Лента возлюбленного и успокаивающий чай

Тишина в павильоне Красного Лотоса была почти осязаемой, нарушаемой лишь шорохом падающих лепестков хайтана. Ши Мэй замер на пороге, держа в руках поднос с успокаивающим отваром. Чу Ваньнин сидел у окна. Его тонкие пальцы замерли над столом, на котором лежал обрывок красной ленты — той самой, которой Мо Жань перевязывал свои волосы. Ваньнин не заметил вошедшего; его взгляд, обычно холодный и строгий, сейчас был наполнен такой невыносимой, щемящей нежностью, что у Ши Мэя перехватило дыхание. Эта нежность никогда не предназначалась ему. — Учитель, — тихо позвал Ши Мэй, заставляя себя улыбнуться той самой мягкой, кроткой улыбкой, которую он носил как маску. Чу Ваньнин вздрогнул. Он мгновенно спрятал ленту в рукав, и его лицо тут же обратилось в ледяную маску безразличия. — Ши Мэй. Почему ты не спишь? — Я приготовил чай, чтобы вам лучше спалось, — Ши Мэй подошел ближе, ставя чашку на стол. Его пальцы на мгновение коснулись руки учителя — случайно, едва ощутимо. Но Ваньнин тут же отстранился. Не из отвращения, а из вежливости, которая ранила сильнее любого удара кнутом. Ши Мэй смотрел на него и чувствовал, как внутри всё выгорает. Он был тем, кто всегда был рядом. Тем, кто никогда не грубил, кто лечил раны, кто понимал с полуслова. Он был идеальным учеником. Но для Чу Ваньнина он оставался лишь фоном, тихой тенью в солнечный день. А Мо Жань... Мо Жань был солнцем. Громким, нелепым, причиняющим боль, но единственным, на кого Чу Ваньнин смотрел так, словно весь мир за пределами этого взгляда перестал существовать. — Учитель, — голос Ши Мэя дрогнул, — вы всё еще ждете его? Чу Ваньнин не ответил. Он посмотрел в окно, туда, где за горами Пика Сишэн догорали огни. В его глазах отражалась тихая скорбь и бесконечное, слепое ожидание. — Иди отдыхать, Ши Мэй, — произнес Ваньнин севшим голосом. — Спасибо за чай. Ши Мэй поклонился и вышел. Стоя на террасе под холодным светом луны, он сжал пальцы в кулаки. Он знал, что может совершить невозможное, может перевернуть небеса и землю ради этого человека. Но он также знал горькую правду: даже если он принесет Чу Ваньнину весь мир на ладонях, тот всё равно будет искать взглядом лишь одну грязную красную ленту в руках другого. Любовь Ши Мэя была лекарством, которое никому не нужно. Любовь Чу Ваньнина была ядом, который он готов был пить вечно, лишь бы из рук Мо Жаня.