Отродье

      «Чертовы нарики, опять орут… А этот храпит как ни в чем не бывало»       Иногда Карен хотелось убить своего мужа. Взять подушку, положить на его вытянутое лицо и сесть сверху всем своим центнером, набранным после многочисленных родов. Останавливало ее лишь понимание, что новых пособий это вряд ли добавит. Да и такая кровожадность в ней просыпалась только в часы бессонницы. Когда спали все, в том числе с трудом уложенные дети, но только не она – упиздоханная материнством и сведением концов с концами.       И, привыкнув к бесконечному детскому крику, она бы и внимания не обратила на дикие визги где-то там, если бы следом за этим не раздался грохот, разбудивший младшего. Тот, недолго думая, заголосил уж точно громче соседа, разбудив братьев и сестер, но только не отца.       — Лерой! Лерой, мать твою!       Карен тычками почти спихнула мужа с общей кровати, когда он наконец, всхрапнув, очнулся.       — Хули разоралась? Мне рано вставать.       — Это я-то разоралась? Ты сам-то не охуел? Как этот укурок. Опять шумят. Иди разберись.       — А че я-то?       — А кто, я, что ли? У кого тут яйца? У меня? Ну, бля, сиди, детей успокаивай, а я пошла.       — Мамааа!!       — Все вопросы к папе.       — Пааппааа!!!       — Да ну нахер, иду я… Иду!       «Вот скотина, лишь бы с детьми не сидеть», — подумала Карен, придавая муженьку ускорение пинком под тощий зад.       Лерой же, кряхтя, продолжил возиться в потемках, спотыкаясь о разбросанные игрушки.       — Хули ты там возишься?       — Да что, я босиком пойду? Да и че идти-то? Вроде тихо.       — Чтобы потом громко не было! Нет, я щас сама пойду, а ты иди жопу мелкому помой…       — Ой, сиди, сам схожу… Биту не видела?       — Да на кой ляд тебе бита?       — Чтоб тебя, дуру, прибить. Зачем она мне еще нужна?       — Что ты сказал?       — Говорю, прибить их, если не послушают.       — Ой, только героя из себя не строй, а. Рэмбо хренов. Просто постучи, может, поймут.       — Сам разберусь!       Карен закатила глаза, а дверь наконец хлопнула. Дети продолжили ныть. В возне с ними женщина на миг и забыла, что отправила куда-то мужа в ночь.       Пока не послышались торопливые шаги.       Лерой влетел обратно в квартиру бледный. В спешке прикрыл за собой дверь и прямо с порога выдал сдавленным сипом:       — Звони… Там… кровь.       Карен замерла. Иногда ей очень хотелось убить своего мужа. Но в этот миг скрытое под жиром сердце невольно сжалось от мысли, что это мог сделать кто-то другой.

***

      За эту ночь это была уже третья жалоба на шум. И пятый подъезд, где воняло кислятиной, сигаретами и мочой. Хотелось бы думать, что кошачьей. Но с котами в Мегаполисе было туго. Особенно на отшибе.       Зато крыс хватало.       Марк был готов поспорить, что одна как раз прошмыгнула этажом ниже, пока он поднимался за дородной теткой.       — Ну и слово за слово, я его в коридор все же вышвырнула, а там вот…       Женщина прижалась к стене, как-то сразу съежившись. И Марк увидел лужу. Темную, густую. Беря свое начало от дальней двери, она растеклась почти до середины узкого коридора. От одного этого вида рука должна была потянуться к рации. Но он не спешил.       — Из квартиры кто-нибудь выходил? Наоборот, пытался попасть?       — Ну, соседи выглянули на крик, но мы сразу вам позвонили…       Марк, уже не обращая внимания на свидетельницу, молча кивнул и подошел ближе к пятну, присел на корточки и коснулся края. В неровном свете подъездной лампы жижа казалась черной нефтью, но на пальцах она оставила вязкий багряный след. Он растер его, понюхал — просто чтобы убедиться, что медный запах шел именно от этой лужи и щели между косяком и приоткрытой дверью.       «Кровь. Очевидно. Но как-то слишком много для обычной драки».       Поднявшись на ноги, он постучал — больше для протокола. В ответ, ожидаемо, последовали тишина и электрический треск лампы над головой. Но рука все же опустилась на кобуру.       Обойдя лужу, он толкнул дверь. Та поддалась, но почти сразу встретила какое-то сопротивление. Марк поднажал, толкнул резче. Что-то поволокло по склизкому полу темной прихожей.       Свет нагрудного фонарика тут же выцепил что-то белое на багряно-грязном полу. Марк попытался загородить обзор широкой спиной, но женщина за спиной уже заголосила скрипучей сиреной.       «Твою мать…»

***

      Над головой был только темный потолок. Все та же полоса ночных огней, пробившихся через занавески. До боли знакомая картина, только вот боли больше не было. Не было ни слабости, ни жажды. Влажный язык коснулся губ, чтобы она в этом убедилась, и выдохнула с облегчением.       «Приснилось».       Конечно, приснилось. Иначе и быть не могло. А самое приятное – до начала смены можно было еще немного поспать.       Пейдж закрыла глаза и перевернулась на бок. Простыня потянулась следом, прилипнув к коже.       «Какого черта…»       Снова открыть глаза она не решилась. Только провела рукой по постели, пытаясь расправить складки. Пальцы коснулись влажного пятна. Пот. Только пахло не им.       Она медленно поднесла руку к лицу. Металлический запах стал сильнее, проник на язык.       Сглотнув, Пейдж открыла глаза и долго смотрела на темное пятно на белых пальцах.

***

      Рука.       Грязные ногти, пожелтевшие от никотина. Пальцы напряженные, направлены в сторону двери. Будто рука пыталась куда-то уползти. Так сильно, что вырвалась из плечевого сустава.       Марк шагнул в квартиру. Луч фонаря выцепил брызги крови на засаленных обоях, проследовал за этими багряными ручьями куда-то вглубь квартиры. Там же Марк нашел тело.       «В положении лежа на спине, головой в направлении дальней стены, ногами к дверному проему… Гиппократ».       Лицо превратилось в месиво, но Марк местного барыгу узнал по тату на уцелевшей руке – две змеи, что обвивали предплечье, как жезл кадуцея. Символ торговли, который так часто путали с символом медицины. Такой выбор Марку казался ироничным. Но однажды, надевая на хвосты змей наручники, он все же спросил, что они значат. Гиппократ сказал, что он скользкий.       Что ж, Марк его арестовывал дважды. Оба раза барыгу отпускали сверху.       «А третью змею набить не успел».       Марк присел рядом с трупом, оглядывая обнаженный торс.       «Множественные повреждения мягких тканей. Значительная кровопотеря. Смерть предположительно от…»       Луч фонаря скользил по частям тела, пока круг света не замер на следе на плече. Стенографист, набивавший рапорт в голове, замолк, и по спине Марка пробежали мурашки. Быстрее, чем он успел себя осадить.       «Я должен убедиться наверняка…»       Он осветил неровный край плоти с одного ракурса, с другого. Потом все же, не касаясь, провел пальцем вдоль следа на болтавшемся лоскуте кожи. Четкий глубокий полумесяц. Не рваный, как при разрыве, не резаный, как от инструмента. След, почти не оставлявший сомнений. Руку не просто вырвали.       Ее выкусили.

***

      «Это был сон. Просто сон».       Но надо было подняться. Убедиться. Все же постучать в ту чертову дверь. Не ради дозы. Просто чтобы убедиться, что… не сошла с ума?       «Не могло такое произойти на самом деле… Но кровь… это кровь… Я где-то поранилась, да пьяная поранилась, ударилась…»       Воды в душе становилась все прозрачней, а на коже не находилось ни одной царапины. Сколько бы Пейдж ни драла ее мочалкой. Лишь бы не чувствовать себя грязной. Лишь избавиться от того, что въелось глубже – в память, что так настырно продолжала подкидывать ощущения.       Вонь травки и нечищеных зубов. Шлепок мужской руки по заднице. Хруст ломающихся костей. Вкус… металлический, но сладкий вкус человеческой плоти под зубами. На языке…       «Мне приснилось… только приснилось».       Пейдж повторяла себе это снова и снова, яростно чистя зубы перед запотевшим зеркалом, не решаясь его протереть. Да черт побери, она даже не решалась коснуться языком клыков. Убеждая себя, что они были такими же, как всегда.       Ведь так?       Явь ответила ей на этот вопрос криком. Не в ушах. Не отголоском ночного кошмара. А протяжной сиреной женского визга. Прямо над головой.

***

      Марк еще раз осмотрел разорванное плечо, залитые кровью лицо, шею, грудь. Потом поднялся на ноги. Выдохнул судорожно. Не от усталости и отвращения. От азарта, с которым еще раз оглядел притон.       «Дверь была открыта. Замок не взломан. Он сам впустил убийцу. Дал пройти. Нападения не ждал. И все случилось очень быстро…»       До боли знакомая картина вырисовывалась четко. Чтобы ее разглядеть, не нужны были криминалисты. Марк и не спешил им звонить, как и сообщать на базу о трупе.       «Дело тут же заберут, а меня, в лучшем случае, похлопают по плечу. Как «хорошего мальчика», а труп спишут потом на случайного нарика… Нет, идите в жопу со своей похвалой…»       Марк направился на выход, в коридор, в который уже начали подтягиваться зеваки из соседних квартир и этажей.       «Вызов пришел быстро. Труп едва успел остыть, а значит…»       – Разошлись по квартирам. Опрошу каждого.       Перспектива попасть на допрос подействовала на местных, как свет на тараканов. Людская масса тут же бросилась врассыпную. Кто-то закрылся у себя, кто-то вспомнил, что шел на работу. Но это не помешало Марку постучать в первую от места преступления дверь.       Но, конечно, никто ничего не видел и даже не слышал. Кроме все той же женщины, от которой поступил вызов. Но даже она, прооравшись при виде оторванной руки, растеряла всю свою многословность. Заверив, что все уже и так сказала, она захлопнула дверь своей квартиры под предлогом опасного для детей сквозняка. Другие просто не открыли дверь, хотя Марк лично видел, как за одной скрылась чья-то любопытная голова.       Ничего не осталось, как идти на следующий этаж. Где первым же делом в глаза бросилась приоткрытая дверь. Совсем как та, за которой обнаружился труп. Не хватало только лужи крови.       – Есть кто? – постучав, Марк прислушался.       Тишина.       «Ушли… или не в состоянии ответить?»       Чтобы не гадать, Марк толкнул дверь. Сделал шаг.