Послесловие доктора Ватсона к «Гончей Баскервилей»

Рассказы доктора Ватсона о сыщике Шерлоке Холмсе с момента их появления в XIX веке и по сей день пользуются любовью и признанием читателей во всём мире. Люди называют Холмса величайшим из сыщиков, некоторые с излишним упорством сомневаются, мог ли такой легендарный человек существовать на самом деле, а другие целыми годами исследуют любые следы этой пары, стремясь, словно золотоискатели, отыскать новые, ещё не опубликованные истории о Холмсе. Если бы доктор Ватсон был жив, он непременно почувствовал бы облегчение и гордость от того, что его рассказы произвели такое впечатление. На самом деле доктор Ватсон был не только талантливым писателем, но и преданным читателем самых разных приключенческих и авантюрных романов, поэтому после его смерти его личная библиотека составила большую часть наследства. У доктора Ватсона была малоизвестная привычка: он писал развернутые или краткие послесловия к прочитанному на листах примерно одинакового размера и вкладывал их между страницами книг или журналов. Он сохранял эту привычку даже по отношению к собственным рассказам, хотя в таких случаях послесловия в основном посвящались ходу работы и личным впечатлениям, а иногда дополняли детали дел или комментировали поступки и мысли Шерлока Холмса. Так или иначе, эти не издававшиеся тексты — настоящее сокровище для всех, кто любит мистера Холмса и доктора Ватсона. По воле случая мне удалось получить часть книг и рукописей бывшего доктора Ватсона, и сейчас я публикую некоторые из его послесловий, чтобы вместе с вами заново пережить классические истории викторианской эпохи. Надеюсь, это удовлетворит горячие ожидания всех поклонников Шерлока Холмса. Сначала я представляю вам послесловие доктора Ватсона к повести «Гончая Баскервилей» — самое длинное из всех его послесловий, в котором он также упоминает контекст создания «Последнего дела». Я думаю, многие читатели, как и я, с особым волнением и сочувствием относятся к тому, что пережил доктор Ватсон в те три года, когда Шерлок Холмс был мнимо мертв. Легко представить, насколько трудным был тот период. Я когда-то был уверен, что навсегда закончу свою карьеру писателя — так же, как закончил блестящую карьеру единственного в мире консультанта сыщика главный герой моих рассказов, мой ближайший друг. В 1891 году, вернувшись из Швейцарии в Лондон, я пережил тяжёлое, тёмное время. И по сей день одно воспоминание о нём ранит моё израненное сердце. Шум водопада в Рейхенбахе звучит в моих ушах днём и ночью, как адские колокола. Тот пар превращался в густой дым, неотступно преследуя меня, отгораживая от всего мира и втягивая в самый мрачный, самый угнетающий вихрь. Я почти поверил, что уже погребён вместе с моим самым дорогим Холмсом под камнями, в ледяной воде ледника. То, что осталось от меня, было лишь ходячим трупом, ведущим скучную, пассивную жизнь, похожую на тиканье часов. Моя жизнь не должна была быть такой. Она должна была быть полной неожиданностей и приключений: бега, гонок, проникновения в каждую капиллярную улицу Лондона. Трость скользит по каменным плитам, револьвер лежит в кармане пальто ближе всего к правой руке. Мы исследуем, опрашиваем, бросаем монету кланяющемуся извозчику, спешим, но вовремя успеваем на каждый поезд, совершаем по два рейса туда и обратно между Лондоном и Бирмингемом за один день. Но та поездка на континент превратила всю Англию в одну точку. Я заперся дома, не желая выходить на улицу и разговаривать с кем-либо. Только моя Мэри, своей терпимой любовью, оставалась со мной. Она постоянно уговаривала меня продолжать писать те истории, надеясь, что это отвлечёт моё внимание и залечит ужасные раны. — Ты знаешь, мистер Холмс очень любил твои рассказы, даже если лицом к лицу он их критиковал. Бьюсь об заклад, он внимательно читал каждый номер «Шорн Мэгэзин». — Мэри нежно погладила меня по плечам. — Джон, почему бы тебе не продолжать писать ваши истории? Ты должен всё же встретиться с этим. Возможно, это лучшая память о мистере Холмсе. Ты не можешь забыть его, так почему бы не оставаться с ним в словах? Пусть все знают, что он живёт в твоих рассказах вечно. — Я не могу, Мэри. — Я болезненно утопил лицо в ладонях, и вскоре