Теория инцидентов

Сокджин стоял у окна и смотрел в темноту уже несколько часов. Он не двигался, не говорил, только смотрел, и в этом спокойствии было что-то, от чего Хёнджун хотелось отступить в тень, стать невидимой, исчезнуть. Она знала, что он чувствует присутствие того, кто следит за ними, чувствовал с того самого момента, как нити, которые держали здание, дрогнули, отозвались на чужое, знакомое прикосновение. Эмилия сидела на полу, обхватив колени руками, и её белые волосы стекали по плечам, как вода, как лунный свет, создавая прекрасную картину. Она не понимала, почему нельзя трогать нити, которые пришли к ним из темноты. Она чувствовала их с того самого момента, как они появились. Тонкие, почти невидимые, они тянулись от стены, где отец сказал, что за ними следят. — За нами следят? — спросила Эмилия, раскачиваясь вперёд-назад. — Да, — ответил Сокджин, не оборачиваясь. — Он долго будет следить за нами? — Пока не начнёт сомневаться. Эмилия наклонила голову, и её красные глаза, такие яркие, словно хранящие в себе всю жестокость этого мира, смотрели на отца с тем, что можно было принять за любопытство, если бы она умела любопытствовать. — А что потом? Сокджин улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Хёнджун видела в отчётах Бюро, на фотографиях, где он стоял рядом с Чон Су, рядом с Тэхёном, рядом с теми, кто считал его своим. Той самой улыбкой, которая обещала боль, которая будет длиться вечно. — Потом он поймёт, что не может уйти. Эмилия не могла больше ждать. Нити будто хотели, чтобы она коснулась их. Она посмотрела на отца. Он стоял у окна, не двигался, не говорил. Она посмотрела на Хёнджун. Та стояла у стены, смотрела в пол, и её лицо было пустым, как у тех, кто перестал ждать. Эмилия действовала наперекор словам отца. Она протянула руку. Нити, которые тянулись к ней, напряглись, и она почувствовала, как они касаются её пальцев. Они были холодными, острыми и ,казалось, живыми. Она потянула и они поддались. Нити дрогнули, Эмилия с интересом рассматривала их. Они были красивыми. Они были сильными. Она хотела, чтобы они были её. Она потянула сильнее, и нити, которые тянулись к ней, напряглись, и она почувствовала, как они уходят в темноту, к тому, кто держал их с другой стороны. Она хотела узнать, кто это. Она хотела увидеть и забрать. Но когда она касалась их, она поняла, что нити были приручены. Они не были свободны, у них был хозяин. Кто-то, кто держал их сильнее, чем она могла себе представить. Кто-то, кто пах как она, но не был ею. Эмилия убрала руку. Нити, которые тянулись к ней, дрогнули, но не исчезли. — Он здесь, — сказала Эмилия, чувствуя движение там, куда уходят нити. Сокджин повернулся, он не показывал удивления, будто знал, что Эмилия не сможет сдержаться. — Я знаю. — Он не такой, как мы. — Знаю. — Но он пахнет как мы. Почему? Сокджин подошёл к ней, опустился на корточки, и его лицо было близко, слишком близко. — Потому что он мог быть таким. Но выбрал другое. Эмилия наклонила голову. — Он глупый? Сокджин улыбнулся. — Очень. Тэхён почувствовал это за секунду до того, как нити под кожей дёрнулись. Не по его воле, а сами. Он сидел в темноте склада, следил через нити, что растянул по всему зданию, словно старый хищник, который чувствует добычу. А потом ритм изменился. И Тэхён понял, что что-то коснулось его нитей. Что-то, что не должно было их трогать. Он попытался убрать нити, спрятать их глубже под кожу, но они не слушались. Они были напряжены, натянуты, они тянулись к чьим-то холодным, жадным пальцам, которые тянули их, пробовали на вкус, играли с ними, как с игрушками. Тэхён чувствовал, как они пульсируют, как они двигаются, как они хотят вырваться. Он пытался держать их, но они были сильнее. Он встал. Ноги не слушались, но он шёл. Он вышел из склада, и нити, которые были под его кожей, напряглись, и он чувствовал, как они ведут его к зданию, как они тянут его, как они хотят, чтобы он следовал за ними. Он не сопротивлялся. Он знал, что не сможет, что это место не отпустит его, пока он не узнает, что там, внутри, коснулось его нитей. Он вошёл в здание, и нити, которые держали стены, дрогнули, как будто узнавали его. Они не впивались, не держали, просто тянулись к нему, как щупальца, как пальцы, как те самые руки, которые он так боялся в детстве. Он шёл по коридорам, и стены двигались, и лица на них шевелились, открывали рты, закрывали, смотрели на него пустыми глазами. Их рты двигались без звука, и Тэхён знал, что они кричат. Они всегда кричали и он слышал их каждую ночь, в каждом сне, в каждом моменте тишины, когда нечем было заглушить их голоса, с тех пор как ему исполнилось четырнадцать лет. Он не обращал на них внимания. Он шёл туда, куда вели его нити. В центральном зале было пусто. Нити, которые тянулись к нему отовсюду, дрожали,, но никого не было. Только следы, влажные отпечатки пальцев на стенах, тёмные пятна на полу, и запах сырости, гнили, железа, тот самый запах, который был в особняке, когда он стоял на коленях среди кукол. Тэхён сделал шаг вперёд, и в этот момент нити, которые расползались по зданию, дёрнулись все разом. Они вошли в его кожу, забираясь глубже, пробираясь в кости, приближались к сердцу, где он прятал чудовище. Он упал на колени, и нити, которые были в нём, вырвались наружу. Они не слушались его. Они слушались её. Эмилия стояла в тени, и её пальцы были обвиты его нитями, которые тянулись к ней, входили в неё, делали её сильнее. Она улыбалась. Её улыбка была детской, чистой, и в ней не было ничего человеческого. — Я знала, что ты придёшь, давно заметила тебя, но ты всё никак не приходил, я даже устала ждать. Тэхён попытался встать, но нити, которые входили в него, натянулись, и он упал снова. Кровь хлынула из его носа, из ушей, из глаз. Она была тёмной, густой, и она текла по его лицу, по шее, по рукам, смешиваясь с потом и грязью. — Что ты делаешь? — спросил он осевшим голосом. Эмилия наклонила голову, и в её глазах было любопытство, которое делало её страшнее любого крика. — Играю, — сказала она. — Твои нити красивые. Они поют, когда я их трогаю. Слышишь? Она дёрнула одну из нитей, и Тэхён почувствовал, как она проходит сквозь него, как она режет плоть изнутри. Он не закричал. Сжал зубы, чувствуя, как кровь заполняет рот. — Прекращай, — сказал он. — Почему? — Потому что они мои. Эмилия улыбнулась шире. — Отдай их мне. Я хочу их. Они мне нравятся. Она подошла ближе, и нити, которые входили в Тэхёна, натянулись. Он чувствовал, как они проходят сквозь него, как они выходят из его спины, из груди, из рук, оставляя за собой разорванную плоть, кровь, мясо, которое больше никогда не будет прежним. Одна из нитей вышла из его плеча, и он услышал, как хрустнула кость. Другая из бедра, и нога перестала слушаться. Третья из живота, и он почувствовал, как что-то тёплое и влажное начинает вытекать наружу. — Ты не кричишь, — сказала Эмилия, и в её голосе было разочарование. — Отец говорит, что люди кричат, когда им больно. Я хочу услышать, как ты кричишь. Она дёрнула нить, которая входила в его шею, и Тэхён почувствовал, как она сжимает горло. Воздух перестал проходить. Он хотел вдохнуть, но не мог. Он хотел закричать, но не мог. Он смотрел на неё, на её белые