауз — он просто брал и шёл дальше, не оборачиваясь. Иногда одиночество накатывало внезапно, без причины. Я поддерживал связь с семьёй, писал, звонил, но с началом учёбы времени и сил оставалось всё меньше. Казалось, я постоянно куда-то опаздываю — даже в свою собственную жизнь. Скоро Пусан. Эта мысль была тёплой, почти утешительной. Осталось только доехать. Я слегка поморщился от ломоты в теле и приподнялся, опираясь на край койки. Старые сиденья поезда тихо скрипнули. Будто недовольно, но привычно. Воздух в вагоне был тяжёлым — с привкусом пыли, пах металлом, старым матрасом и чаем — вечным спутником долгих поездок. На столике между сиденьями в чашке тихо позвякивала ложка, попадая в такт движению вагона. За окном тянулся лес — однообразный, тёмно-зелёный, с тонкой полоской пасмурного неба над кронами. — Ты уже проснулся? — раздался голос рядом. Я вздрогнул от неожиданности и повернул голову. На нижней полке напротив сидела женщина лет пятидесяти. Её возраст выдавали морщинки в уголках глаз и несколько седых прядей, которые легко различались в её тёмных волосах. В руках она держала спицы, а на коленях, слегка прокручиваясь в такт движению пальцев, лежал розоватый моток пряжи. Женщина смотрела на меня спокойно, с мягкой, почти материнской улыбкой, будто мы были давно знакомы. На верхней полке над ней находился парень в очках — может, мой ровесник или чуть младше. Он не повернул головы на наш разговор, будто и не слышал его вовсе, продолжая читать книгу под желтоватым светом старого ночника. Я откашлялся, пытаясь избавиться от сухости во рту после глубокого сна. — Долго мы уже едем? — спросил я и сам заметил, насколько хрипло прозвучал мой голос. Женщина слегка приподняла брови, словно удивлённая моим вопросом, но мягкая улыбка с её лица так и не исчезла. — Ох, милый, не зря говорят: «верьте поезду», — ответила она, и в её голосе было что-то убаюкивающее, почти гипнотическое. По правую руку от неё раздался смешок — и я заметил ещё одного попутчика. — Да, верьте поезду и Эркюлю Пуаро. «Он знает», — сказал я женщине, но не оторвал взгляда от парня по правую руку от неё. — Это Агата Кристи «Тайна Голубого поезда». Надеюсь, наша поездка пройдёт спокойнее, чем в этой истории. В парне у окна с первого взгляда читалась спокойная отстранённость. Он сидел непринуждённо, уверенно опираясь спиной на стенку купе: одна нога была согнута в колене, а на ней лениво покоилась рука. Даже резкие покачивания поезда, время от времени проходящие по вагону волной, не заставляли его менять позу — казалось, он давно к ним привык или просто не считал нужным обращать внимание. Тёмные волосы были уложены небрежно, будто он рассеянно провёл по ним рукой и оставил как есть. Одна прядь выбилась и спадала на лоб, добавляя образу что-то лениво-элегантное, как у людей, которым не нужно стараться, чтобы притягивать всеобщее внимание. Но притягивал взгляд вовсе не его силуэт и даже не аккуратные, почти скульптурные черты лица, а глаза. Тёмные — настолько, что при этом освещении казались почти чёрными. Внимательные, цепкие. На первый взгляд он смотрел в окно: на мелькающие деревья, на тяжёлые облака, словно выжидая, когда те наконец расступятся и впустят солнце. И всё же я готов был поклясться, что его глубокий, будто кошачий, взор был направлен на меня через отражение в стекле. Я поймал себя на том, что разглядываю его дольше, чем следовало бы, и это неожиданно смутило. В мужчине было что-то притягательное, почти заставляющее замереть. Впервые за долгое время мне хотелось достать скетчбук и попытаться запечатлеть попутчика на бумаге — просто чтобы иметь возможность вернуться к этому странному, гипнотическому мгновению. Я никогда не любил рисовать людей, меня всегда больше интересовало писать пейзажи, архитектурные творения. Хотелось передавать эмоции через неодушевлённое, изображать величие окружающего мира — того, на что мы обычно не обращаем внимания. А после поступления на архитектурный факультет личные наброски и вовсе стали вызывать желание поскорее закончить работу или так и оставались незавершёнными: они больше не дарили прежнее чувство тихого удовольствия и вдохновения. — Если честно, в нашей поездке не хватает хоть какого-то происшествия, но мы тут… вяжем, — тихо усмехнувшись, ответил мужчина, когда я закончил фразу про Пуаро. — Надеюсь, без убийства, — с лёгкой улыбкой ответил я. Его голос был низким и