Зеркала

Натан всегда входил без стука: в этом вся его природа. Дверь с грохотом влетела в осыпающуюся штукатурку, оставляя за собой уродливую вмятину. Звук гудел в позвоночнике Нила электрическим разрядом. Грузная фигура моментально отсекла свет, и без того жалко тянущийся по коридору. Спертую сырость подвала разбавлял моментально разъедающий глаза одеколон. Металл и что-то неуловимо острое. Желудок сжался в тошнотворном спазме.  Отец никогда бы не выставил себя посмешищем. Ни за что не стал бы носить цветные линзы, красить волосы и бежать от самого себя, пока не начнешь кашлять кровью. Просто – по-хозяйки дернуть за загривок и впечатать в стену, вминая ногти в те самые шрамы, которые будут преданно отзываться на прикосновения. – Растратил по пути всю свою смекалку, Натаниэль? – Нил почувствовал, как изнутри от удара дребезжат мозги, а кожа лопается под тяжелыми руками, – Затесаться в ободранном склепе, зная, что каждый из них принадлежит мне, именно об этом и говорит. Ты – моя собственность, будучи в любой точке этой жалкой планеты.  Натан рваным движением развернул Джостена к себе. Смотреть было невыносимо, не смотреть – подавно. Он силой заставил себя зажмуриться до шума под веками. Тесак уверенно вспарывал толстовку на груди, но не касался ее. Каждое мгновение он готовился ощутить до боли знакомый холод металла.  – Эндрю.. – с мольбой шептал Нил, обращаясь к несуществующим небесам.  Натан хмыкнул и до опасного приблизился колючим от щетины ртом к уху:  – Он не придет, – нарочито огорченно констатировал отец, – Занимается тем же, чем и я. Берет то, что должен, пока ты скулишь в темноте.  Нила легким движением швырнули в бетон. На уровне его лица свернул нож. Ему не сбежать от Натана. Если он нашел его тут, то всю оставшуюся жизнь будет наступать на пятки, если вообще снизойдет оставить в живых. Он призрак, от чьей тени ему не укрыться, даже если раствориться самому. Желание, бьющее наотмашь – исчезнуть. Распасться на частицы. Насовсем.  Сначала пропал металлический вкус на языке. Потом здание начало вращаться катастрофическим белым гулом. Пульс в ушах считал секунды до растерзания.  Тонкая нить связи с реальностью, обрываясь, напомнила ему, что тот снова выбрал место без свидетелей.                                     *** Тьма. Скрежет. Вспышка. Рывок хлесткого удара по щеке. Хруст запекшейся крови на губах. Он сладко погружался с головой в трясину, пока его силком оттуда не выдернули.  Наклонив голову набок, заигрывая почти, лезвие устроилось у Нила на щеке. То давит, то нежно скользит. Дразнит. Веснински перебросил нож в другую руку.  На подкорке лишь: сколько будут заживать раны, чем их можно замаскировать, долго ли он так провалялся, какие взгляды то и дело бросал Натан. Сердце пошло трещинами от осознания собственного бездействия. Дать деру. Выдернуть нож из кармана. Швырнуть, полагаясь на несвойственную ему меткость. Ком онемения, приковавший к стене, не хотел об этом и знать. Отец сел на корточки прямо напротив него и почти что по-отцовски потрепал за лицо. В глазах стоял лед. Он не трескался под упрямым напором. Просто был. У него такие же. Быть отражением против воли. Лезвие вонзилось в кожу. Нил услышал этот звук  раздвигаемых волокон – влажный, тихий, словно рвется старый плотный холст. Глубже, чем обычно. Холод стали моментально сменился пульсирующим жаром. Натан вел нож медленно, с наслаждением ощущая сопротивление. Нил чувствовал, как кончик лезвия цепляет нервные окончания, посылая в мозг вспышки невыносимой боли. Отражением того, кто широкой улыбкой расплывается при виде страха собственного сына. Нож пошел вниз, вычерчивая вертикальную линию. Нил ощутил, как по щеке, затекая в ухо и под воротник, толчками полилась кровь – горячая и липкая. Она пахла солью и железом. Слишком