Ветер принёс только тебя

14 марта. Мондштадт. Раннее утро ещё не успело полностью расстаться с ночной прохладой. Ветер, лениво гулявший по улочкам, нёс с собой запах свежеиспечённого хлеба из «Доброго охотника» и далёкий аромат цветущих одуванчиков с полей. Джинн шагала по знакомому маршруту к штабу Ордо Фавониус, старательно отгоняя от себя любые мысли, не связанные с работой. Сегодня — её день рождения. Она знала это. Знала слишком хорошо. Знала, что Лиза уже наверняка приготовила какой-нибудь «особенно расслабляющий» чай, что Барбара репетирует новую песню, а Кли, скорее всего, уже прячет где-то «самый лучший подарок» в виде подозрительно дымящейся коробки. Знала, что весь город, как всегда, захочет её поздравить — тепло, шумно, искренне. И именно поэтому она решила: сегодня будет как обычно. Работа. Стопки документов. Отчёты. Патрули. Всё то, что помогает не замечать пустоты, которая появляется, когда ждёшь кого-то, кто может и не прийти. Дверь в её кабинет отворилась с привычным скрипом. Джинн уже приготовилась к обычному беспорядку — разбросанным бумагам, недопитому вчера чаю, — но вместо этого замерла на пороге. За её столом сидел Варка. Великий магистр, вернувшийся с очередной экспедиции всего пару недель назад, выглядел здесь почти комично: огромный, широкоплечий, с гривой светлых волос, он осторожно перекладывал пергаменты двумя пальцами, словно боялся их порвать. Варка поднял взгляд. Его глаза, цвета грозового неба, смягчились в улыбке. — Доброе утро, Джинн. Или… уже не такое доброе? Ты выглядишь так, будто весь день собралась работать. Джинн моргнула. Потом ещё раз. — Магистр Варка… что вы здесь делаете? — То, что должен делать Великий магистр, когда его лучший заместитель пытается превратить свой праздник в очередной рабочий день. — Он откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. — Я уже разобрал утренние отчёты из стражи, подписал запросы на поставки вина для фестиваля, отправил людей патрулировать окрестности Драконьего хребта. Всё, что ты обычно делаешь до полудня, уже сделано. Джинн сделала шаг вперёд, её рука инстинктивно потянулась к стопке бумаг на краю стола. — Но… это моя обязанность. Сегодня ничего не изменилось. — Изменилось, — мягко, но твёрдо сказал Варка. Он поднялся — и комната словно стала меньше. — Сегодня четырнадцатое марта. Твой день рождения Джинн, так что я считаю, что вполне справедливо нужно дать тебе выходной! Джинн покачала головой. Её пальцы всё ещё касались пергамента. — Я не умею… отдыхать. Не сегодня. Если я... Она не договорила. Не смогла. Слова застряли где-то в горле, вместе с образом золотых глаз и тихого голоса, который когда-то назвал её «рыцарем одуванчиков». Варка подошёл ближе. Его рука — большая, покрытая шрамами от бесчисленных битв — мягко легла ей на плечо. — Джинн, — произнёс он тихо, почти отечески. — Ты уже столько лет несёшь Мондшдат на своих плечах. Сегодня позволь понести его нам. А у тебя сегодня заслуженный выходной. Официальный. Джинн молчала долго. Потом медленно убрала руку со стола. — Вы уверены, что справитесь без меня? — Я справлялся с драконами и бездной, — усмехнулся Варка. — С твоими бумагами тоже как-нибудь разберусь. А теперь иди. Это приказ Великого магистра. Она посмотрела на него — на этого громоздкого, громогласного человека, который сейчас говорил с ней так тихо и бережно, словно она была сделана из стекла. — Спасибо, — прошептала Джинн. Варка лишь кивнул, возвращаясь к столу. — С днём рождения, Джинн. И… пусть ветер сегодня будет к тебе добр. Она вышла из кабинета, закрыв за собой дверь. Джинн остановилась у окна. Утреннее солнце золотило крыши Моншдата. Ветер коснулся