Надежда

Вечером в отделе аналитики было тихо, как в библиотеке перед закрытием. Грейс любит эту спокойную, мягкую тишину. Мониторы тускло светятся в полутьме, кондиционер шепчет в потолке, а за стеклянной преградой окон медленно падает мартовский дождь. Первый месяц ей казалось, что она уже не сможет чувствовать себя в тишине своей снова. Она боялась. Она боялась шорохов и темных углов, боялась скрипнувшей двери и далекого шарканья уборщика, волочащего свою тележку с швабрами дальше по коридору. Но страх отступил на диво быстро. Возможно, ей помогли хлопоты об Эмили, которую она навещала через день в закрытой больнице на окраине города. Ей сделали операцию по катаракте — и глаза девчушки оказались удивительными, радостными, полными жизни. Осталось еще пару формальностей, еще с десяток проверок на отсутствие вирусного агента в крови — и она сможет забрать ее домой. Разрешение подписано. Грейс действительно занята — она обустроила для Эмили комнату, купила кровать, шкаф с милыми звездочками на фасаде, книги, долго выбирала одежду, боясь ошибиться с размером… Да. Это помогает. Хоть что-то светлое она смогла оставить себе. А может быть, есть еще что-то, что занимает ее мысли. Этим вечером она сидела за столом, глядя не на экран, а сквозь него. Цифры, графики, отчёты — всё складывалось в аккуратный, предсказуемый порядок. С этим она справляется. Анализ — это музыка, если слушать внимательно.        Но память не подчиняется логике. Она снова и снова возвращается к прошлому — к его голосу, к тому, как он стоял, чуть наклонив голову, словно слушал нечто в себе, а не ее слова, тогда сбивчивые, испуганные, расстерянные. Леон Кеннеди. Иногда ей казалось, что он просто приснился. Такой мужчина не мог быть настоящим — слишком прямой, слишком спокойный среди ужаса, слишком живой среди мёртвых. Он был слишком близко — Грейс помнит запах волос, пороха, крови и пота, смешавшегося с ароматом легкого парфюма. И в то же время — очень далеко.        Леон позвонил лишь однажды. Телефон зазвонил вечером, когда она уже собиралась уходить с работы, сдав все отчеты. Незнакомый номер. Она ответила не сразу, настороженно разглядывая цифры на экране, но все же решилась. — Слушаю. — Ну что, — сказал знакомый голос с лёгкой хрипотцой, — как поживает неустрашимая убийца зомби? Она тогда даже не сразу поняла, что посмеивается, мирно и по-доброму, поглощенная странный приливом радости просто от звука голоса. Он говорил о погоде. О том, что в его городе снова дождь. И как-то легко, между делом, спросил, как она спит по ночам. — Тебе не снится страшное кино, Грейс? И всё. Разговор длился, может быть, три минуты, но после него в её жизни появилась странная пустота. И воздух стал другим.        Грейс часто думала о нём. В его упрямстве было что-то почти детское. Он шёл вперёд так, будто мир обязан был уступить. Закрытый, острый, безжалостный. Без сомнений. Без сожалений. Боже, ведь он был болен — Грейс помнит, как из Леона уходила жизнь, как шаг становился тяжелее, как сгибалась широкая спина… она помнит эти губы, измазанные кровью. Этот человек был готов умереть. А еще нём жила тихая доброта — осторожная, незаметная, но теплая, как свет в окне непроглядной ночью.        Грейс выросла без отца. Мама всегда говорила, что справятся вдвоём. И они справлялись. Но иногда, особенно теперь, Грейс ловила себя на странной мысли-ощущении: Рядом с Леоном тот мир, тонущий в крови и страхе, казался надёжнее. Даже когда он был болен и слаб. Он был тем мужчиной, о котором девочки мечтают с детства, пусть и не признаются себе. Сильный. Спокойный. Уверенный. Немного колючий. Тот, кто встанет между тобой и темнотой. Тот, кто возьмет удар на себя и улыбнется перемазанными кровью губами. И иногда — ей самой было страшно от этой мысли — она представляла, как он мог бы обнимать ее. Защищать ее. Любить ее.        