густо, чрезвычайно реально. Натан надавил сильнее, поворачивая лезвие, чтобы соединить линии. Кожа в месте разреза натянулась и лопнула, обнажая сырое, горящее нутро. Отец повсюду. Заполняет собой каждую клеточку. Горит недавно оставленным увечьем. Терзает душу. Забирается под кожу. Перекрывает воздух. Лязг. Зубы Нила стучали, а тело сводило колючей судорогой. Толстовка жалким страхом липла к телу. Из груди вырывалось хриплое, рваное дыхание. По щеке тоненькой струйкой сочилась кровь. Она была не просто теплой, та казалась кипятком на фоне мертвенно-холодных пальцев отца. Если бы не чувство жжения, можно было бы спутать со слезами. Или это они?  Ни в этой, ни в следующей жизни не удастся пожить. Конечности начали неметь, пальцы рук атрофироваться. Проведя замысловатый узор от скулы до подбородка и обратно, Натан вытащил нож из кожной ткани и вытер об фартук. Этот атрибут — его самый преданный спутник. Холодный бетон, к которому Нил жался с тем же отчаяннем, с каким утопающий жаждет очередного глотка воздуха, не заземлял. Он смеялся, окутывал. Напоминал. Джостен осторожно приложил ледяные пальцы к порезу. Всю жизнь бежишь, но так и не сбежал. Лишь создал иллюзию. Знал, что никогда не будет, как у всех. Учеба, хобби, семья. Глаза затянуло пеленой: на щеке красовалась широко выведенная буква «Н». Нил. Натан. Родился с клеймом, как себя ни называй. Алекс, Абрам, куча других фальшивок, как он сам. Пустое, потому что сам никуда не делся. Испоганили, истоптали, перемололи внутренности и выплюнули в мир. Но нутро. Его не выместить никаким холодным оружием, не поменять, как паспорт. Нил Джостен или кем бы он ни являлся никогда не будет способен на человеческое. Из парня рвалось нечто напоминающее рев. Он пометил его. Доказал, что они разбитые отражения, четкие зеркала, чья связь всегда будет неразрывна. Он всхлипывал и скатывался по стене на землю. Нил увековечил его, родившись точной копией. Даже если взять себя в руки и все-таки воткнуть нож отцу прямо в сердце, не станет легче. Его кровь всегда будет течь и бурлить в его жилах. Грубость. Отсутствие инстинкта самосохранения. Нил не стал таким. Он таким родился. Перед глазами поплыло. Нил никогда не верил в Бога. Бог? Нет его. Этот святой чувак ни за что не позволил бы своему детищу в виде планеты саморазрушаться. Так тщательно возводить все это, чтобы что? Почему никто не прерывает игру, когда жизнь идет под откос? Он всегда будет Натаниэлем, как бы ни хотелось выплюнуть это имя, залить бензином и сжечь. Внушая себе чужое имя, имя Нила, он всегда оставался «Н». Неизвестность. Нил перестал чувствовать всего себя за исключением делающего кульбиты сердца. Оно металось из стороны в сторону и боролось за желание выскочить вслед за очередным всхлипыванием. В какое же адское пекло он попал. Черти отнюдь не огненно-красные и не с рогами, а ангелов ему не доводилось встречать. Только лишь такого же безнадежно сломанного, раздробленного без единого шанса на восстановление, как он. Их монстры несопоставимы, но Джостен посмел бы предположить, что в мире, за которым присматривают, это противоестественно. Когда переходишь дорогу, как правомерный гражданин, на зеленый сигнал светофора, а тот мудак позади несется на всех скоростях, тебя не оттянут за шкирку. Не скажут, что сейчас не время, что ждет целая вечность впереди. Мозги, в которых варилась вся эта мысленная цепочка, просто размажутся по капоту. А ведь могли ждать дома, возможно, завтра бы встретил свою любовь, но никто не остановил. Никогда не можешь быть уверен в следующем мгновении. Нил не понимал, почему так яростно тянется к жизни в месте, где все кричит о невзгодах. Он знал, что ничего не изменится, но продолжал цепляться до того отчаянно, что смешливо сослался на напрочь испоганенную психику. Мазохист