её щеки, принёс запах цветов и чего-то ещё — далёкого, знакомого, почти неуловимого. Она улыбнулась — впервые за утро по-настоящему. Джинн спускалась по широкой лестнице штаба, стараясь ступать тихо, словно могла таким образом избежать внимания. Но Мондштадт никогда не позволял ей оставаться незамеченной — особенно в такой день. На площадке второго этажа её уже ждали. Лиза стояла, опираясь бедром о перила, в своей любимой фиолетовой мантии, слегка расстёгнутой у ворота ровно настолько, чтобы это выглядело случайно. В руках она держала две дымящиеся чашки, от которых поднимался сладковатый аромат мяты и мёда. Увидев Джинн, библиотекарь медленно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у любого другого человека начинали дрожать коленки. — О-о-о, вот и наша именинница, — протянула Лиза низким, бархатным голосом. — А я уж думала, ты опять спрячешься за стопкой отчётов и заставишь меня искать тебя по всему городу. Джинн замерла на последней ступеньке. — Лиза… доброе утро. Ты… уже здесь? — Конечно, милая. — Лиза оттолкнулась от перил и подошла ближе, протягивая одну из чашек. — С днём рождения, моя дорогая Джинн. Пусть этот день будет таким же тёплым и приятным, как… ну, ты понимаешь. Она подмигнула, и Джинн почувствовала, как щёки предательски теплеют. — Спасибо, — пробормотала она, принимая чашку. Пальцы на мгновение соприкоснулись с пальцами Лизы — нарочно или случайно, Джинн так и не поняла. — Ты… не должна была утруждаться. — Утруждаться? — Лиза театрально приложила ладонь к груди. — Обижаешь. Для тебя я готова утруждаться хоть каждое утро. И каждый вечер. И… — она наклонилась чуть ближе, голос понизился до шёпота, — особенно ночью, если вдруг захочешь компании. Джинн чуть не поперхнулась чаем. — Лиза! Библиотекарь рассмеялась — тихо, мелодично, как перезвон маленьких колокольчиков. — Ох, Джинн, Джинн… Ты такая милая, когда краснеешь. Это почти несправедливо. — Она отступила на полшага, но глаза её всё ещё искрились озорством. — Ну же, признавайся. Какие у нас планы на сегодня? Будем нежиться в библиотеке с закрытыми дверями? Или отправимся на полянку, ляжем на траву, будем смотреть на облака… и, может быть, я наконец уговорю тебя снять этот строгий мундир хотя бы на часик? — Лиза, прекрати, — Джинн опустила взгляд в чашку, чувствуя, как жар заливает уже не только щёки, но и шею. — Ты же знаешь, что я… — Знаю, знаю, — Лиза махнула рукой, но улыбка не исчезла. — Но это ведь не значит, что я не могу немного тебя подразнить, правда? Ты слишком серьёзная в свой собственный день рождения. Позволь хоть мне немного пошалить. Джинн наконец подняла глаза. В них мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное. — Ты невыносима, — сказала она тихо, но в голосе не было ни капли раздражения. — А ты невыносимо очаровательна, — парировала Лиза без малейшего смущения. Потом вдруг посерьёзнела, шагнула ближе и мягко, почти по-сестрински, убрала выбившуюся прядь светлых волос с лица Джинн. — Иди отдыхай, милая. Сегодня никто не имеет права заставлять тебя работать. Даже ты сама. Джинн молчала секунду. Потом медленно кивнула. — Хорошо… Я попробую. — Вот и умница. — Лиза снова подмигнула, но на этот раз в её глазах было больше нежности, чем привычного флирта. — А если вдруг твой Путешественник опять опоздает… приходи ко мне. Я знаю парочку способов, как заставить время лететь быстрее. И поверь, все они гораздо приятнее, чем заполнение отчётов. Джинн только покачала головой, но уголки её губ всё-таки дрогнули в улыбке. — Спасибо, Лиза. За чай… и за всё остальное. — Всегда пожалуйста, солнышко. Лиза проводила её взглядом, пока Джинн не скрылась за поворотом лестницы. Она толкнула тяжёлую дверь штаба и шагнула на улицу. Утро Мондштадта встретило её так, словно весь город решил сегодня быть особенно щедрым. Небо — чистейшая лазурь, без единого облачка, ветер лёгкий, почти ласковый, перебирал листву на старых липах у фонтана и нёс с собой запах свежей выпечки, цветов и далёкого моря. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы золотить черепицу крыш и отражаться в глазах прохожих тысячами крошечных искр. Всё вокруг дышало праздником. А ей было одиноко. Это чувство пришло внезапно, как холодный порыв ветра под тёплым плащом. Джинн остановилась посреди площади, сжимая в руках чашку с чаем Лизы, который уже почти остыл. Люди проходили мимо, улыбались ей, кто-то махал рукой, кто-то кричал «С днём рождения, госпожа Джинн!» издалека. Она отвечала кивками, вежливой улыбкой — той самой, отточенной годами службы, — но внутри всё сжималось. Где он? Когда он нужен — всегда именно тогда, когда его нет рядом. Когда город празднует, когда все вокруг хотят её обнять, угостить, развеселить, а она… она ждёт только одного взгляда. Одного тихого «С днём рождения, Джинн», сказанного так, будто это самое важное, что можно произнести в этот день. Она закрыла глаза на мгновение. И увидела его. Он стоял прямо перед ней — чуть сутулый от вечных дорог, с растрёпанными светлыми прядями, падающими на лоб. Золотые глаза смотрели мягко, с той едва уловимой улыбкой, которая появлялась только для неё. Ветер играл с краем его плаща, а за спиной, как всегда, маячила Паймон, болтая что-то неразборчивое. Он шагнул ближе. Протянул руку — не для того, чтобы взять её ладонь, а просто чтобы коснуться, чтобы напомнить: «Я здесь». — Джинн, — произнёс он тихо, и голос его был таким знакомым, что у неё перехватило дыхание. — С днём рождения. Я… Она открыла глаза. Перед ней стоял Беннет. Мальчишка с белыми волосами, взъерошенными сильнее обычного, и с широкой, немного виноватой улыбкой. В руках он держал огромный букет полевых цветов — одуванчики, маргаритки, несколько поздних васильков, всё это было кое-как перевязанно травинкой и уже начинало осыпаться. За его спиной маячила маленькая тележка, на которой лежал подозрительно кривой свёрток, явно завёрнутый в последнюю минуту. — Госпожа Джинн! — Беннет чуть не подпрыгнул от волнения. — С днём рождения! Я… я бежал всю дорогу от Спрингвейла, потому что хотел успеть первым! Ну… почти первым. Наверное. — Он почесал затылок, смущённо хихикнув. — Я принёс цветы! Они… они немного помятые, потому что я споткнулся о корень по дороге, и ещё один раз упал в ручей, но это ничего, они всё равно красивые! И ещё вот… — он повернулся к тележке и с гордостью вытащил свёрток. — Это торт! Сам пёк! Ну… почти сам. Эмбер помогла, потому что в прошлый раз, когда я пёк один, он… э-э… взорвался. Но этот точно не взорвётся! Я проверял! Джинн смотрела на него, и одиночество внутри медленно отступало — не исчезало совсем, но становилось тише, словно кто-то накинул на него тёплое одеяло. — Беннет… — она улыбнулась — уже не той дежурной улыбкой, а настоящей, мягкой. — Спасибо. Это… очень мило. Мальчишка просиял так, будто ему подарили звезду с неба. — Правда?! Ура! Тогда… можно я вас обниму? Только осторожно, а то я опять что-нибудь сломаю… Джинн рассмеялась — тихо, почти беззвучно — и шагнула к нему первой, обнимая его за плечи. Беннет замер на секунду, потом крепко обнял её в ответ, стараясь не раздавить букет. — С днём рождения, госпожа Джинн, — прошептал он ей в плечо. — Вы самая лучшая. Джинн закрыла глаза, чувствуя, как тепло от маленького, неуклюжего объятия растекается по груди. — Спасибо, — ответила она тихо. — Спасибо, Беннет.

