Совсем Чужие

Солнце в этот день вставало нехотя, лениво выползая из-за кромки дальнего леса, но к утру уже разошлось не на шутку - палило так, будто хотело выжечь всю росу с травы за пару часов. Воздух был густой, тягучий, пахло нагретой листвой, пылью с просёлочной дороги и откуда-то - свежим хлебом, хотя пекарни поблизости Макс не заметил. Он стоял посреди всего этого великолепия, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Хотя нет, под землю он уже провалился. Сантиметров на пять! Кроссовки - белые, новые, те самые, на которые он полгода копил с заказов. (В свои 15 Максим уже зарабатывал деньги, хоть и не большие, написанием программ на заказ, и очень гордился этим фактом) - уже покрылись тонкой коркой липкой чёрной грязи. Это была даже не земля, а какая-то субстанция, которая, казалось, специально выползла из преисподней, чтобы испортить ему и жизнь, и кросовки. Вчера он шёл по вымощенной плиткой дороге, (как она и должна выглядеть в нашем современном, цивилизованном мире!) в центре города, заходил в «Золотое яблоко» за новой туалетной водой, пил холодный раф с друзьями в кофейне. А сегодня? Сегодня он стоит в дерьме по щиколотку. Буквально. - Чёрт, - выдохнул Макс, глядя на покосившийся забор, за которым бродили какие-то тощие куры. - И в этом месте мне предстоит провести всё лето? Голос прозвучал глухо. Ему даже не хотелось говорить громко - вдруг здесь звук разносится иначе, и на него сбегутся все местные с вилами и вёдрами с картошкой? Он попытался залезть в телефон. Ну, знаете, на автомате. Просто проверить уведомления, просто убедиться, что мир не рухнул без его присутствия в дискорде. Телефон показал иконку «Нет сети» и грустно мигнул разряженной батареей. - Серьёзно? - Макс поднял взгляд к небу. - Абонент недоступен, блин. Я в каменном веке. Вокруг стояла тишина. Ну, как тишина. Где-то далеко мычала корова - низко, протяжно, будто жаловалась на жизнь. Тарахтел мопед. Лаяла собака. Пахло навозом и цветущей сиренью, отчего смесь получалась сюрреалистической: адский цветочек. Макс представил своё лицо со стороны: городской мальчик, русоволосый, голубоглазый, в идеально выглаженной футболке (мама постаралась перед отправкой, дура), стоит посреди деревенского пейзажа с таким видом, будто его приговорили к каторге. По щиколотку в грязи. Без интернета. Без надежды. - Мама сказала: «Свежий воздух пойдёт тебе на пользу», - пробормотал он, вспоминая вчерашний разговор. Он тогда орал, что у него заказы, что он сам зарабатывает, что они не имеют права. Отец посмотрел на него устало и сказал: «Макс, ты живёшь в нашей квартире и ешь нашу еду. Решение принято». И всё. Никакой апелляции. Он протестовал. Он правда протестовал. Он даже не разговаривал с ними весь вечер - демонстративно сидел в наушниках и делал вид, что пишет код (на самом деле просто листал мемы, потому что обида выела весь мозг). Но утром его с вещами запихнули в машину и привезли сюда. К бабушке, которую он видел последний раз лет в семь. - Тут плакать надо, - резюмировал Макс, глядя, как мимо него, не обращая внимания на его страдания, важно прошествовал чёрный петух. И в этот момент, когда он был готов уже возненавидеть всё человечество и конкретно своих родителей, реальность решила подкинуть ему новый сюрприз. - Приве-е-ет! - Голос ворвался в его уши, как маленький солнечный зайчик - неожиданно и ярко. - А ты кто? Никогда раньше тебя здесь не видела! Ты на лето? А кто твои родители? А надолго? А откуда ты? А сколько тебе лет? Макс моргнул. Перед ним стояла девчонка. Нет, не так. Перед ним стояло СОЛНЦЕ в человеческом обличии. Рыжие волосы - короткие, кудрявые, торчащие в разные стороны, как у одуванчика, но только огненного - горели в лучах утреннего света так, что на них больно было смотреть. Она вся будто светилась изнутри. Веснушки - густо, щедро, россыпью - покрывали нос и щёки, и от этого лицо казалось ещё более живым, ещё более настоящим. Одета она была в смешной коричневый комбинезон-шорты, на который нашиты звёзды - явно вручную, неровно, но с такой любовью, что это смотрелось круче