Toxic

      Металлический звон расшибает тишину, которая воцарилась минутами ранее. Мир для двух сторон пришел к концу. Теперь его тонкая плёнка будет разорвана в клочья.       Пулемётная очередь закрывает весь окружающий шум: всплески воды в домашнем фонтане, шипение в брошенной телефонной трубке, лай двух американских бандогов, трёкот хрусталя люстры.       Дом дрожит, а с ним и тот, кто сейчас всем своим положением доказывает, что после белого луча света всегда наступает тьма. Беспросветная. Ледяная. Бесконечная.       Хисын курил, сидя на подоконнике. Его оголённое плечо ласкал свет луны. Синий. Он оттенял ключицу, оставлял чёрное пятно в ярёмной впадине. Шёлк распахнутой рубашки легко колыхался на призрачном сковзняке. Чёрная ткань соскальзывала вниз по коже. Хисын поправлял её первое время, но спустя пару попыток просто сдался.       Ему было не до этого сейчас.       Шим Джеюн — нынешний владелец Ли. Не на бумагах. Его имя вышито золотистыми нитями на сердце Хисына уже много лет.       И все эти годы Хисын мог назвать счастливыми. Возможно, даже самыми счастливыми в его жизни.       Но ведь у каждой сказки есть финал, верно? Даже у самой доброй и сладкой. Даже у самой детской и невинной.       Чонвон маякнул на горизонте. На выставке. Это был первый раз, когда Хисын не смог совладать со своими же чувствами на людях.       Тот день был пасмурным. Мелкий дождь укрывал моросью поверхность земли и все строения на ней.       Чонвон стоял на веранде. Там, где не было никого. Никто не смел туда соваться. Чонвон был капризным человеком, когда дело касалось его пространства.       Хисын в тот день упал в обморок. Прямо там. Джеюн успел только прижать его к себе, чтобы удержать на месте. Но в чувства Ли пришел лишь после того, как оказался дома. Его слёзы пропитали подушку, платок из пиджака Джейка, рукава рубашки, которую Хисын так и не снял.       Сейчас о том дне было даже глупо вспоминать.       Хисын понимал, что за ним придут. Не из любви. Не из счастья. Не из зависти.       Так работает мир. Так работают связи. Так работает человеческая жадность.       Ли всю жизнь был дорогой игрушкой для таких людей. Дорогой, потому что содержать Хисына было дорого.       Джеюн был первым, кто показал совершенно иное положение дел. Он завоевал не маску, не тело — душу. Он пробрался сквозь лезвия и иглы, прошёлся по углям и осколкам стекла, чтобы в конце его приняли в объятия самые родные и нежные руки.       Они могли бы улететь во Францию, чтобы заключить брак. Могли бы улететь в Америку, чтобы забыть о прошлом. Могли уехать в Японию, чтобы не терять прошлое, но и учиться жить по-новому.       Но они оба выбрали быть там, где они остались.       Хисын с хрупкой улыбкой на лице, а Джеюн в его объятиях.       illusion of safety       Стёкла на первом этаже вылетели под воздействием взрывной волны. Крики снизу быстро замерли.       Стрельба почти не была нужна. Охраны у Шима было мало. Тем более тут, в летнем домике на краю страны.       Хисын прикрыл глаза и откинулся назад, прислоняясь затылком к оконной раме. Слёз не было. Не было желания сбежать.       Он и без этого всего прекрасно знал, что не сможет помочь себе.       Ничто так не могло его спасти, как человек, который прямо сейчас наверняка лежал в луже собственной крови.       Конечно Хисын не сказал ему о том, что видел Чонвона. Это было бы хуже, чем если бы он сказал, что у него рак.       Из всего есть выход. Но не из лап переносчика смерти.       Ян Чонвон — язва этого мира.       Он — чёрная дыра, что пожирает галактики.       Он — убийца, который за обедом выпивает бокал не вина, а крови своего «врага».       