***

Джинн шла по мощёным улочкам Моншдата, не торопясь, позволяя ветру играть с концами её плаща. Букет Беннета она аккуратно прижала к груди, словно боялась, что он рассыплется от одного неловкого движения. Тёплое прикосновение цветов всё ещё грело ладони, но внутри оставалась та же тихая пустота — ожидание, которое уже начало казаться привычным, почти родным. Ей нужно было место, где можно просто посидеть, выпить чаю… или вина… и не думать слишком много. И ноги сами принесли её к таверне «Доля Ангела». Дверь отворилась с мягким звоном колокольчика. Внутри было тепло, пахло дубовой бочкой, дымом камина и сладковатым ароматом винограда. За дальним столиком у окна, в самом уютном углу, сидели трое. Дилюк — в тёмно-бордовом пальто, с бокалом в руке, но без малейшего намёка на опьянение. Рядом с ним — Кэйа, откинувшийся на спинку стула, с привычной ленивой улыбкой и уже наполовину пустым бокалом. А напротив них, уткнувшись лицом в сложенные руки прямо на столе, мирно посапывал Венти. Его зелёный плащ сполз на пол, лира валялась рядом, а на щеке красовался свежий след от пролитого вина — ярко-алый, как ягода. Дилюк первым заметил её. Поднялся, отодвинул стул. — Джинн. — Голос его был ровным, но в нём сквозило редкое для него тепло. — С днём рождения. Кэйа тут же подхватил, поднимая бокал: — О, наша непревзойдённая и. о. Великого магистра! С днём рождения, сестрёнка. — Он подмигнул, но в глазах мелькнуло что-то искреннее. — Присоединяйся. Мы тут как раз обсуждаем, насколько Венти способен перепеть собственный храп. Венти издал нечленораздельный звук и поднял голову. Глаза его были мутными, но, увидев Джинн, он вдруг просиял, словно увидел самое прекрасное зрелище в Тейвате. — Джинн! — пропел он, растягивая гласные. — Моя любимая… рыцарь… одуванчиков! С днём… ик… рождения! — Он попытался встать, но тут же плюхнулся обратно, чудом не опрокинув стол. — Я сочинил тебе песню! Она… она гениальная! Только… только я её забыл… Дилюк вздохнул, но уголки губ дрогнули. — Садись, Джинн. — Он налил ей бокал лёгкого белого вина — того самого, которое она предпочитала, когда позволяла себе расслабиться. — За мой счёт. Джинн опустилась на стул, поставила букет Беннета на край стола. Цветы сразу же осыпали несколько золотистых лепестков на тёмное дерево. — Спасибо… всем вам, — сказала она тихо. — Я… просто хотела ненадолго отвлечься. Кэйа наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Отвлечься? Или… кого-то дождаться? — Его голос был лёгким, почти игривым, но взгляд — острым, как лезвие. Джинн опустила глаза к бокалу. — Я… — Она помедлила, собираясь с мыслями. — Просто хотела спросить… не заходил ли сегодня… Путешественник? Он иногда… заходит сюда, когда возвращается в город. Я подумала, вдруг он упоминал, куда направляется дальше… Повисла короткая тишина. Венти вдруг захихикал, уткнувшись лбом в стол. — О-о-о, наш маленький странни-и-ик… — протянул он мечтательно. — Он всегда появляется, когда ветер особенно сильно ду-у-ует… Кэйа медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у всех в Мондшдате начинало сводить скулы. — Ах вот оно что, — протянул он. — Значит, наша Джинн сегодня ждёт не просто поздравлений. А конкретного человека. С золотыми глазами и привычкой опаздывать на все важные события. Джинн вспыхнула. — Кэйа, я не… — Не надо оправдываться, — мягко перебил Дилюк. — Мы все знаем. Венти снова поднял голову, и на этот раз в его глазах мелькнуло что-то очень трезвое — на долю секунды. — Он придёт, — сказал бард неожиданно серьёзно. — Ветер не врёт. А ветер… сегодня весь в его сторону дует. Кэйа вдруг