до мозга костей. Главный герой неправильной сказки, где зло восторжествовало. Где кроме него никогда никого не существовало. Не было конкурентов. Он пережил многое. Наблюдал за сгоранием тела матери дотла. В него стреляли. Его резали. Им пользовались. Его воспоминания — минное поле. Каждое подобно яду. Хотелось выжечь их из мозга и самой сетчатки глаз первое время, но позже убаюкало принятие. Не может быть иначе? Пускай. Нил научится жить так. Когда мать была жива, она учила его не верить. Никому и ничему. Да простит она своего пустоголового ребенка, он поверил в безопасность. Будто на всей планете для него нашлось место, которое скроет его от кошмаров, затащит в слепую зону, а он не будет нарушать правил, будет сидеть тихо. Нил знал, что у остальных все иначе. Его обходили стороной и сверкали презрительными взглядами. Но нашелся тот, в чьих глазах было узнавание, кто даже на самое из ряда вон выходящее равнодушно пожимал плечами. Кто раздел свою душу догола и переплел с Джостеном. Он знал, что это не может продлиться долго, но жаждал оттянуть время, забыться. Задержать взгляд чуть дольше обычного. Еще немного и он потеряет слишком много крови, чтобы выжить. Еще немного. Должно быть, не стоило сбегать. Твою мать, даже сейчас он искал в своей голове оправдания, почему заслужил этот ужас.  Его тянуло к нему подсознательно оттого, что чувствовал родство. Тремор начал пожирать изнутри. Глаза закатились. Вот когда родилось чувство страха. Свист лезвия в воздухе и резкое погружение в кожу. Глубже. Глубже. Еще. Из горла Джостена вырвался протяжный крик.  – Ты бежал тысячи миль, но все время нес меня в своем рюкзаке. – Голос Натана становится тихим, почти нежным. Он мягко вложил лезвие в трясущуюся руку Нила, – Ты видишь меня в отражении каждое утро. Слышишь мой смех, когда замахиваешься на врага. Вырежи поглубже, чтобы дошло до кости. Пусть мир знает, чьё клеймо ты носишь. Смерть – это слишком легкий исход для тебя. Ты будешь жить и гнить изнутри, зная, что я – это единственный ты, который существует.  Он размашистой лапищей снова дернул Нила к себе, будто тот ничего не весил, был подтверждением самой пустоты. Колючие пальцы впились в щеку, безжалостно толкаясь под кожу. Нил захлебнулся собственным криком, когда чужой палец коснулся обнаженного мяса, втирая кровь обратно в разрез. Он чувствовал, как края раны рвутся вдоль под давлением ногтей, как плоть под буквой «Н» кипит и плавится от этого контакта. Весь мир Нила обратился этой рукой: холодной, склизкой и костлявой. Букву под чужой кожей разъедало. Она кипела и плавилась. Отец играючи размазывал кровь по лицу, насмехаясь над слабостью того, кто не заслужил называться его сыном, смешивая её со своей грязью, делая их окончательно, физически единым целым.                                       *** Знакомый запах меди ввинтился в легкие, раздирал их непреодолимыми когтями. Казалось, душу Эндрю смяли и бросили в переполненный тенями прошлого угол. Извивающаяся змеей фигура на полу стерла границы всяческого понимания. Бетонные пол и стены затянуло обволакивающим болотом. Фантом Дрейка мерзко ухмыльнулся. Тошнота, подкатившая к горлу, раз за разом заставляла оцепенеть. Сбросить с себя. Сжать кулаки и лопнуть костяшки о ненавистную, сальную челюсть. Ту самую, чьи трещины выгравированы в мозгу намертво. Которая притирается к щеке и шепчет заговорщически. Миньярд изо всех сил, до боли почти что, втянул носом воздух и заставил себя не отводить взгляд. Нил невменяемым взглядом вперился в стену, губы ужасающе изворачивались в попытках проронить хоть слово, а пальцы мертвой хваткой обхватили слишком узнаваемую сталь, что мягко и сочно вспарывает щеку. Медленными мазками по мастерски отточенному маршруту. Коричневый воротник окрасился в черный. Цвет блеска