почувствовал, как горячие слёзы обжигают пальцы. Я начал дрожать всем телом, так что Мэри тихо вскрикнула. Прошло почти восемь месяцев со дня гибели Холмса, а она не ожидала, что я всё ещё плачу так бурно. — Я не могу больше взять в руки перо. Как только его лицо и фигура появляются в моей голове, я чувствую невыносимую боль. Я прижался к Мэри и прерывисто пробормотал: — Мой лучший друг оказался перед смертельной опасностью, а я ничего не смог сделать. Я не могу больше писать его истории. — Бедный Джон. Бедный мистер Холмс. — Мэри нежно обняла меня, утешая с состраданием, пытаясь укрепить моё воле и надежду. Она всегда была такой. В каком-то смысле она была похожа на Холмса: проницательная, свободная, стойкая, смелая. Поэтому Холмс считал, что у неё тоже есть способности к сыщику. Но вскоре Мэри тоже навсегда покинула меня. Она была беременна. Я старался выбраться из подавленности и горя, чтобы достойно стать отцом. Мэри молилась, что новая жизнь спасёт моё разбитое сердце. Мы даже договорились: если родится мальчик, дать ему второе имя Шерлок — в память о нашем общем друге. Я действительно старался двигаться вперёд, но Мэри всё равно бросила меня, так же беспощадно, как и Холмс. Я стоял у её надгробия, окружённый огромным чувством бессилия, словно снова оказался у бурного Рейхенбаха. Я кричал на скалу, но никто не ответил — только гул воды смывал мои раненые нервы. Много ночей я просыпался от кошмаров и обнаруживал, что остался один в пустом доме, оставленный в этом одиноком мире. Вскоре после возвращения из Афганистана, из огня войны, я познакомился с Холмсом. С тех пор вся моя жизнь пересеклась с его. Его уход унёс с собой важнейшую часть моей жизни, оставив холодную пустоту. Даже я и Мэри познакомились и поженились благодаря делу, которое привёл Холмс. Можно сказать, что всё, что у меня есть, дало мне судьба через Холмса. Он изменил и спас мою жизнь, сделав её такой, о какой я раньше не мог мечтать. Без Холмса я не могу представить, до какой жалкой участи мог бы дойти одинокий, замкнутый, чувствительный ветеран-медик в Лондоне. Пока Холмс не пошёл навстречу смерти. Он был, конечно, героем и смельчаком, пожертвовавшим себя для общества. Но он оставил меня. Он бросил меня. Он даже не дал мне шанса встретить опасность вместе с ним. Он решил всё, ушёл без оглядки и беспощадно забрал всё, что когда-то даровал мне. Я снова стал одинок, словно он никогда не существовал. Холмс… был ли он реален? Или был лишь моим сном, который уже закончился? Когда в 1881 году я впервые вошёл в дверь 221Б Бейкер-стрит и впервые увидел того худого молодого человека с колбой — почему Бог не сказал мне тогда, что однажды он отберёт у меня всё, что я вижу перед собой? Я хотел бы забыть его. Забыть всё, что он мне даровал. Но я не могу. Я не ожидал, что даже смерть — храбрая, славная, без остатков тела — не означает для Шерлока Холмса вечного покоя. Это несправедливо по отношению к нему. В 1893 году один из братьев Мориарти внезапно появился на публике, пытаясь оправдать Мориарти и оклеветать Холмса, называя его необузданным, тёмным человеком, намекнув, что Холмс провёл ошибочное расследование и напал на его брата. Сразу поползли слухи. Но разве они забыли? Забыли сыщика, внешне замкнутого и холодного, но в душе горящего огнём, который бесчисленные разы рисковал жизнью, бескорыстно помогал известным и неизвестным, спасал невинных, наказывал преступников и даже спасал весь Лондон от гибели? Многие восхищались его именем, увлекались его историями, считали его рыцарем, судьёй, учёным. В отчаянии они возлагали на него последнюю надежду, видя в маленькой квартире на Бейкер-стрит последний храм, суд и убежище всей Англии. Я не допущу этого. Я был верным и смелым солдатом королевы. И по сей день, несмотря на все раны, я снова возьму своё оружие — ради моего покойного друга, ради истины и справедливости. Я навсегда связан с Холмсом. Я защищу всё, что с ним связано, любой ценой. Пусть его душа на небесах увидит: я всё ещё следую его завету, всё ещё сражаюсь рядом с ним. Я хочу, чтобы он гордился мной. Тогда я написал «Последнее дело». Статья, опубликованная, за одну ночь разошлась по всем улицам. Долгое время подробности гибели Холмса и преступления