встал, отряхнул плащ и подошёл к Венти. Одной рукой подхватил его под локоть, другой — лиру. — Ладно, господа. Пора мне проводить этого великого барда домой, пока он не начал петь серенады всем статуям Барбатоса по пути. — Он подмигнул Джинн. — Не переживай, готов поспорить он придёт. Он подхватил Венти, который тут же повис на нём мятой тряпочкой, и направился к выходу, напевая что-то неразборчивое про «ветер, любовь и опоздавших рыцарей». Дверь за ними закрылась. Остались только они с Дилюком — и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Дилюк молча подвинул к ней тарелку с кусочком яблочного пирога. Джинн сидела, обхватив бокал обеими руками, словно он мог удержать тепло, которое медленно уходило из груди. Пламя в камине отбрасывало длинные тени на стены таверны, и каждый треск полена звучал как далёкий шаг — но дверь оставалась неподвижной. Дилюк молчал долго, давая ей время собраться с мыслями. Он не торопил, не утешал пустыми словами. Просто сидел напротив — спокойный, как всегда, с бокалом, который он так и не допил. — Дилюк… — наконец произнесла Джинн тихо, почти шёпотом. — Я знаю, что это глупо. Ждать. Надеяться. Он… Путешественник. У него свои пути, свои битвы, свои миры. А я… я здесь. Каждый день. И… каждый раз, когда ветер меняется, я думаю — вдруг это он возвращается. Она подняла взгляд. В глазах её стояла такая обнажённая тоска, что даже Дилюк, привыкший скрывать всё за маской сдержанности, на мгновение отвёл взгляд. — Я не прошу его остаться, — продолжила она, голос дрогнул. — Просто… хотелось бы знать, что он хотя бы подумал обо мне. Хоть на секунду. Среди всех этих бесконечных дорог. Дилюк медленно кивнул. Поставил бокал на стол. — Я слышал про его в последний раз две недели назад. Он где-то в Норд-крае — Дилюк сделал паузу, подбирая слова. — Последние вести, что доходили до меня, что он помогает кому-то… как всегда. Джинн опустила голову. Пальцы сильнее сжали ножку бокала. — Значит, далеко, — прошептала она. — Очень далеко, — подтвердил Дилюк. — Но он не из тех, кто забывает. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я видел, как он смотрит на тебя, Джинн. Он помнит. Я уверен, что он помнит о тебе и твоём празднике. Она молчала. Потом медленно подняла взгляд на дверь. Дверь была закрыта. За толстым стеклом виднелась улица — уже тронувшаяся золотом заката, полная людей, спешащих по своим делам. Кто-то смеялся, кто-то нёс корзины с цветами, кто-то кричал «С днём рождения!» в чей-то адрес. Но среди всех этих фигур не было той, которую она ждала. Ни золотых глаз, ни потрёпанного плаща, ни тихой улыбки, от которой у неё всегда замирало сердце. Джинн смотрела на дверь долго. Слишком долго. Потом опустила взгляд обратно к бокалу. Улыбнулась — слабо, почти грустно. — Спасибо, что сказал правду, — произнесла она. — Иногда… лучше знать, что он далеко, чем обманывать себя, что он вот-вот войдёт. Дилюк ничего не ответил. Просто налил ей ещё немного вина — ровно столько, сколько нужно, чтобы согреться, но не забыться. — Он вернётся, — сказал он наконец. — Не сегодня. Может, не завтра. Но вернётся. А пока… — он слегка кивнул на букет Беннета, всё ещё лежащий на столе, — у тебя есть мы все. И это тоже не мало. Джинн коснулась лепестков пальцами. Один одуванчик, уже почти потерявший пух, тихо осыпался ей на ладонь. Она поднесла его к губам и легонько дунула. Белые парашютики взлетели вверх, закружились в тёплом воздухе таверны и медленно поплыли к двери — словно маленькие послания, которые ветер когда-нибудь обязательно доставит по адресу. А дверь всё так же оставалась закрытой.