любого бренда. Под комбинезоном - простая футболка, а на ногах - старые кеды, все в царапинах. Впрочем, как и сами ноги - в ссадинах, царапинах и свежих синяках. Будто она только что сражалась с драконом и победила. - Э-э-э, - выдал Макс интеллектуально. Девчонка тараторила дальше, но он уже не разбирал слов - просто смотрел, как она жестикулирует, как прыгает с ноги на ногу, как улыбается так широко, что, кажется, сейчас треснет по швам. Она была полной противоположностью всему, что его сейчас окружало. Серая пыльная дорога, унылые заборы, тоскливые куры - и посреди всего этого - рыжий взрыв. - Ой, извини! Мне часто говорят, что я слишком много говорю и не замечаю ничего вокруг. — Она смутилась, но смущение это было какое-то тёплое, неловкое, но милое. Она прикусила губу и уставилась на него своими светлыми глазами. - Я Саша. Приятно познакомиться! И протянула руку. Макс замер. Рука была в царапинах, с обкусанными ногтями, на запястье - какоя-то плетёная фенечка из ниток. Пожимать или нет? В голове включился внутренний голос - тот самый, городской, заносчивый, который он сам в себе ненавидел, но который всегда вылезал в такие моменты: «Это же деревенщина! Ты видел, чем она тут занимается? Лазит по деревьям, наверное, кур щупает. Мало ли что у неё на руках? Может, она только что навоз убирала? Фу-у-у. Сейчас пожмёшь, а потом неделю руки мойть будешь. И вообще, ты Макс, ты городской, ты выше этого. Просто кивни и отойди». Но был и другой голос. Тихий. Тот, который просто смотрел на её улыбку и думал: «Она же просто рада тебя видеть. Просто человек. Просто хочет познакомиться. Не будь мудаком». Макс боролся с собой целую вечность. Наверное, секунды три. Но в его мире это была вечность. Рыжая (про себя он уже окрестил её «рыжей ведьмой» - потому что иначе как магией её воздействие объяснить было нельзя) смотрела выжидающе. В её глазах не было ни капли осуждения. Она просто ждала. И улыбалась. Словно знала, что он победит свои тараканы. Макс сглотнул. - Макс, - сказал он хрипловато. И протянул свою ладонь. Она схватила её двумя руками сразу - горячими, шершавыми, живыми - и принялась трясти с такой энергией, будто они не знакомились, а выиграли чемпионат мира по футболу. - Очень приятно, Макс! Очень-очень! - закивала она. - Так ты чей? Чей будешь? К кому приехал? - К бабушке, - Макс попытался аккуратно высвободить руку, но Саша, кажется, не собиралась её отпускать. - К Елене Петровне. - О-о-о! - Глаза у Саши загорелись ещё ярче. - Так ты внук тёти Лены? Круто! А я её знаю, она хорошая, она мне всегда пирожки даёт, когда мимо прохожу! А ты надолго? На всё лето? А в город будешь ездить? А ты откуда? - Из областного центра, - Макс наконец выдернул руку и сунул её в карман, на всякий случай. - Родители отправили на всё лето. Но если повезёт, буду выбираться в город на пару часов. - Он поморщился. - Если автобусы тут вообще ходят. Саша рассмеялась - звонко, заливисто, как колокольчик. Или как ручей. Что-то очень чистое и весёлое. - Ходят! Два раза в день! Утром и вечером! - Она подпрыгнула на месте. - Слушай, а у тебя есть планы на сегодня? Макс открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «да, у меня грандиозные планы - найти угол, где ловит интернет, и умереть от тоски», но посмотрел в её умоляющие глаза и понял, что не может. Она смотрела на него так, как смотрят на новогодний подарок, который вот-вот развернут. С предвкушением. С надеждой. С таким чистым детским восторгом, что отказывать было просто преступлением. - Ну… нет, - выдавил он. - Планов нет. - Тогда, может, я проведу тебе экскурсию по деревне? - Она снова подпрыгнула. - Я всё-всё знаю! Где лучшая речка, где яблоки слаще, у кого собака злая, а у кого добрая, где земляника уже поспела, где тайные тропы через лес, где… - Стоп-стоп-стоп, - Макс поднял руку, останавливая этот словесный поток. - Я… ну, давай. Только… - Он оглядел свои испорченные кроссовки. - Тут везде такая грязь? Саша глянула на его обувь и расхохоталась. - Ой, городской! - сказала она с такой нежностью, что обижаться было невозможно. - Это не грязь, это жизнь! Пошли, я тебя научу по кочкам прыгать! - И она, схватив его за руку (снова!), потащила куда-то в сторону, даже не спрашивая согласия. Макс, спотыкаясь, побрёл за ней, думая об одном: «Я точно сплю. Это какой-то дурацкий сон. Сейчас я проснусь в своей постели, и никакой рыжей ведьмы не будет». Но солнце пекло по-настоящему. И рука у Саши была тёплая. И пахло сиренью. И где-то глубоко внутри, под слоем городского снобизма и подросткового негатива, что-то ёкнуло. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия. --- Дима не любил утро. Не то чтобы он был против солнца или свежего воздуха - просто утро всегда означало одно: надо работать. Мать в последнее время просыпалась поздно и с тяжёлой головой, а значит, огород, куры, вода из колодца, завтрак для Нины - всё на нём. Он уже привык. Руки давно огрубели, спина ныла после каждого дня, но он не жаловался. Кому жаловаться-то? Матери? Она сама еле держалась. Сегодня он как раз закончил полоть грядки - спина гудела, рубашка прилипла к телу, в волосах запуталась сухая трава. Дима отряхнул ладони и прислушался. Тишина. Слишком тихо. Нина обычно уже просыпалась и бежала к нему на огород - показывать жуков, хвастаться найденными камешками или просто стоять рядом и болтать без умолку. Она была у него единственным светом в этой серой реальности. Семилетняя кнопка с тёмными, как у него, глазами и тонкими косичками. Отца она не помнила - и слава богу. Дима помнил. Помнил достаточно, чтобы ненавидеть. Он выпрямился, прислушался внимательнее. И услышал. Крик. Нет, даже не крик - визг. Тонкий, детский, испуганный. А следом - мать. Её голос, пьяный, срывающийся на хрип. Дима рванул с места быстрее, чем успел подумать. Сердце ухнуло куда-то в пятки и заколотилось там, как бешеное. Он перемахнул через грядки, не глядя, наступил на какую-то рассаду - плевать, потом починит, - влетел в сени, чуть не снёс дверь с петель и замер на пороге. Картина, открывшаяся ему, была до тошноты привычной. Мать сидела на диване - вернее, полулежала, привалившись к спинке. Ноги разбросаны, в одной руке недопитая бутылка дешёвого портвейна, другая безвольно висит. Под ногами - пустые бутылки, три, нет, четыре штуки. Глаза у матери были мутные, злые, но при этом совершенно пустые. Она смотрела на Нину и не видела её. Вместо дочери она видела кого-то другого. Может, отца. Может, всю свою несчастную жизнь. - Я кому сказала, тварь малолетняя?! - Мать попыталась встать, но её качнуло, и она снова рухнула на диван. - Иди купи! Деньги на столе! Или ты думаешь, я тебя просто так рожала, чтобы ты мне отказывала?! Нина стояла посреди комнаты. Маленькая, тоненькая, в ночнушке, босиком на холодном полу. Она вся тряслась. На щеке - яркий красный след. Не просто красный - уже начинал наливаться багровым. Пощёчина. Мать вложилась в неё по полной. - Мам, я не могу, - прошептала Нина. Голос у неё дрожал, но она держалась. Всегда держалась. Дима учил её не плакать при матери - это только злило ту ещё сильнее. - Мне же не продадут. Я маленькая. - Ах ты дрянь! - Мать замахнулась бутылкой. Дима пересёк комнату в три шага. Встал между ней и Ниной. - Мам, хватит. Голос прозвучал глухо. Он сам не узнал его - такой хриплый, такой напряжённый. В горле стоял ком, в висках стучало. Он сжал кулаки, стараясь, чтобы она не заметила, как они дрожат. Мать уставилась на него. В её глазах мелькнуло узнавание, а потом - ненависть. Чистая, концентрированная ненависть, которую она копила годами. - А-а-а, - протянула она, и голос её стал вязким, как патока. - И этот явился. Весь в папашу, я смотрю. Такой же козёл. Такой же… - Она попыталась встать, но ноги не слушались. - Живо принёс мне водки, тварь неблагодарная! Я тут горбачусь на вас, жизни не вижу, а вы, бессовестные, ещё и отказываете?! - Мать, проспись, - Дима шагнул ближе. Он старался говорить ровно, но внутри всё кипело. Он видел осколки на полу — разбитую кружку, которую Нина, наверное, уронила от испуга. Видел след на её щеке. Видел, как у сестры трясутся губы, но она молчит, потому что он учил её