ловко выкрашенных ногтей Эндрю, воспоминаний, детства, обремененное таким безобразным, беззаботным названием. Цвет их душ. Как смоль. Тяжелые руки. Кожа к коже. Лицом в подушку. Секрет. Липкие разводы кровавого пекла на бедрах. Разбитая губа. Хороший мальчик. Страшно. Много. Щелок замка. Тряпичная кукла. Пожалуйста. С очередным рваным всхлипыванием пальцы Эндрю дрогнули. Оцепенение. Руки по швам. Кровь злыми языками шипит в ушах. Уйти и никогда ничего не вспомнить. Выебать первого попавшегося мальчика в клубе, который так и норовит выпрыгнуть из своих крутых рваных джинсов. На скорую руку поделить кредиткой граммы. Сесть за руль любимого, потертого временем, Мазерати и... Жалобное кряхтение. Да, пожалуй, Миньярду нет смысла сомневаться в том, что даже после того, как буквы его имени обратятся в прах, он будет свидетелем этих страданий. Того, чья рука уродует лицо все яростнее. Он всегда был тем, кто оставлял и наивно полагал, что так будет проще.  Уходил от Ники, когда переулок захлебывался правосудием. Убивал за Аарона, но все равно захлопывал дверь перед носом, не в силах провести с ним хоть минуту в компании звенящей тишины. Сейчас его жалкое подобие сердца скрутило обжигающей проволокой. Он не из тех, кто будет вытирать кровь, сопли или слезы. Но он мог стать тем, кто схватит за шкирку в миллиметре от неминуемого. Первый шаг навстречу – прыжок в пропасть с разбегу. Второй – тяжелый, разрубающий реальность на льдины, которые грозятся с грохотом провалиться под слепую веру в почву под ногами. Рухнуть обоим было сродни подарку ехидным, возвышающимся над ними монстрам. Отвращение затянулось морским узлом внизу живота, но Миньярд вырвал его с корнем. Скрежет ножа по пыльному полу выглядел до того неестественным, что зубы со скрипом сжались. Болото вязко затягивало Нила, заставляло задыхаться. Эндрю рухнул на колени и стал вторым умирающим. Целиком и полностью безнадежным. Оголенное нутро, что игнорировало грязную, холодную плитку, было вплетено в ярко-алые пятна: на лице, руках, нем самом. На секунду Миньярду показалось, словно тот погрязает в этом пятне с головы до ног. Они бесповоротно обратились этим ярым маревом.  Эндрю зарылся в рыжие кудри. Пальцы чертовски не к месту накрыл тремор. Один из них должен, обязан остаться сильным. Затравленный взгляд метался по лицу Нила, но даже близок не был к узнаванию. Радужка стерлась под чернеющей невменяемостью, все больше напоминавшей млечный путь. Бездну. Две черные дыры, внутри которых – вечный, выбеленный ад. Он заскулил так, что вибрировали стены, грохотали выбитые стекла. Этот звук был сплошным первобытным ужасом, боль которого, казалось, несоразмерна человеческому организму. Судорога выкручивала кости, черепушка с треском врезалась в бетонную стену. Ногти, проехавшись по плитке, прибавили телу Джостена красных оттенков. Провалиться сквозь землю, быть заживо похороненным.  Эндрю пробило током. Он прижимал беспомощного человека к грязному бетону, не давая вздохнуть. Сопротивление костей под своими ладонями. Он берет силой. Он хищник.  Миньярд отдернул руки, обжегшись словно. Тотальная ошибка – перевести взгляд с одной катастрофы на другую. Одна билась в остром приступе панической атаки, другая – липкая, теплая, что размеренно облепляла ладонь. Эндрю знал, каково это: когда принадлежавшее некогда только тебе становится общим. Как обыденность. Как нормальность. Но кровь Джостена должна была принадлежать только ему самому. Нил один знал лучше всех прочих, когда, сколько и зачем её проливать. Он имел на неё право. Путать его нынешнюю беспомощность с разрешением на вторжение – нет. И Эндрю ядовито разъедал себя за понимание: почему человек напротив отрепетированными годами движениями кромсал свою сущность. Почему он держал пальцы на коже вопреки всему, пытаясь нащупать границы собственного «я» в этом кровавом месиве. Он опасливым, но стальным движением примкнул к ране. Когда надавил сильнее – Нил подскочил. Боль сигнализировала о незавершенном, о незакрытом гештальте. Он потянулся к металлу с остервенением зверя, который сбежал из клетки и попал в другую – побольше. Иллюзия контроля. Так не приходится манипулировать, сам выбираешь то, что нужно и думаешь, что пришел к этому без чьей-либо помощи. Иногда не стоит знать о том, что в тюрьме – нет надобности сбегать.  