Пепел в неоне

      Павильон «Red Woody». Розовый цвет стен под лампами выгорел и стал похож на мясо — сырое, несвежее, дешевое. Фальшь здесь лезла отовсюду. Пружины кровати скрипели в такт фальшивым стонам, которые обрывались ровно на полуслове, стоило режиссеру рявкнуть: «Снято!».       Лайла сидела на самом краю. Огромный, махровый халат болтался на ней, как мешок. Она терла губы. Терла до боли, до красноты, пытаясь стереть эту липкую дрянь. Привкус во рту… Клубника с табачным перегаром. Оператор курил прямо ей в лицо, дым въелся в кожу. Она до сих пор его чувствовала. Грязь стала воздухом. Внезапно грохнула дверь.       Опи. Он не стучит, не умеет. Его фигура перерезала розовый неон черным ножом жилетки. Он стоял там огромный, нелепый, как дикий зверь в декорациях дешевого порно. Лайла зажмурилась. Между «уйти» и «броситься в ноги» — вот где он для неё всегда был. — Снимаете? — голос низкий, вибрирует прямо в стенах. — Десять минут как закончили, — бросила она, не оборачиваясь. Она видела его в зеркале. Лицо — одна сплошная бессонница. — Ребята уже разъехались.       Он сделал шаг. Потом еще. Половицы стонали под ним, как под ударами молота. Опи встал у спинки той самой кровати, где она только что корчилась для мониторов. Рука на дереве. Пальцы — мазут, шрамы, сбитые костяшки — выглядели на розовом шелке как насмешка. Грубо и жутковато, но зато по-настоящему. — Уходи, Оп, — выдохнула она, разворачиваясь. — Это место… оно выедает глаза. Даже таким, как ты. — Как я? — он криво усмехнулся. — Лайла, я в мазуте или в крови братьев торчу 24/7. Думаешь, меня пугают розовые тряпки?       Он сел. Матрас жалобно просел. Она подсела ближе. Инстинктивно как к огню, даже если сожжет. От него разило свободной дорогой, ветром и тем самым старым одеколоном, которым он пах годами. И запах… смерти. Тяжелый, затхлый. — Донна бы сюда не зашла, — ляпнула она.       И всё застыло в помещении. Опи не дернулся, не отстранился, но желваки на его скулах вздулись так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет. Она поняла, что сморозила. Донна — это завтраки, детская присыпка, свет, нормальность. Тихая жизнь, за которую Опи цеплялся, как за последнюю ступеньку. А она? Она — пепел. Баба с кассеты, которую перематывают до финала. — Нет, — наконец выдавил он. Голос будто резал по стеклу. — Она бы даже не знала, что такие дыры существуют. — Но ты тут, — шепнула она. — Со мной.       Его рука. Большая. Уютная и тёплая, несмотря на грубость и шершавость. Он коснулся лица, стер тушь под глазом — неаккуратно, размазал черноту по щеке. — Я тут, потому что ты — единственная, кто не смотрит на меня как на труп, — сказал он в пустоту. — Джекс, Клэй… Они видят вдовца. А ты… просто смотришь. Ты ведь знаешь, каково это — быть сломленной? — Я не сломленная, — выдохнула она.       Она перехватила его ладонь и вжала в щеку. Зажмурилась до искр. — Износилась. Просто… в хлам. Старое железо, понимаешь? Проще на свалку, чем чинить. Мы — два бракованных куска от одного списанного мотоцикла.       Его рука дрожала. Это было оглушительно. Огромный мужик, который сворачивает шеи, сейчас разваливался на этой пошлой розовой кровати. — По ночам, — голос его стал едва слышным, — я тянусь к её стороне. Холодно. Всегда. Тот день… машина, стекла… весь мир тогда превратился в битое стекло.       Он посмотрел на неё, и внутри у неё похолодело. Это не траур. Это выбор. Он убивал себя, отказываясь отпускать призрак. — Бинтиком хочешь меня сделать? — спросила она. — Или хочешь просто… забыть её на час? — Я никогда её не забуду, — отрезал он. — Но мне нужно… хоть раз почувствовать что-то, кроме этого проклятого холода.       