молчать. - Проспаться? - Мать вдруг засмеялась - нехорошо так, истерично. - Ты меня ещё учить будешь, щенок? Да я тебя… Она не договорила. Дима не помнил, как это случилось. Просто вдруг его кулак встретился с её лицом. Хруст - противный, влажный. Мать взвизгнула, схватилась за нос, и между пальцев у неё потекла кровь. - Ты… - прохрипела она, глядя на него с таким ужасом, будто перед ней стоял не сын, а чудовище. - Ты совсем охерел, сучонок?! Дима смотрел на свою руку. Костяшки саднили. Внутри было пусто. Ни триумфа, ни облегчения. Только холодная, тяжёлая пустота. Он только что ударил мать. Свою мать. Но потом он посмотрел на Нину - она стояла, прижав ладошку ко рту, и молчала, молчала, только слёзы текли по щекам, - и пустота внутри сменилась чем-то другим. Чем-то, что не давало ему сейчас остановиться и зарыдать. Он схватил сестру за руку. - Пошли. - Дима, — пискнула она. - Куда? - Подальше. Он рванул к выходу, таща её за собой. Мать что-то орала вслед - про козлов, про неблагодарных тварей, про милицию. Но слова тонули в шуме крови в ушах. Они вылетели на крыльцо. Солнце ударило в глаза - яркое, беспощадное, будто специально слепило, чтобы ничего не видеть вокруг. Дима зажмурился на секунду, потом открыл глаза и глубоко вдохнул. Воздух пах пылью, травой и почему-то хлебом. Обычный деревенский воздух. Как будто ничего не случилось. Нина прижалась к его боку, вся дрожа. Он чувствовал, как колотится её маленькое сердце - быстро-быстро, как у пойманного воробья. - Дим, - прошептала она в его футболку. — Дим, у тебя кровь на руке. Он посмотрел вниз. Действительно, кровь. Тёмная, уже подсыхающая на костяшках. То ли материнская, то ли его собственная - он даже не чувствовал боли. Внутри было пусто и холодно, как в заброшенном колодце. - Ерунда, - сказал он хрипло. - Не смотри. Нина всхлипнула, но послушно отвернулась. Она всегда его слушалась. Всегда. Потому что кроме него у неё никого не было. Дима лихорадочно соображал. Мать сейчас в бешенстве, но из дома она в таком состоянии не выйдет - разве что бутылки закончились, а они вроде были. Но на всякий случай увести Нину подальше. И самому залечь на дно, пока мать не протрезвеет и не забудет хотя бы половину того, что случилось. Или не забудет, но уже не сможет ничего доказать. Милицию она не вызовет - сама пьяная, сама дочь ударила, сама… Да и не вызывала никогда. Стыдно, говорит. Хотя какой там стыд, когда соседи уже лет пять всё знают. - Слушай меня, - Дима присел на корточки, заглянул в заплаканные Нинины глаза. Говорить старался ровно, хотя внутри всё дрожало. - Сейчас ты пойдёшь к тёте Свете. Помнишь, где она живёт? Нина кивнула, шмыгнув носом. Тётя Света - соседка через два дома, добрая, всегда жалела их с Димой, иногда подкармливала, когда мать совсем уходила в запой. Муж у неё давно умер, дети выросли и разъехались, так что в доме тихо и спокойно. - Постучишься, скажешь, что я просил тебя пустить переночевать. Скажешь… - он запнулся, подбирая слова. - Скажешь, что мать опять пьёт и шумит. Она поймёт. Ты у неё побудешь до завтра, ладно? А завтра я за тобой приду. - А ты? - Нина вцепилась в его руку. - Ты куда, Дим? Ты со мной не пойдёшь? - Я не могу, малявка. - Он убрал с её лица мокрую прядку волос. - Мне надо, чтобы мать немного остыла. Если она меня увидит… - он не договорил. Нина и так знала. Если мать увидит Диму сейчас, с этой кровью на руках, с этим взглядом, - будет хуже. Для всех. - Ты иди к тёте Свете, она добрая, ты её знаешь. Она тебе чаю даст, спать уложит. А я… - он выпрямился, глянул в сторону околицы, где за огородами темнела старая берёзовая роща. - Я в штаб схожу. К Шуре. Помнишь, я тебе про штаб рассказывал? Нина кивнула. Глаза у неё стали чуть спокойнее. Штаб - это было что-то из другой жизни, из той, где Дима не злой и уставший, а просто старший брат, который строит с Сашкой тайные укрытия и лазает по деревьям. - Там побуду немного. Приду в себя. А завтра утром - за тобой. Честно. - Честно-честно? - Она подняла на него серьёзные глаза. - Честно-честно. - Он поцеловал её в макушку. - Беги. И никому