Таких людей нельзя называть людьми.       Шаги за дверью были громкими. Медленными. Увесистыми.       Ян Чонвон шел один. И он шел не за любовью. Он шел за призом.       — Я не принцесса, чтобы высвобождать меня, — выдохнул Хисын, отбрасывая окурок куда-то в сад.       Мир пошатнулся. Ли хмыкнул своим мыслям и вдруг задёрнул шторы. Чонвон стоял в проёме. Его плечо было оцарапано. Неужели он участвовал в схватке с кем-то из охраны лично?       Грудь его была защищена бронежилетом, а на коленях были закреплены щитки.       — Ты на войну собирался? Сюда заехал, потому что было по пути?       Хисын прошёлся вглубь комнаты. Луна просвечивала сквозь тоненькую щель над гардиной.       — Ну? Почему ты молчишь?       Голос Хисына ни разу не дрогнул. Он был спокоен. Настолько, что даже Чонвону было бы нужно усомниться в том, что тот в адекватном состоянии.       Вместо этого Ян шагнул навстречу. В его глазах не было смятения, не было страха, не было победного блеска.       — Ты потерял сознание в тот день, а сейчас паясничаешь, — он говорил чётко, но шёпотом. Будто повысь он голос и Хисын рассыпется в пыль.       Ли, впрочем, был неудовлетворён чужой реакцией. Почему Чонвон не желал его? Почему не касался? Почему не заявлял права? Он ведь мог сделать это. Он мог, чёрт побери, изнасиловать его прямо тут. В их с Джеюном спальне.       Но Чонвон стоял и смотрел в глаза Хисына так, будто тот какая-то поломанная драгоценность. Та самая, которую он так долго искал. Но что-то с ней было уже совсем не так. Её будто испортили. Подвергли какой-то процедуре, которая напрочь испортила ценность.       — Do I have a choice?       Голос звучал приторно. Хисын словно насмехался над чужим положением, хотя и был сейчас заложником в своём же доме.       Меж пальцев мелькнула зажигалка. Хисын поиграл ей, вертя то туда, то сюда. Чонвон внимал каждому движению. Ждал ли он подвоха?       — У тебя всегда был выбор, — проговорил Ян, будто не понимая, к чему клонит Ли.       Зажигалка замерла. Вместе с ней и Хисын.       Щелчок.       Огонь разделил пространство на тьму и свет.       Чонвон осознал, что происходит, слишком поздно.       Запах.       Яркий запах, который был скрыт из-за металлического привкуса на рецепторах.       Хисын весь был мокрым. С ног до головы.       Даже его волосы — спелая клубника — были облиты керосином.       Чонвон рванул вперёд, чтобы выбить из чужих рук источник огня. Но Хисын сделал это раньше. Он бросил ту на пол.       Ковёр под ногами вспыхнул быстрее, чем Чонвон успел моргнуть.       Следом огонь побежал по брюкам Хисына. По его рубашке. По коже.       Смотреть на это было кошмаром наяву.       Но и сделать Чонвон ничего не мог. Он не мог помочь, ведь шагнуть в огонь — значит сгореть здесь заживо.       Хисын словно не замечал огня, а значит был или под таблетками или в настолько сильном отчаянии, что даже не ощущал физической боли.       — Do you feel me now? Do you still want me?       Хисын говорил громко. Он почти кричал. И его тело, всё укрытое огнём, выглядело не чем-то хрупким и ценным, а ускользающим временем. Как песок сквозь пальцы. Хисын исчезал.       Снаружи послышались крики людей. Чонвон нахмурился, прислушиваясь.       Снаружи тоже полыхал пожар.       Та сигарета.       Неужели-       — Ты изначально готовился к этому? Ты не хотел спасения. Не хотел, чтобы он жил.       Хисын уже не слышал. От его красоты ничего уже и не осталось.       Чонвон был в доме один.       В горящем доме.       В доме, который собирался разрушить, ради собственного блага.       В доме, который оказался логовом его смерти.