***

Джинн вышла из таверны, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в мягкие оттенки персика и розового золота. Ветер стал прохладнее, но всё ещё ласковым. Она не пошла ни домой, ни обратно в штаб. Не хотела больше улыбок, поздравлений, даже тёплых слов Дилюка. Ей нужно было место, где можно просто быть, место, где она могла бы наконец сказать всё вслух, не боясь, что кто-то услышит и поймёт слишком много. Старое дерево стояло на том же месте, что и всегда: огромное, древнее, с широкой кроной, которая шептала на ветру, словно отвечала. Джинн опустилась на траву у корней, прислонилась спиной к стволу. Букет Беннета она положила рядом — одуванчики уже почти все осыпались, оставив лишь несколько упрямых белых шариков. Здесь было тихо. Только шелест листвы да далёкий перезвон колокольчиков с пастбищ. Она закрыла глаза и заговорила — сначала тихо, почти шёпотом, словно боялась спугнуть собственные слова. — Я знаю, что ты далеко. Ты всегда там, где нужнее всего. И я… я горжусь тобой. Правда горжусь. Но иногда… — голос дрогнул, — иногда я думаю: а если ты не вернёшься? Она подтянула колени к груди, обхватила их руками. — Я хотела бы быть рядом. Не как рыцарь, не как Исполняющая обязанности. Просто… рядом. Держать твой плащ, когда ты устал. Перевязывать раны, которые ты никогда не показываешь. Слушать твои истории о мирах, которых я никогда не увижу. Помогать тебе нести этот груз. Потому что ты… ты всегда несёшь его один. А я здесь. Жду. И ничего не могу сделать. Ветер коснулся её щеки, словно чья-то невидимая рука. — А вдруг… — она сглотнула ком в горле, — вдруг ты уже не вернёшься? Вдруг где-то там, среди огня и теней, ты… умер? А я даже не узнаю. Никто не придёт и не скажет. Просто однажды ветер перестанет приносить твой запах. И я буду стоять здесь, у этого дерева, и спрашивать: «Где ты?» — а оно будет молчать. Как всегда. Слёзы пришли неожиданно — горячие, быстрые. Джинн не стала их вытирать. Пусть. Здесь никто не увидит. — Я не прошу тебя бросить всё и вернуться. Я знаю, кто ты. Знаю, что ты не можешь остановиться. Но… пожалуйста. Просто живи. Оставайся в живых. Хотя бы ради того, чтобы я могла продолжать верить, что однажды ты войдёшь в Мондшдат, посмотришь на меня своими золотыми глазами и скажешь: «Я вернулся. Прости, что заставил ждать». Она подняла голову, посмотрела вверх — сквозь листву виднелось небо, уже тронувшееся первыми звёздами. — Я не умею просить за себя. Но за тебя… я прошу. У ветра, у Барбатоса, у любого, кто слушает. Пусть он вернётся. Пусть он будет цел. Пусть он… просто будет. Ветер усилился — не резко, а мягко, обволакивающе. Поднял последние лепестки одуванчика с её ладони и понёс их вверх, ввысь, туда, где небо становилось тёмно-синим. Они кружились, словно маленькие белые огоньки, и исчезали где-то далеко-далеко. Джинн смотрела им вслед, пока последний не растворился в сумерках. Потом тихо улыбнулась — сквозь слёзы, но уже спокойнее. — Спасибо, что выслушало, — сказала она дереву. — Как всегда. Джинн стояла у старого дерева, всё ещё прижимаясь спиной к шершавой коре, когда ветер внезапно переменился. Он не просто усилился — он стал живым. Тёплым, настойчивым, почти осязаемым, как чья-то рука, осторожно коснувшаяся её щеки. Листья зашелестели