Его пальцы, перепачканные в собственном безумии, сомкнулись на рукояти ножа с такой силой, что побелели костяшки.  Эндрю цепкой хваткой выкрутил его кисть, впечатывая ее в осыпающийся кирпич, заставляя Нила разжать пальцы. Нож со звоном, похожим на похоронный звон, упал на бетон. Миньярд прижал Нила к стене, нависая сверху, блокируя любые движения. – Отдай, – выдохнул Нил, и в этом звуке не было просьбы. Только голый, выжженный до костей голод. Эндрю не шелохнулся. Он заглядывал в зрачки Нила и видел в них свое собственное отражение – такого же искалеченного мальчика, который когда-то верил, что лезвие – единственный способ вернуть себе власть над своим телом.  – Ты не сотрешь его так, Джостен, — голос сухой, как треск ломающихся веток, – Ты просто оставляешь ему больше места для шрамов.  Нил рванулся вперед, пытаясь выхватить нож, но его дыхание сбилось на жалкое хрипение. Он не видел Эндрю. Только инструмент, который мог подарить ему мгновение тишины.  – Смотри на меня, – прорычал Эндрю, зафиксировав его подбородок. – Твоя кровь уже, блять, везде. Ты идиот, кожа принадлежит тебе не потому, что ты её режешь. Нил замер, прижатый тяжестью Эндрю к холодному камню. Его грудь ходила ходуном, а взгляд метался по лицу Миньярда, мучительно пытаясь зацепиться за настоящее.  Их окровавленные руки – кожа к коже, грязь к грязи – были единственным откровением в этой сухой, всепоглощающей лжи. В этот момент Эндрю больше всего на свете хотелось, чтобы Нил очнулся и избил его. Чтобы в ярости свернул шею, сломал кастетом ребра. Сделал что угодно, лишь бы вернуть себе тот колючий оскал, который Эндрю привык ненавидеть. Что угодно, только бы это «ничто» с трясущейся челюстью перестало умолять: – Пожалуйста... – одними губами, боясь каждого звука, – Папа, пожалуйста, не надо. Эндрю никогда не записывался в спасатели. Он в это не умел. Но знал, что «пожалуйста» – это не про вежливость и не про манеры. Это про мольбу, когда тебя вжимают в подушки. Это про надежду быть услышанным. Пик отчаяния, когда передаешь свое горе в чужие руки и умоляешь, чтобы те, чужие, оказались правильными. «Пожалуйста» – это атеист, обнаруживший сломанные крылья за спиной и пытающийся их склеить, зная, что без чуда ничего не выйдет. В его мире спасение всегда было синонимом нового акта насилия. Но это искаженное временем слово, сорвавшееся с губ Нила, прошило Миньярда насквозь, выжигая остатки его собственной брони. Видеть Нила размазанным по стенке, дезориентированным, принимающим Эндрю за своего палача было невыносимо. Это хуже, чем собственная боль и десятки нежеланных ночей.  Нила выламывало. Это не было похоже даже на плач. В его глазах отражался не этот подвал, а другой. Тот, что в Балтиморе, где воздух пах сырым мясом и неизбежностью. Он не видел Эндрю. Лишь тень, которая пришла закончить работу. Каждый вздох был борьбой с невидимой петлей, затягивающейся на шее. Мольба превратилась в судорожный шепот, бесконечное, ломающееся «пожалуйста», которое Нил выбрасывал перед собой как щит, зная, что тот его не защитит. Что-то с треском лопнуло. Нечто между сердцем и отстраненностью, которая подменяла всё, как выгодно. Эндрю почувствовал, как этот звук – звук разрушения Нила – резонирует в его собственных костях.  – Не создавай мне проблем, Джостен. Я не хочу придумывать, куда спрятать твой труп из-за того, что ты решил попробовать себя в сеансах экзорцизма. Голос Эндрю звучал сталью, но внутри осыпался пеплом. Он ненавидел Нила за эту слабость. Ненавидел за то, что тот заставил его почувствовать этот удушающий укол сострадания, который Эндрю годами выжигал из себя каленым железом.  Смотри на него. Он — просто эхо своих кошмаров. Зачем ты всё еще здесь? Почему твои ноги приросли к этому бетону? Эндрю знал ответ, и этот ответ был ядом. Он не мог уйти, потому что сейчас это означало бы оставить гнить самого себя.  Он должен был вырвать Нила из этой петли, даже если для этого придется сломать ему ребра. Эндрю не умел лечить, но он умел перекрывать одну боль другой – более сильной, реальной. – Пожалуйста.., – снова низкий шепот и дрожащие веки.  – Завали. Эндрю поймал судорожный вдох своими губами.  Это было желанием. Нуждой. Залезть поглубже под ребра, дотянуться до костей. Сломаться. И подняться снова. Умереть, чувствуя, как жизнь утекает между пальцев, тянется сквозь легкие. И получить неестественный, но новый вдох. Козырь в рукаве. Чувствуешь себя обманщиком. Беглецом. Побег навстречу к чужой крови, чужому теплу, чужим монстрам в детской почти надежде по дороге растерять свои. Выбросить, как ненужную вещь. Сделать вид, что выбросил.  Лицо – холодное полотно. Горячие ладони Эндрю рисковали выжечь на нем свои очертания. Те вплелись бы в кожу и заставили бы повестись на то, что так было всегда.  Нил врезался рыжей макушкой в стену. Боль зудом расползлась по позвоночнику. Крови не было. Она не текла по его венам. Ничего не было. Его сердце подло переползло с законного анатомического места.  Эндрю больно прикусил нижнюю губу. Крови снова стало слишком много. Кровь – это больно. Это мерзко. Особенно когда она на руках и щеке. Особенно когда отвоеванная. Общая.  В глазах напротив – развороченные обломки. Количество настолько необъятно, что сквозь глазные яблоки просачивается..Все. Это не клише ради, в них действительно было все. Слабость не вызывала дрожь и безудержную панику. Она обнимала за плечи, заставляя сокращать расстояние между летящей фурой и пешеходом-самоубийцей. Делать вид, что держишься, всегда ликующе. Отполированное равнодушие. Издевательская ухмылка. Но все, что сколотил в себе мудацкого и похожего на человеческое, каждый раз переворачивается и с грохотом обрушается, когда ухо опаляет этот голос. Когда стекло зрачков превращается в сущую цепкость. Когда отец с разразившимся хохотом размазывается пепелом по бетону. Когда лезвие, от которого так яростно защищался, обхвачено собственной рукой.   Нил не осознавал, когда горечь кровотечения обратилась в нечто иное. Сузилась от раскинутой вокруг бесконечности до пульсирующего тепла на лице. Он занес разбитый на костяшках кулак и застыл, боясь сдвинуться еще хоть на миллиметр. Вселенная не разорвалась в клочья, но погрузилась в безвременье. Только шумное дыхание, согревающее окровавленную щеку. Нил мельком бросил взгляд на металл на полу, сплошь в алых разводах, и ощутил, как тысяча таких же впиваются ему в легкие. Его плечи рвано вздрогнули, а ноющие мышцы поддались мурашкам. Что-то стальное вжималось в его подбородок.  Эндрю больно впивался всем своим существом в другое, жаждущий до бешенства вырвать монстра из мученика, который так подозрительно его самого отражает. Потрескавшиеся губы на изуродованную душу. Нос бесконтрольно уткнулся в медь. Акт переливания своих ночных кошмаров другому в вены. Студеная зима, навеки царствующая в личности Миньярда, обрушилась на него треснувшим льдом. Столкновением зубов. Всхлипыванием под его кипящими касаниями.  – С кем ты сейчас задыхаешься, Нил? С ним или со мной? Выбирай.  Понимание ударило наотмашь. Горечь сигарет и мята. