Для тебя одного

Для Чонина любовь — это что-то ценное, важное и личное, что-то, что хранится глубоко в сердце — мягкое, трепещущее, дающее веру и греющее каждый день. Это нечто, что не для всех, не для посторонних глаз, а только для самых важных — как секрет, что знают только избранные — и Ян хранит эту любовь глубоко-глубоко, потому что не в силах показать тому, кому она предназначена. Потому что для Феликса любовь как солнечные лучи, что согревают всех, кто под них попадает. Как запах парфюма, которым он пользуется каждое утро, а потом мемберы весь день вдыхают его шлейф, наполняя лёгкие немного терпким ароматом. Для Ли любовь безмерна, необходима, и он дарит её каждому мемберу в одинаковой мере, совсем не смущаясь их тихого ворчания или шуточных попыток оттолкнуть. У Чонина и Феликса совсем разные понятия о любви. Ян свою выражает в позволении касаться себя без нытья, без слов о том, что не любит это. Терпит, когда Ли его по голове гладит, волосы превращая в беспорядок, когда обнимает до боли в рёбрах. Хотя, Чонин даже не терпит — ему действительно приятно, если это Феликс. Мемберы особого значения не придают, мол, кто перед Феликсом сможет долго продержаться, а Ян только тихо вздыхает, наблюдая, как Ли позже лапает руки Чанбина. Ведь любовь Феликса безгранична и покрывает всех в группе. Он тактильный, активный, любящий дарить и получать ласку в ответ. И внимания одного Чонина ему явно мало, потому что он в одинаковой мере пристаёт и к нему, и к Чану, и к нетактильному Минхо, который под напором маленького солнца тает удивительно быстро, позволяя прижиматься ближе. Ян в такие моменты с ума сходит, а его тихая, такая тёплая любовь становится горькой и колючей, причиняя острую боль в районе сердца. — Ты ему скажешь? — Сынмин действительно до раздражающего наблюдателен, что очень бесит. — Может когда-нибудь… «Когда-нибудь» наступает в момент, когда Феликс, распаренный и немного сонный после душа, плюхается к Яну на кровать, утыкаясь носом ему в шею. — Я люблю тебя… — шепчет тихо, едва слышно, но Чонин мелко дрогает, ощущая, как болит сердце. И что-то, может, это привычное тихое чувство нежности, или мягкий трепет любви, что греет изнутри всегда, когда Феликс находится рядом, ломается с громким звоном, острыми осколками осыпая душу. Потому что Ян знает, что Ли любит его. Но эта любовь у них совсем разная, непохожая, а от этого очень болезненная. И просто то, как легко Феликс говорит об этом, как просто он произносит в слух то, что Чонин хранит внутри так долго и надёжно — ранит слишком сильно, чтобы продолжать молчать. — Не говори мне это… — отзывается Ян холодно, отстраняясь от чужого тела, чтобы сесть — не надо, если не имеешь ввиду. — Что? — Феликс звучит действительно озадаченно, поднимаясь следом — но я имею это в виду… Я люблю тебя, Йени. — Не так… — выдавливает Чонин, крепко жмурясь. Чужой взгляд ощущается между лопаток почти обжигающим — ты не любишь меня так, как я, и это больно, Ликс… — Я… я не понимаю — Ли пытается удержать младшего рядом, взяв за руку несмело, но тот слишком легко освобождает пальцы, поднимаясь с постели — Йени… — Твоя любовь одинакова для всех мемберов… — болезненно выдыхает Ян, обнимая себя руками — но моя… она только для тебя, понимаешь? Мне жаль, хён… Взгляд Феликса всё ещё прожигает спину, и от этого хочется съежиться. Чонин болезненно морщится, сдерживая слёзы, что скапливаются в уголках глаз, и хочет только вырвать из себя это чувство мягкой, преданной влюбленности в человека, который не может так же любить его в ответ. Это больно: больнее, чем видеть, как Феликс обнимает Хёнджина или как виснет на Джисоне, тихо хихикая с его глупого флирта. Это больнее, чем мечтать о взаимности, ночами крутиться в постели, думая о том, как бы забыть. Скрип кровати совсем тихий, но всё равно заставляет вздрогнуть. Повернуться к Ли страшно, потому что увидеть на его лице сочувствие или печаль совсем не то, что может вынести Чонин прямо сейчас. Но старший подходит сам — неслышно, словно призрак — и его тёплые руки ощущаются вполне реальными, когда обнимают поперёк живота, прижимая спиной к груди. — Моя любовь одинакова для всех, ты прав… — раздаётся рядом с ухом тихим шёпотом, от которого по коже толпы мурашек бегут — но для тебя… Для тебя одного она особенная, Йени. Всегда такой была, малыш. Поцелуй прямо под ухом ощущается тоже будто призрачным, почти невесомым. Но Чонин чувствует. Чувствует и как-то болезненно, устало морщится, позволяя маленькой слезинке скатиться по щеке. — Ну что ты, эй… — Феликсу правда ничего не стоит развернуть младшего к себе, спрятав его искаженное лицо в своём плече — я здесь, малыш, всё хорошо… Чонин чувствует как разваливается. Потому что так долго держать в себе такие сильные чувства оказывается очень тяжело. И теперь, когда он наконец сказал это, когда Феликс наконец услышал, когда понял всё именно так, как оно есть на самом деле — без лжи, без притворства, без приуменьшения — это ощущается невероятным облегчением. Ян отпускает себя, свои эмоции, чувствуя, как с души спадает большой тяжёлый груз, который так долго не давая нормально дышать. Объятия Феликса кажутся идеальным местом, чтобы разрыдаться. Они ничего не говорят: Ли не утешает, просто молча поглаживая младшего по спине и волосам, а Чонин тихо плачет в его плечо, слезами марая домашнюю футболку. Быть так близко сейчас, после настолько важных, весомых слов, кажется облегчением, ведь Феликс не отталкивает, не смотрит с презрением, не ругается. Кажется, просто может быть, он даже чувствует что-то в ответ, и Ян так сильно греет эту тихую, маленькую надежду на то, что слова старшего не были просто утешением или сказаными в порыве, не обдумываясь. — Прости, малыш… — шепчет вдруг Феликс, мягко перебирая волосы на затылке парня — т-ш-ш, всё хорошо… — За… за что ты извиняешься? — заикаясь выдавливает Чонин, правда не понимая этого — это я всё… вывалил на тебя свои чувства, мне жаль, хён… — Я не думал, что тебе было так больно. Ты не должен извиняться за свои чувства, милый, никогда не должен. Если бы я знал раньше… ох, Йени… — Ты… ты меня ненавидишь? — Конечно нет, малыш, ну что ты… Я люблю тебя, Чонин. Это не так сильно, не так долго, как твои чувства ко мне, но я тебя люблю. Не так, как мемберов. По-другому, понимаешь? — Правда?.. — Правда. И мы разберемся с этим, обещаю. Вместе, малыш. Как на счёт начать со свидания? — Может… сначала поцелуй? Феликс тихо смеётся. Его губы оказываются очень мягкими, а поцелуй солёным и невероятно нежным. Таким, как его и представлял младший, думая об этом ночью в своей постели. Идеальный первый поцелуй. У Чонина и Феликса действительно разные понятия о любви. Но в итоге они приводят к одному. Взаимности.