громче, крона дерева вздохнула, а с верхних ветвей сорвался один-единственный белый шарик одуванчика — поздний, упрямый, чудом уцелевший после долгого дня. Он не упал. Он поплыл. Медленно, почти торжественно, прямо к ней. Джинн замерла, не дыша. Одуванчик опустился ниже, ниже — и остановился в нескольких сантиметрах от её лица, словно кто-то невидимый держал его на невидимой нити. Она протянула ладонь. В тот же миг ветер подул сильнее — и шарик рассыпался. Сотни крошечных белых парашютиков взвились вокруг неё вихрем, закружились, коснулись волос, щёк, ресниц. И в этом вихре — едва слышно, но ясно — прозвучал голос. Не слова. Не фраза. Просто… ощущение. Как будто кто-то очень далеко, закрыл глаза, вспомнил её лицо — и дунул на одуванчик, вложив в это дуновение всё, что не успел сказать. «С днём рождения, Джинн. Подожди ещё немного Я скоро вернусь. Помни, что я люблю тебя». Это было не словами. Это было ветром. Теплом. Запахом далёких цветов и солнца на золотых глазах. И этого хватило. Джинн прижала ладони к груди, чувствуя, как слёзы — уже не от боли, а от облегчения — жгут глаза. Она рассмеялась — тихо, прерывисто, почти всхлипывая. Смех смешался с ветром, и последний парашютик одуванчика коснулся её губ, словно лёгкий поцелуй. — Ты помнишь... Она стояла так долго, пока ветер не утих, не унёс последние белые искорки в небо. Потом вытерла щёки рукавом плаща, глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух и улыбнулась — по-настоящему, широко, так, как не улыбалась уже очень давно. Когда она вернулась в город, небо уже потемнело, а улицы Моншдата сияли фонарями и гирляндами. У входа в таверну её ждали. Лиза стояла, облокотившись о стену, с неизменной лукавой улыбкой. Рядом — Варка, огромный и спокойный, с руками, скрещёнными на груди. Дилюк вышел последним, закрыв за собой дверь таверны. — Ну наконец-то, — протянула Лиза, отталкиваясь от стены. — Мы уж думали, ты решила весь день рождения провести в обнимку с деревом. Варка усмехнулся: — Ты выглядишь… иначе. Что-то случилось? Джинн остановилась перед ними. Её глаза всё ещё блестели — не от слёз, а от чего-то светлого, почти сияющего. — Ветер принёс мне подарок, — сказала она просто. — Самый лучший. Дилюк посмотрел на неё внимательно. Потом кивнул — коротко, понимающе. — Значит, он всё-таки нашёл способ. Лиза прищурилась, потом вдруг рассмеялась — мягко, тепло. — Ох, моя дорогая… ты светишься. Если это то, о чём я думаю, то я требую подробностей. Но сначала — внутрь. Там уже Кли грозится съесть весь торт, если мы не придём праздновать. Варка протянул ей руку — галантно, по-рыцарски. — Позвольте проводить именинницу, госпожа Джинн? Она вложила ладонь в его огромную ладонь, улыбнулась всем троим. — Пойдёмте. Сегодня… я действительно хочу праздновать. Они вошли в таверну вместе — четверо самых близких людей, за ними потянулся смех, запах вина и свежей выпечки, голоса друзей. Кли тут же бросилась обнимать Джинн, Барбара запела, Беннет чуть не опрокинул стул от радости. А Джинн, сидя за столом в окружении всех, кто её любил, время от времени касалась пальцами щеки — там, где только что касался ветер. Она знала: он далеко. Но он помнит. И этого было достаточно, чтобы сегодняшний вечер стал самым счастливым днём рождения в её жизни.

***

Где-то далеко в Натлане, ночное небо раскинулось огромным чёрным бархатом, усыпанным звёздами, лежали двое. Итэр растянулся на спине прямо на тёплой вулканической почве, подложив под голову сложенный плащ. Руки закинуты за голову, взгляд устремлён вверх — туда, где мерцали созвездия, незнакомые и знакомые одновременно. Рядом, свернувшись калачиком на его груди, парила Паймон, подперев щёку ладошкой. Её белые волосы слегка светились в темноте, а глаза блестели отражением звёзд. — …а потом эта огромная ящерица такая: «Р-р-р, я тебя съем!» А Паймон такая: «Ой-ой-ой, какая страшная!» — Паймон размахивала ручками, изображая драматическую сцену. — И тут ты — бац! — одним ударом её в нокаут! Паймон даже не успела испугаться по-настоящему! Ты вообще всегда такой спокойный, когда всё вокруг взрывается… Она болтала без умолку уже минут двадцать — пересказывала их сегодняшние приключения, приукрашивая детали, добавляя свои «ой-ой-ой» и «вау-вау-вау». Обычно Итэр в таких случаях просто улыбался уголком губ или вставлял короткое «ммм» или «да ладно». Но сегодня он молчал дольше обычного. Паймон наконец замолчала. Покосилась на него сверху вниз. — Эй… ты чего такой… радостный? — Она прищурилась, будто пыталась разглядеть что-то на его лице в полумраке. — Улыбаешься, как будто тебе кто-то конфетку подарил. Только без конфетки. Что с тобой? Итэр не ответил сразу. Просто смотрел в небо, и улыбка — тихая, почти незаметная — не сходила с губ. — Ничего, — наконец сказал он мягко. — Просто… хороший день. Паймон фыркнула, но без злости. — «Хороший день», ага. Ты весь вечер какой-то… другой. Даже когда мы дрались с теми огненными духами, ты улыбался. Паймон думала, ты от жары перегрелся! Она села ровнее, зависнув прямо над его лицом, и ткнула пальчиком ему в щёку. — Признавайся. Это из-за неё, да? Из-за той рыцарши с одуванчиками? Итэр моргнул. Потом медленно перевёл взгляд с неба на Паймон. В золотых глазах мелькнуло что-то тёплое, почти уязвимое. — …Может быть. Паймон округлила глаза. Потом вдруг захихикала — тихо, по-детски счастливо. — О-о-о! Паймон знала! Знала- знала! Ты сегодня весь день какой-то… мечтательный. И когда мы проходили мимо тех полей с белыми цветами, ты остановился и долго смотрел. А потом дунул на одуванчик, как она всегда делает! Паймон видела! Она хлопнула в ладоши, чуть не свалившись с его груди. — Значит, ты её поздравил! Через ветер! Это так мило! Паймон даже растрогалась… почти. Ну, совсем чуть-чуть! Итэр тихо рассмеялся — редкий, низкий смех, который она слышала нечасто. — Ты слишком много болтаешь, Паймон. — А ты слишком мало говоришь! — парировала она, но глаза её сияли. — Паймон рада за тебя. Правда рада. Она снова легла рядом — уже не на грудь, а просто рядом, глядя в те же звёзды. — И что теперь? — спросила она тише. — Ты же не собираешься вот так и дальше молчать про неё? Когда мы вернёмся в Мондшдат… ты ей скажешь? Итэр помолчал. Долго. — Не знаю, — честно ответил он наконец. — Пока не знаю. Дорога длинная. Но… — он повернул голову, посмотрел на Паймон, — когда вернусь… Я обязательно всё скажу. Паймон улыбнулась — широко, искренне. — Обещаешь? — Обещаю. Они снова замолчали. Только звёзды мигали над ними, и где-то далеко-далеко ветер Мондшдата всё ещё нёс последние лепестки одуванчика — от одного сердца к другому. А Итэр смотрел в небо и думал о девушке с золотыми волосами, которая сегодня улыбнулась ветру. И впервые за долгое время ему не хотелось никуда спешить. Просто лежать вот так — под звёздами — и знать, что кто-то ждёт. И что он вернётся. К ней.