не открывай, кроме тёти Светы. Если кто чужой - кричи сразу. Ясно? - Ясно. - Нина ещё секунду помялась, а потом развернулась и побежала вдоль забора - маленькая, тоненькая, в длинной ночнушке и босиком. Только тёмные косички подпрыгивали на спине. Дима смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом глубоко вздохнул и пошёл в другую сторону. Ноги несли его сами. Через огороды, через пустырь, мимо старых сараев, где пахло сеном и мышами. Тропинка, протоптанная за много лет, нырнула в молодой березняк, потом вывела на поляну. Здесь было тихо. Трава по колено, стрекозы в воздухе, и солнце уже не такое злое - пробивается сквозь листву мягкими пятнами. В центре поляны стоял старый дуб . Раскидистый, высокий, с толстыми ветками, которые начинали расти почти от самой земли. А на нем - домик. Они с Шурой строили его два года назад. Сначала просто хотели место, где можно спрятаться от всего мира, а потом увлеклись: таскали доски, старые ящики, кусок рубероида на крышу. Шура даже занавески какие-то приволокла из дома - выцветшие, в цветочек, но уютные. Внутри лежал старый матрас, пара подушек, свечки в жестяных банках и коробка с «ништяками» - сухари, спички, старая колода карт и тетрадка, где они записывали всякую ерунду. Штаб. Дима подошёл к дереву, ухватился за нижнюю ветку, подтянулся. Тело работало на автомате, хотя руки всё ещё слегка тряслись. Лезть было привычно - тысячу раз лазил. Вот эта ветка скрипит, на эту лучше не становиться, тут подтянуться, там перехватиться. Через минуту он уже был внутри. В домике пахло деревом, сухой травой и чуть-чуть - Шуркиными духами, дешёвыми, но такими знакомыми. На матрасе валялся её старый свитер - она всегда забывала здесь вещи. Дима сел, привалился спиной к стене и только сейчас позволил себе выдохнуть. Руки наконец перестали дрожать. Вернее, затряслись по-настоящему - крупно, противно, так что пришлось сжать их в кулаки и зажать под мышками. - Твою мать, - прошептал он в пустоту. В горле стоял ком. Глаза жгло. Он не плакал уже лет пять, наверное, с тех пор, как понял, что слёзы ничего не меняют. Но сейчас было так паршиво, так тошно, что хотелось выть. Он ударил мать. Свою мать. Да, она сволочь. Да, она пьёт и бьёт Нину. Но она — мать. Он несмотря ни на что все ещё любит её, и любовь эта не угасла, а только перекрылась злостью. - Заткнись, - сказал он сам себе вслух. — Заткнись, не ной. Голос прозвучал глухо, но помогло - трясти стало чуть меньше. Дима посмотрел на свою руку. Кровь засохла, кожа на костяшках содрана. Надо будет промыть, но не сейчас. Сейчас сил нет даже пошевелиться. Он откинул голову назад, закрыл глаза. За тонкими дощатыми стенами стрекотали кузнечики, где-то далеко лаяла собака. Обычные звуки. Нормальные. Мирные. Шуры не было. Он почему-то надеялся, что она здесь. Что она, как всегда, почувствует, что ему плохо, и прибежит раньше, чем он попросит. Что залезет в домик, сядет рядом, начнёт болтать о какой-то ерунде, и станет легче. Но Шуры не было. Наверное, носится где-то по деревне, знакомится с новыми людьми, ворует яблоки или тащит кого-то на экскурсию. У неё своя жизнь. Она не обязана быть здесь каждый раз, когда у него всё плохо. Дима вздохнул, потянулся к коробке с «ништяками», достал сухарь. Жевать не хотелось, но надо было занять рот и мысли. Мать, наверное, уже успокоилась. Или наоборот - бесится ещё сильнее. Но домой он сегодня не пойдёт. Ни за что. Пусть протрезвеет сначала. Здесь хорошо. Тихо. Никто не орёт, не бьёт, не требует денег на бутылку. Только ветер шумит листвой и пахнет травой. Дима жевал сухарь, смотрел в щель между досками на закатное небо и ждал. Сам не зная, чего именно. Может, Сашку. Может, просто утра. Может, момента, когда перестанет трясти и внутри отпустит. Солнце садилось за берёзовую рощу, раскрашивая небо в оранжевый и розовый. Где-то далеко, в деревне, зажигались первые огни. А в домике на дереве сидел худой черноволосый парень с разбитыми костяшками и смотрел, как день умирает, уступая место ночи. ----------------------------------- Всем Йоооооу (⁠｡⁠･⁠ω⁠･⁠｡⁠)⁠ﾉ⁠♡