В тот вечер она долго смотрела на его номер. Откладывала телефон. Подходила к зеркалу. Поправляла волосы. Проводила кончиками пальцев по щекам и губам. Грейс почти не пользуется косметикой. Она считает себя бесцветной, но мама говорила, что в тихой красоте есть свой шарм. А какие женщины нравятся ему? Наверное, у него много женщин…        Пальцы дрожали, когда она вновь взялась за телефон. — Это глупо, Грейс — сказала она вслух. Но всё равно нажала вызов. Гудок. И ещё. Потом короткий сигнал. Телефон недоступен. Она медленно опустила руку и вновь взглянула на себя в зеркало. Блеклое отражение улыбнулось ей — на что ты рассчитывала, милая? Наверное, так и должно было быть.        Леон позвонил на следующий день. Грейс вздрогнула, увидев номер. — Что случилось? — спросил он сразу. Его голос был резким, как пощечина. Она растерялась. — Н-нет… ничего… Пауза. А потом он тихо рассмеялся. — Обычно мне звонят только когда всё плохо, — из его голоса исчезли холод и напряжение. Неужели? Он одинок? Может быть… Она покраснела, хотя он не мог этого видеть. — Я просто… хотела узнать, как ты. Снова пауза. — Я жив, — сказал он еще мягче, словно удивившись. — Это уже неплохо. Пара пустых фраз. Вопросы об Эмили. — Кстати, я хотел поблагодарить тебя за спасение, — неожиданно легко сказал он. Грейс не умеет кокетничать, но постаралась: — О… наверное, я первая женщина, которой удалось спасти такого… — какого, Грейс? такого сильного, бесстрашного… такого… ты выглядишь глупо. Она замялась. Но Леон будто не заметил. В динамике прозвучал хрипловатый смешок, продравший ее томлением по позвоночнику. Боже. Она как школьница в пубертате, влюбившаяся в учителя. После небольшой паузы Леон ответил: — Именно поэтому я выбрал эту работу. Люблю, когда меня спасают красивые женщины, — вновь хрипловато засмеялся, чему-то своему. А Грейс вновь краснеет — она красивая? это флирт? — Как… проходит расследование по… — Не по телефону, — резко оборвал ее Леон. Да, конечно. Он — профи. — Буду у вас в городе, кстати, через неделю. Нужно еще раз осмотреть больницу. Она набралась смелости. — Может… кофе? Она ожидала отказа. Но он сказал, легко и просто: — Хорошо. Я позвоню.        Кафе, в которое предложил пойти Леон, было маленьким и уютным. Грейс приехала вовремя, оставив в пустой квартире ворох скинутых с вешалок блузок, брюк, маек. Она долго стояла перед зеркалом, прижимая ладони к груди. Доска-два-соска, так дразнили ее подростком. Может быть, надеть тот лифчик с пуш-ап, который она купила, поддавшись комплексу, да закинула в ящик, даже не сорвав бирку? Нет. Глупость. Она выбрала простую шелковую блузку, долго возилась с пуговицами — расстегнуть на две? три? а что тебе там показывать?.. узкие брюки… широкий ремень подчеркнуть талию — хоть это-то у нее есть, верно?.. Накрасить губы? Подвести глаза? Грейс готова дать себе пощечину за глупость. Все равно она не умеет краситься.        Порше Леона притормозил у кафе десять минут после ее прихода, хотя за этот десяток минут Грейс успела наглядеться на молчащий телефон, решить, что он не придет, обругать в сотый раз себя идиоткой… — Прости. Заработался. Леон выглядел лучше. Немного усталый, но… светлый. Светлое лицо. Светлые глаза. Даже волосы стали светлее. Чисто выбритый. Красивый зрелый мужчина.        Они говорили долго. О работе. О странных вещах, которые случаются в жизни. О фильмах. О музыке. О хлопотах с Эмили. Он слушал внимательно. Иногда шутил. Ничего не рассказывал о себе, но слушал ее. Иногда молчал. И в этом молчании Грейс чувствовала странное спокойствие. Словно рядом стояла стена, за которой можно спрятаться от ледяного ветра. Она видела его взгляд на себе — внимательный, цепкий, и надежда тлела в ее сердце теплым пугливым огоньком.        Но где-то внутри разум шепчет ей иное. Он здесь не потому, что хочет быть рядом. Он просто проверяет. В порядке ли она. Не нужна ли ей помощь. Как солдат проверяет поле после боя.        — Я провожу тебя, — вновь надежда. — Не стоит, Леон… Но Леон уже распахивает перед ней дверь порше. — Прошу, — галантный жест. Грейс жалеет, что живет так близко от этого кафе. Все-то десять минут на машине. А еще думает, что Леон специально выбрал это место, чтобы ей было удобнее добраться. Он завел двигатель и тёплый воздух постепенно наполнил салон. Она сидела рядом, чуть повернувшись к окну, хотя почти ничего не видела, оглушенная стуком своего сердца. Огни улиц тянулись длинными полосами, словно кто-то размазал свет по мокрому асфальту. Она не может удержаться от быстрых взглядов. Она украдкой смотрела на его руки, на запястье — сильное, сухое, с тонкой жилкой под кожей, на пальцы, спокойно и уверенно лежащие на руле, на крепкое предплечье. Иногда его рука двигалась — чуть поворачивала руль, переключала передачу и в этом простом движении была какая-то тяжёлая мужская сила, от которой у Грейс становилось тепло и тревожно одновременно. В салоне пахло кожей сидений и его одеколоном — едва заметным, древесным спокойным запахом. Она боялась вдохнуть слишком глубоко, будто он мог заметить и понять, почему ее грудь так вздымается. Она разглядывает салон порше, словно пытается понять его лучше. Чисто, но не идеально стерилизовано. В выемке у ручки переключения передач — половинка упаковки жевачки, зажигалка — разве он курит?.. и… странно, маленький брелок с медвежонком, старый, обтрепанный… откуда он здесь?        Иногда он говорил что-нибудь короткое. — Налево? — Да. Потом снова тишина. — Сюда? — Да… Тишина. В этой тишине Грейс ловила себя на странной мысли — если бы машина ехала ещё час, она была бы счастлива просто сидеть рядом. Надеяться и бояться одновременно. Он остановился у её дома. — Здесь? — она кивнула, но не спешила выходить, прикованная к месту, где все пахло мужчиной. — Вот мы и приехали, — сказал Леон мягко и открыл дверь. Она обреченно смотрит, как его высокая стройная фигура легко проплывает впереди. Леон обошел машину и открыл перед ней дверь. Он проводил её до подъезда, потом — до квартиры, так естественно, словно делал это сотню раз. На ее этаже пахло стиральным порошком и чьим-то пригоревшим ужином за стеной. Грейс остановилась у двери. И вдруг сердце у неё забилось сильнее. Она так хотела сказать — Может, зайдёшь? Давай, Грейс. Бесстрашная убийца зомби. Ты сможешь. Но в следующую секунду перед глазами вспыхнула картина её комнаты. Кровать завалена ее тряпками, на кресле — скомканные джинсы и свитер, в ванной на сушилке висит белье — простые хлопковые трусики, бюстгальтер, светлая майка. Грязная посуда в мойке. Кофейное пятно на столе. Пакет с мусором в коридоре. Приготовила на вынос, да забыла. Мысль об этом обожгла её. Ей стало стыдно перед мужчиной. Грейс покраснела и нервно сжала ключи. Леон смотрел на неё спокойно, чуть устало, но тепло. — Ты молодец, Грейс, — вдруг сказал он тихо. — Правда. Она подняла глаза. — Почему? Он пожал плечами. — Ты держишься, — в этих словах не было похвалы — только простое, честное признание. А потом мягкая ирония: — Я в твоем возрасте после, — Леон прищурился, — кое-каких приключений… был, скажем так, не в форме. Долго. Эти слова тоже были очень честными. Никакой рисовки. Спокойное признание сильного человека в своей слабости. Она вдруг почувствовала, как горло вновь щекочет надежда. — Мы… созвонимся? Слова прозвучали почти шепотом. Он кивнул. — Конечно. Леон будто хотел добавить что-то еще. Его взгляд задержался на ней, чуть потемнел — как будто мысль уже появилась, но не успела стать словами. И в этот момент зазвонил его телефон. Леон вздохнул коротко и достал его из кармана. — Кеннеди. Его голос изменился мгновенно. Стало слышно то, что скрывалось под спокойствием — холодная собранность, сухая готовность действовать. — Нет. Сколько? … — Понял. Я выезжаю. Он слушал собеседника еще секунду, глядя в пустоту, и в эти секунды Грейс вдруг почувствовала, как далеко от нее он на самом деле живет, не физически, нет… Он живет в мире, где постоянно что-то горит, рушится, стонет, тонет в крови, кричит о спасении и требует его присутствия. Леон убрал телефон. Снова посмотрел на нее. Выражение лица смягчилось, оставшись лишь тенью в глубине светло серых глаз. — Прости, Грейс. — Всё нормально, — быстро сказала она. Он протянул руку и сжал ее пальцы. Крепко, но тепло — как будто передавал через этот жест что-то надежное, простое, человеческое. — Береги себя, Грейс. — Ты тоже. Он отпустил ее руку и пошел по лестнице вниз. Грейс стояла еще долго, пусто глядя перед собой, потом медленно вошла в квартиру, переступив через пакет с мусором. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и вдруг поняла, что на коже все еще осталось тепло его пальцев. Надежное. Уверенное. Тепло, которое не исчезает сразу.        Через неделю Грейс оказалась в Вашингтоне по работе. Город шумел и гудел, как огромный механизм. Люди шли плотным потоком, машины сигналили, воздух пах мокрым асфальтом, бензином и первыми, робкими ароматами весны, старающейся пробиться сквозь суету мегаполиса. В душе Грейс тоже робко, боязливо, но настойчиво пробуждалась жизнь. Леон. Спустя два дня она получила от него короткое сообщение. «Руководство клиники согласилось сократить срок изоляции Эмили. Тебе скоро позвонят». Боже. Он ничего не сказал ей. Он просто сделал. Не сказал, что нашел время доехать до окраины. Не сказал, что встретился с тем неприятным, сутулым человеком в роговых очках — главврачом отделения редких инфекционных заболеваний, что разговаривал с ней так сухо и надменно: — Вам сказали, ждать. Мы не можем подвергать опасности население. Объект еще не прошел все проверки. Объект. Эмили — ребенок, не объект, мать твою, да? Тогда она побоялась возразить, а Леон... он просто сделал. Грейс действительно позвонили. Тот врач. — В конце месяца вы можете забрать девочку, — процедил человек сквозь зубы, а после добавил, — у вас интересные знакомства, мисс Эшкрофт. Да. Интересные…        Грейс продирается сквозь толпу, сжимая папку с документами, уворачивается от идущих на встречу людей и вдруг… Вдруг она увидела его. Леон стоял на тротуаре, при входе в маленький городской сквер. Кожаная куртка. Джинсы. Растрепанные на ветру волосы. Спокойное лицо. Руки в карманах. Её сердце ударилось о ребра и заколотилось радостью. Она сделала шаг вперед, уже собираясь окликнуть его. Но потом увидела женщину рядом и остановилась как вкопанная, не обращая внимания на недовольное ворчание прохожих.        Красивая азиатка. Гладкое холеное лицо без возраста. Надменный темный взгляд. Яркие красные губы. Черные блестящие волосы, постриженные в каре. Стройная. Подтянутая. Уверенная в себе. Высокие тонкие каблуки. Элегантный плащ по фигуре. Женщина подошла к Леону и в Грейс вдруг затеплилась надежда, что это просто деловая встреча, ведь они оба были слишком острыми, чтобы быть вместе. Они будто приглядывались друг к другу словно два хищника, встретившиеся на узкой тропе городских джунглей. А потом надежда угасла. Леон сказал ей что-то. Она улыбнулась, дерзко изогнув алые губы. Что-то ответила. Леон усмехнулся в ответ. Они словно исполняли какой-то ритуал после долгой разлуки. Обмен шутками? А потом взгляд Леона стал мягче, наполнился облегчением, руки раскрылись в приглашающем жесте. Этот жест был привычным. Женщина, потеряв разом всю остроту и надменность, вдруг прижалась к нему всем телом и спрятала лицо на плече. Леон склонился к ней. Русые волосы смешались со смоляными. Он обнял ее. Прижал к себе, как прижимают свое. Поцеловал в блестящую макушку. Его руки, сильные, мужские руки, легли на тонкую женскую талию, без суеты, спокойным уверенным жестом. Они долго смотрели друг на друга, без улыбки, без слов, но… так, как могут смотреть давно знакомые друг с другом близкие люди. А потом Леон увел женщину в парк, придерживая за плечо.        Грейс смотрела им вслед и вдруг поняла простую вещь. Эта женщина подходит Леону. Острая. Загадочная. Опасная. А она сама была другой. Слишком простой. Слишком осторожной. Слишком новой для его старых войн. Слишком чужой для его жизни.        Грейс любит тишину. Вечерами, уложив Эмили спать, она долго сидит у окна, глядя на свет фонарей, плавающий акварелью на стекле. Телефон всегда лежит рядом, на подоконнике. Она не берет его в руки, не смотрит на него, но все равно ждет. Это почти не больно. Ведь Грейс знает, что такое надежда.