волосы, на её красные глаза, на её улыбку, и чувствовал, как тьма начинает затягивать его. — Ну же, — сказала она. — Кричи. Я хочу услышать. Она ослабила нить, и Тэхён вдохнул жадно, рвано, чувствуя, как воздух режет горло, как кровь поднимается по пищеводу, как она вытекает из уголков рта. — Нет, — сказал он. Эмилия нахмурилась. — Ты глупый, как отец говорил. Он сказал, что ты глупый, что ты не смог стать сильным и таким, как мы. — Я не хочу быть таким, как вы. Она посмотрела на него. В её глазах была заинтересованность, словно она нашла интересную игрушку. — Я чувствую твой страх. Ты боишься стать таким, как мы. Боишься стать чудовищем. Она протянула руку, коснулась его лица, и Тэхён почувствовал, как нити, которые были в нём, дёрнулись. Её пальцы были холодными, сухими, и она водила ими по его щеке, по губам, по шее, как будто изучала, как будто пробовала на вкус. — Но ты уже чудовище, — сказала она. — Ты просто не хочешь этого признавать. Тэхён смотрел на неё, и внутри него, там, где он прятал чудовище, что-то дрогнуло. Она была права. Он был чудовищем. Он всегда был чудовищем. Он просто научился это скрывать. Из темноты вышел Сокджин. Он был спокоен, как всегда, и его лицо было пустым, он мельком кинул взгляд на Тэхёна, уголок его губ чуть поднялся. — Эмилия, — сказал он. — Нам пора. Девочка нахмурилась, и нити, которые входили в Тэхёна, напряглись, но она не отпустила. — Я хочу его нити. Я хочу их забрать. — В другой раз, — сказал Сокджин. — Сейчас нам нужно идти. — Я хочу забрать его. Он будет моим. Сокджин улыбнулся. — Он будет твоим. Когда придёт время. Не всё сразу. Эмилия вздохнула, как ребёнок, которого отрывают от любимой игрушки, и отпустила нити. Тэхён упал на пол, чувствуя, как кровь хлещет из ран, как воздух входит в лёгкие, как тьма отступает, но не уходит. — Хорошо, — сказала она. — Но я хочу запомнить его запах. Она наклонилась к Тэхёну, и её лицо было близко, слишком близко. Она вдохнула, и Тэхён почувствовал, как её холодное дыхание касается его кожи. — Ты пахнешь страхом, — сказала она. — И я чувствую другой вкусный запах. Я хочу и то, и другое, не умирай пока. Она улыбнулась, выпрямилась и пошла к Сокджину. У выхода она обернулась. — Мы ещё поиграем, — сказала она. — Ты будешь моим. Сокджин посмотрел на Тэхёна. В его глазах не было злости, только то самое холодное любопытство, которое Тэхён знал с детства. — Не хворай, брат, — сказал он. — Ты мне ещё понадобишься. Он развернулся и ушёл. Хёнджун стояла в тени, смотрела на Тэхёна, не показывая эмоций. — Прости, — прошептала она. И ушла. Чонгук вошёл в здание, и нити, которые хаотично распределились по зданию, дрогнули, но не тронули его. Они были вялыми, уставшими, как после долгой охоты. Он чувствовал, что что-то здесь произошло и оставило после себя запах крови и страха. Он пошёл по коридорам, и стены не двигались, и лица на них замерли, и тишина была такой полной, что уши закладывало. Он чувствовал Тэхёна. Его нити. Они были слабыми, рваными, но они были. И они вели его. Он нашёл его в центральном зале. Тэхён лежал на полу, и нити, которые были частью его, вырвались наружу и впивались в него, оставляя за собой разорванную плоть, кровь, мясо, которое больше никогда не будет прежним. Одна нить выходила из его плеча, и кость была видна, такая белая, гладкая, она блестела в тусклом свете. Другая из бедра, и нога была вывернута под неправильным углом. Третья из живота, и Чонгук видел, как что-то тёмное и влажное вытекает оттуда, растекаясь по полу. Его лицо было залито кровью, глаза открыты, но они смотрели в никуда. Чонгук замер. Его дыхание