мягким, будто тянулся за стуком колёс. Если бы этот незнакомец вёл пары у меня в университете, я, пожалуй, не пропустил бы ни одной лекции. — Иногда и отсутствие событий уже тревожный знак, — заметил он, лениво махнув рукой и всё так же продолжая наблюдать за, казалось бы, не меняющимся, как статичная картинка, лесным пейзажем. Парень на верхней полке перевернул страницу, и мне показалось, что я слышу этот звук слишком отчётливо — громче стука колёс. Женщина напротив продолжала вязать, не обращая внимания на шум в вагоне. Пальцы её двигались уверенно и чётко, будто она знала узор наизусть. Иногда она поднимала взгляд и кивала, когда кто-то проходил по коридору — там иногда мелькали силуэты: кондуктор, мама с детьми, мужчина в шляпе, старик с газетой. — Не устали? — спросил я, когда тишина между нами затянулась. Отчего-то не хотелось заканчивать разговор с загадочным попутчиком, и потому повисшая тишина напрягала, а не казалась естественной. Темноволосый мужчина повернул ко мне голову, и уголки его губ чуть дрогнули — казалось, ему по моему взгляду понятно, как сильно я хочу продолжить разговор. Я почувствовал, как жар предательски поднимается к щекам, и поспешно отвёл взгляд к окну. Ну вот, отлично. Просто превосходно, Хван Хёнджин, пять баллов. Теперь я выгляжу так, будто флиртую с первым встречным в поезде. Никакого флирта! Это просто обычный, вежливый разговор. Ничего постыдного, я вообще-то общительная… единичка общества. Да, именно так. — Нет, я привык к разъездам по работе, — мягко ответил мужчина напротив, слегка качнув головой, будто стараясь спрятать улыбку. — Повезло вам, — хмыкнул я, наконец оторвав взгляд от своего отражения в окне. — У меня вот, если честно, онемело всё, что только можно. Он тихо усмехнулся — в этом звуке было что-то почти тёплое — и начал отбивать пальцами только ему известный ритм, а я, чувствуя, как спина ноет, поднялся. Потянулся под приятный, едва различимый хруст в плечах, пытаясь разогнать эту деревянную скованность. Поезд плавно качнуло, и я едва успел ухватиться за край столика, чтобы удержать равновесие. — Прогуляюсь немного, — сказал я скорее себе, чем попутчикам. Никто не возразил. Женщина лишь слегка кивнула, не отрывая взгляда от петель, а парень сверху всё так же продолжал увлечённо читать книгу. Я же шагнул в коридор. Он встретил меня тусклым светом, мягким и ровным, будто лампы под потолком никто давно не менял. Потёртые стены поезда слегка дрожали от движения. Поезд покачивался, и металлический пол тихо скрипел под шагами. Воздух казался чуть прохладнее, чем в купе, но пах всё так же узнаваемо — пластиком и пыльным ковровым покрытием. Я медленно шёл вперёд, держась за потёртый поручень. Снаружи, за мутными стёклами окон, всё так же тянулся густой, монотонный лес, нагоняющий чувство тоски и одиночества. Хотелось уже побыстрее оказаться в тепле родного дома. И внезапно меня накрыла тоска — плотная, как тяжёлое одеяло. Мама, которая наверняка наготовит к моему приезду целый стол, а после будет причитать, что я питаюсь только полуфабрикатами, а иногда и просто забываю поесть, прекрасно зная, как меня временами поглощают с головой интересные проекты и задания на учёбе. Папа, как обычно, сделает вид, что совсем не волнуется, но всё равно позже спросит, не простыл ли я в дороге. А Кками… Я вдруг представил, как она встречает меня у двери, смешно проскальзывая на плитке, как всегда, и сердце неприятно сжалось. Я не смог взять её с собой в Сеул. Хозяин съёмной квартиры строго запретил животных, да и учёба отнимала столько сил и времени, что я понимал: я бы не смог быть для неё тем хозяином, которого она заслуживает. Но от этого легче не становилось. Иногда по вечерам я ловил себя на том, что тянусь рукой к пустому месту на другой половине кровати, будто там всё ещё лежит она. Эта мысль застряла плотным комом где-то в груди и не отпускала, пока я шёл дальше по вагону. Мимо проплывали купе. В каждом проходе мелькали фрагменты чужих жизней. В одном мужчина в деловом костюме спал, прислонившись к стеклу: его очки съехали с переносицы набок, а ровное дыхание оставляло запотевший след на окне. В следующем старик, слегка щурясь при тусклом свете ночника, разгадывал кроссворд в газете — его рука двигалась плавно, почти лениво, что-то записывая. Чуть дальше мальчик лет семи сидел на полу и катил по рельсам игрушечный поезд. Я невольно замедлил шаг. Игрушечный