банды Мориарти не были обнародованы. Эта задача выпала на меня, а не на полицию. Никто не знал, что я пережил во время написания. Старые воспоминания обрушились на меня, снося всё на своём пути. Я был вынужден снова вспомнить каждое движение Холмса, каждую деталь — и всё это было как острый нож, режущий сердце. Я должен был контролировать бурные, почти безумные эмоции, писать как можно более рационально, показать великое и выдающееся последнее дело Холмса объективно и правдиво. В следующие два месяца бесчисленные письма и телеграммы почти затопили меня. Уважаемые читатели нежно выразили соболезнования по поводу Холмса и передали мне сочувствие, а также горячо попросили больше рассказов о нём. Несколько знакомых сказали, что я, вернувшись к письму, словно обрёл прежнюю живость и энергию, перестав быть похожим на ходячего трупа. Прежняя живость — да. В те годы, когда я следовал за Холмсом, я словно разделял его неиссякаемую энергию и вкладывал её в написание. Сначала я просто записывал его выдающиеся способности и скрытые подвиги, а потом искренне полюбил эту работу. Пишя приключения, я всегда чувствовал, что сердце горит. Я восхищался умом и смелостью Холмса и гордился тем, что был его другом и помощником. Эта бурная, горячая чувство не изменилось и не исчезло ни из-за смерти друга, ни из-за моей боли. Я понял: я всё ещё люблю рассказывать его истории. Даже если процесс для меня невыносимо труден и болезнен. Лицо и голос Мэри снова появились в моей голове. «Он живёт в твоих рассказах вечно», — сказала она. Прошло два года. Я не могу навсегда похоронить себя в тени смерти и потери. И не хочу, чтобы мой дорогой друг исчез без следа под обрывом в чужой стране. Мэри была права: пока я рассказываю его истории, передаю его голос, он остаётся в глазах и памяти публики — величайшим сыщиком. В годы нашего сотрудничества это было моей главной задачей. И я готов посвятить этому славному делу остаток жизни. Я его Босуэлл. Его последняя связь с этим миром. Я его наследие. Из старых записей я выбрал историю о жутком семейном предании и убийстве сэра Генри. Богатые материалы сохранились прекрасно, а сама история полна поворотов. Я решил посвятить силы и написать большой роман, назвав его «Гончая Баскервилей». На написание ушло два месяца — после «Четырёх знаков» я давно не пробовал писать такое большое произведение. Я старался восстановить все детали дела, и, как всегда критиковал и советовал Холмс, уменьшил литературные, романтические описания (кроме описаний пустоши и болот), чтобы показать подлинное лицо расследования, разум и выдающийся ум моего друга. Я даже переписал оригиналы писем и дневниковые записи того времени, чтобы читатели могли глазами и шагами пережить реальный ход нашего расследования. Такой опыт письма был для меня снова мучительным исповеданием. Я с удивлением обнаружил, что прекрасно помню это старое дело. Конечно, самое яркое воспоминание — что я думал, будто Холмс в Лондоне, а он на самом деле скрывался на пустоши. Я случайно остановился в пещере, решив поджидать, и в тревоге услышал его мелодичный голос, похваливший прекрасный закат. Самое необычное в этом деле — что мы действовали раздельно, но пришли к одной цели. Раньше он тоже посылал меня выполнять задания в одиночку. Быть его глазами и голосом всегда волновало и волновало меня, как школьника, ожидающего похвалы учителя. (Правда, иногда я делал это плохо — например, в деле «Верхом на велосипеде» Холмс беспощадно критиковал мои неумелые действия.) Но никогда прежде мы не расставались так долго. Я должен был сам справляться с сложной ситуацией, без его лёгких подсказок, когда возникали трудности. Я был удивлён его доверием и боялся его разочаровать, поэтому делал всё возможное, выполняя его поручения и докладывая ему о каждой мелочи. И вскоре я понял: я скучаю по нему. Хотя после переезда из Бейкер-стрит наши встречи неизбежно сократились, во время дел я ещё острее желал, чтобы Холмс был рядом. Он так умен, что даже в густом тумане легко направляет мои мысли, указывает правильный путь. Идти за ним — всегда мой самый спокойный, самый надёжный выбор. На пустынной пустоши, под ужасной тенью смерти, сталкиваясь каждый день с загадками, сложными