перехватило. Он смотрел на тело Тэхёна, на кровь, которая текла по полу, на нити, которые входили в него, и чувствовал, как внутри, там, где только недавно было что-то живое, разрастается ледяная пустота. Он не знал, с чего начать. Не знал, можно ли его трогать. Не знал, жив ли он вообще. — Тэхён, — сказал он, и его голос был чужим, далёким. — Тэхён! Он упал на колени рядом с ним, и нити, которые всё ещё были в его теле, дёрнулись, но не тронули его. Он протянул руку, коснулся его лица, и кожа была холодной, липкой от крови. Пальцы дрожали. Он не мог это остановить. — Тэхён, смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня. Тэхён моргнул. Его глаза, только что пустые, сфокусировались на Чонгуке, и в них появилась искра. — Опоздал, — прошептал он. — Заткнись. — Чонгук схватил его за руку, и нити, которые входили в его тело, напряглись. Тэхён дёрнулся, но не закричал. Только сжал зубы, чувствуя, как они входят глубже. — Как их убрать? — спросил Чонгук, и его голос сорвался. — Сами выйдут. — Когда? Вопрос лишь во времени: нити покинут твоё тело… или жизнь тебя. Тэхён посмотрел на него. В его глазах была усмешка, несмотря на боль. — Ты что, врач? — Я тот, кто вытащит тебя отсюда. — Не надо, — ответил Тэхён. — Я сам. — Ты не можешь идти. — Могу. Тэхён попытался встать, и нити, которые были в нём, напряглись. Он упал, и Чонгук поймал его, чувствуя, как кровь заливает его руки, как тело Тэхёна дрожит, как он тяжело дышит. — Ты как в прошлый раз, — сказал Тэхён. В его голосе, несмотря на боль, была усмешка. — В какой? — В тот, когда встал между мной и тварью. Тоже глупость сделал. — Не жалею. — Я знаю. Чонгук поднял его. Тэхён был лёгким, слишком лёгким, и его тело было изранено, но он стоял. Главное, что он был жив. — Мы уходим, — сказал Чонгук. Тэхен лишь издал хмыкающий звук. Они пошли к выходу. Тэхён опирался на него, и кровь всё ещё текла из его ран, но он шёл. Каждый шаг давался с трудом, и Чонгук чувствовал, как его тело дрожит, как он тяжело дышит, как нити, которые всё ещё были в нём, пульсируют, но он шёл. — Она сказала, что я чудовище, — сказал Тэхён. — Ты не чудовище. — Я убил родителей. — Ты был ребёнком. — Я до сих пор их убиваю. Каждую ночь, во сне. Я стою на коленях, и нити входят в них, и они смотрят на меня, и я ничего не чувствую. Чонгук остановился. Посмотрел на него, на его лицо, залитое кровью, на его глаза, в которых была боль, которую он прятал. — А сейчас? — спросил он. — Ты чувствуешь? Тэхён смотрел на него. Долго. — Сейчас — да, — сказал он. — Сейчас я чувствую боль и страх, и то, что не хочу умирать, и чтобы ты умирал. — Значит, ты не чудовище, — спокойно сказал Чонгук. — Чудовища не чувствуют. Тэхён криво усмехнулся. — Ты выбираешь удобную правду. — Я выбираю тебя. Они вышли из здания, когда ночь уже начала отступать. Чонгук посадил Тэхёна в машину, и тот откинулся на сиденье, закрыл глаза. Кровь всё ещё текла из его ран. — Она вернётся, — сказал Тэхён. — Знаю. — Она хочет меня. Сказала, что я буду её. — Не будешь. — Она сильная. Сильнее меня. — Мне всё равно. Чонгук завёл двигатель, и фары выхватили из темноты дорогу, которая вела обратно. — Это может плохо закончиться — предупредил Тэхён. — Без тебя точно, — ответил Чонгук. Тэхён не ответил. Он сжал его руку, и Чонгук не отпускал. Они ехали в тишине, и кровь Тэхёна засыхала на его пальцах, но он не отпускал. Он держал. Как держал его в супермаркете. Как держал в квартире, когда тот не мог встать с кровати. Как держал всегда. И будет держать. Пока есть силы, пока есть время, пока есть этот человек, ради которого стоит жить.