состав был поразительно похож на наш. Хотя ничего, казалось бы, удивительного — типовой пассажирский поезд. Мальчик поднял на меня глаза и улыбнулся — детской, открытой улыбкой. — Он тоже едет в Пусан, — сказал он, снова возвращаясь к игре. Я не мог не улыбнуться в ответ, хоть он уже и не обращал на меня никакого внимания, полностью погрузившись в игру, иногда произнося звонкое «чучух-чучух», стараясь спародировать звуки движущегося состава. Я едва успел пройти несколько шагов по вагону, когда остановился, приняв решение возвращаться обратно в купе. Потянулся, осторожно разминая плечи и шею, и с удивлением отметил, что тело уже немного пришло в себя. Скованность отступала, оставляя после себя лишь отголоски лёгкой усталости — той самой, что бывает после долгого сна в неудобной позе. Обернувшись, я заметил его. Того самого парня с верхней полки. Он стоял в проходе напротив нашего купе, опираясь локтями о холодные поручни и глядел в окно. Лицо было повернуто к стеклу, но взгляд — не в пейзаже. Он выглядел так, будто прокручивал в голове последние страницы, мысленно возвращался к прочитанному. Я не понаслышке знаком с этим взглядом, когда прочитанное потрясает так глубоко, что необходимо взять паузу, чтобы правильно уложить события в своей голове. В руках у него была книга. И я узнал обложку ещё до того, как прочитал название. «Этюд в багровых тонах». У меня внутри что-то тихо щёлкнуло — знакомое, тёплое ощущение, будто случайно встретил старого друга в незнакомом городе. Та самая книга, с которой у меня когда-то началась любовь к детективам. Я замедлил шаг и не смог пройти мимо. — Вы… читаете её впервые? — спросил я, кивнув на книгу, прежде чем успел передумать. А у самого перед глазами давние, но яркие воспоминания о первом прочтении историй о Шерлоке Холмсе. Как читал её ночами, прячась под одеялом с фонариком. Как перечитывал потом, уже зная развязку, обращая внимание на детали, которые раньше ускользали. И вот теперь она была здесь — в руках случайного попутчика в поезде. Он обернулся, слегка удивлённый, но тут же улыбнулся — спокойно, открыто, без тени раздражения. Вблизи он выглядел ещё умиротворённее. Очки слегка сползли на кончик носа, волосы были взъерошены, словно он то и дело проводил по ним рукой, когда задумывался. На лице — следы сосредоточенности, будто его только что вытянули из какого-то внутреннего диалога. — Впервые, — ответил он с мягкой улыбкой. — Честно говоря, я довольно долго избегал классики детективного жанра, но вот… решился. Я не смог сдержать улыбку. — И как вам? — спросил я, уже не скрывая интереса. — Не ожидал, что затянет так быстро, — признался он. — Есть в этом что-то… особенное. — Понимаю. Это одна из моих любимых книг, — признался я. — Если вдруг захотите обсудить или понадобится совет, что почитать дальше, буду рад помочь. Он чуть наклонил голову, словно обдумывая мои слова. — Тогда давайте знакомиться, — сказал он, протягивая руку. — Ким Сынмин. — Хван Хёнджин, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Рад знакомству. В компании поездка проходит быстрее. — Полностью согласен, — кивнул он. Мы постояли ещё пару секунд в тишине, которая на этот раз не казалась неловкой. Потом Сынмин первым развернулся к купе. — Пойду дочитывать, — сказал он, кивнув на книгу, и направился вперёд. И тут я услышал, как он тихо, едва разборчиво, напевает себе под нос: Apateu… Apateu… Я усмехнулся, наблюдая за его спиной. Эта песня, по ощущениям, преследовала меня в последнее время. Она крутилась везде — в наушниках одногруппников, в кафе у университета, в коротких видео, от которых невозможно было скрыться. И, как назло, застревала песня в голове намертво. Я вернулся в купе, аккуратно задвинув дверь за собой. Поезд качнулся, и в этот момент мужчина у окна медленно повернул голову. Его тёмные глаза впились в меня внимательным кошачьим взглядом — таким, от которого невольно забываешь, куда собирался сесть. — Ли Минхо, — произнёс он негромко. — Можешь называть меня хёном. Я моргнул, прежде чем успел остановить себя. — С чего вы взяли, что старше меня? — с лёгкой усмешкой спросил я, стараясь подловить его на самоуверенности. Уголок его губ приподнялся. — Я девяносто восьмого года. Я задержал взгляд на нём на долю секунды дольше, чем следовало. — Тогда… — тихо выдохнул я, — меня зовут Хёнджин, хён. Вагон мягко качнуло, и поезд всë так же размеренно продолжил путь.