отношениями, коварной ситуацией, мрачной атмосферой — я не раз думал: если бы Холмс был здесь. С ним всё решилось бы легко, ничто не могло бы его смутить. Кто бы мог подумать, что он действительно был здесь? Почти с неба упал. Я даже не мог сердиться на него — хотя сначала почувствовал обман и пренебрежение. Потому что он всегда прав. Он, как создатель, владеет всем, включая меня. В его игре он абсолютный властелин. И этот властелин заботится о моих чувствах. Когда солнце опускалось за горизонт, я услышал его искреннее извинение. Он поблагодарил меня за работу и терпеливо объяснил причину, по которой скрыл от меня: — Я сделал это и для тебя. Понимая, что ты в опасности, я сам пришёл расследовать. — Моё появление взволновало бы сильного противника, сделало бы его более осторожным. А так я свободен, имею удобства, которых нет в поместье, не появляюсь во время расследования и могу внезапно атаковать врага в решающий момент. — Тебе не нужно было знать — это только увеличило бы риск раскрытия. Ты подходил бы побеседовать, приносил бы еду, одежду, вещи из доброты — и это могло создать лишнюю опасность. После таких обоснованных слов, когда он достал мои письма, бережно хранимые им, как я мог ещё сердиться? Он видит всё, включая мои чувства (если бы я знал, что он живёт здесь, я бы непременно принёс ему еду и предметы!). Он владеет всей ситуацией и назначил мне место, о котором я не знал. Но я знаю: я никогда не был для него ничтожной пешкой. Потому что он заботится о моих чувствах. — Мой дорогой Ватсон, — он ласково взял меня под руку, — ты сделал всё хорошо, но всегда слишком торопишься. Разгадка требует полной уверенности и терпения. Ты должен верить мне и ждать. Я обязательно приду. Не только потому, что здесь дело, но и потому, что здесь ты. Трогательность этих слов до сих пор волнует моё сердце, выгравированное в скромном, но прекрасном золотом закате моей жизни. Теперь он отсутствует со мной дольше, чем я жил один в Баскервиле. Нужна ли ему ещё моя вера и ожидание? Вернётся ли он снова? Есть ли ничтожная вероятность, что он снова обманул меня, устроив фокус? И однажды, оглянувшись, я снова увидю его знакомую высокую фигуру под полумесяцем — на этот раз я его узнаю! Я фантазировал снова и снова, усмехаясь горько, зная, что это лишь самоутешение. Луна навсегда упала. Я допив остывший чай, снова погрузился в старые записи и бумаги, продолжая собирать материалы о Холмсе. Это то, что я делаю много ночей. Это центр моей жизни. Я всё ещё здесь, жду, напряжённый, волнуясь, надеясь, что он вернётся, и мы продолжим наши приключения. Да, я думаю, я буду продолжать писать истории о Холмсе — о тех десяти годах, когда мы познакомились и шли рядом. Возможно, читатели обвинят меня в том, что я слишком много использую покойного друга для славы. Но я буду продолжать. Я не хочу, чтобы добродетели и подвиги моего лучшего друга так быстро забылись. Он всегда весело говорил мне: «Ватсон, игра началась!» Как он мог так просто закончить игру? Я буду писать до тех пор, пока читателям не надоест мой сухой рассказ. Возможно, тогда пришло время мне уйти со сцены. Когда закончится наш эпоха, я вместе со старым другом исчезну из поля зрения людей, стану экспонатом в музее или старыми бумагами в архиве, и наконец буду полностью забыт всеми. До этого я буду продолжать свою работу — так же, как он много раз посылал меня одного выполнять расследование. И всё это время я всей душой буду ждать силуэта под луной, ждать встречи, которая, возможно, никогда не наступит. Джон Ватсон Лондон, 1894 г. *По хронологии Артура Конана Дойла повесть «Гончая Баскервилей» публиковалась в 1901–1902 годах, между «Последним делом» (1893) и «Пустым домом» (1903). В данном тексте предполагается, что «Гончая» написана Уотсоном раньше, во время мнимой смерти Холмса, и вышла в свет между «Последним делом» и возвращением детектива (1894). В «Последнем деле» говорится, что он написан через два года после гибели Холмса, то есть в 1893 году; значит, «Гончая» создана позднее — и вскоре после её публикации Шерлок должен был вернуться! *Кто не заметил, насколько похожи сцены в «Гончей Баскервилей» и «Пустом доме», где Холмс неожиданно появляется и объясняет, почему скрыл от Ватсона правду?