Пальцы Лайлы скользнули к пуговицам. Движения — сугубо механические, отточенные сотнями дублей под объективом, но сейчас они подводили. Пальцы мелко, предательски дрожали. Она всё понимала. Никакой любви тут не было и в помине. Опи, скорее всего, тошнило от самого себя — от того, что он вообще приперся в «Red Woody», что сидит на этой липкой от дешевого лака кровати.       Но он здесь. Потому что только рядом с ней его собственная, густая тьма не выглядела чем-то аномальным. В их мире — где одно тело продается по кадрам, а другое по кусочкам отдается клубу — искренность стоила слишком дорого. Слишком. А боль… боль была единственной валютой, которую они оба могли себе позволить, не боясь остаться банкротами.       Халат соскользнул, открыв её, острые, почти прозрачные в этом ядовитом неоновом свете, плечи. Опи не отвернулся. Но смотрел он не на женщину из фильма, а сквозь неё. В его глазах не было ни капли того, что обычно покупали в этом павильоне. Только тоска. Тяжелая невыносимая тоска.       Он притянул ее к себе, обхватывая руками, словно пытаясь защитить или защититься сам. Уткнулся лицом в ключицу — колючая борода, горячее, сбитое дыхание. И тут Лайла дернулась. По коже мазнуло чем-то обжигающим. Одна-единственная слеза. Лайла почувствовала, как по ее коже скатилась одинокая, обжигающе горячая слеза. Он не плакал навзрыд. Он просто медленно, по капле, истекал своим горем. В полной тишине. Совершенно безнадежно. — Тише, — шептала она, запуская пальцы в его густые, пахнущие бензином волосы. — Я здесь. Мы оба здесь. В самом дерьмовом месте на земле.       Лайла знала наперед: завтра всё вернется. Он снова оседлает свой байк, застегнет жилет с этой скалящейся Смертью на спине и уедет в туман — множить вину, выполняя приказы, от которых тошнит. А ей… ей останется только снова накрасить губы этим липким блеском. Улыбаться в камеру, продавая фальшивое счастье людям, чьих имен она никогда не узнает.       Наверное, они и правда были идеальной парой в своем уродстве.       Опи поднял голову. Когда его губы нашли её, Лайла поняла — в этом поцелуе нет ни капли техники. Ничего из того, чему её учили на площадке. Только соль, отчаяние и вкус безнадеги. Так целуются двое тонущих, которые хватаются друг за друга в открытом море, прекрасно зная, что вместе они пойдут ко дну только быстрее. — Ты не она… — выдохнул он ей в губы. — Знаю… — ответила Лайла, и ее сердце мужественно пропустило удар.       Когда он повалил её на матрас, сминая этот дешевый шелк, лампы над головой продолжали гудеть. Этот монотонный звук вперемешку с розовым светом превращал их тела в какие-то изломанные, причудливые тени на стене. Лайла на секунду зажмурилась. Она вдруг отчетливо представила их где-то совсем в другом месте. Где нет «Сынов», нет этих душных павильонов… Где он просто механик в чистой робе, а она — самая обычная женщина, которая просто умеет печь пироги.       Но стоило открыть глаза, и реальность била в глаза неоновым светом: штатив в углу, чернильные пятна татуировок на его спине. Их жизнь была дорогой в один конец. Без развилок. — Просто останься… — прошептала она в тишину, когда он наконец затих, тяжело и прерывисто дыша ей в шею. — Хотя бы до рассвета.       Опи промолчал. Он только крепче сжал ее руку. Его пальцы переплелись с ее пальцами, тонкими, измазанными в гриме, но живыми. В этом мире, где фальшь и смерть стали нормой, только это и имело значение. Двое сломанных людей в комнате, залитой цветом сырого мяса, пытались вылечить друг друга ядом. Тем самым ядом, который они почему-то называли близостью.       Они знали, что это ошибка. Конечно, знали. Но эта ошибка определенно стоила того, чтобы совершать её снова и снова.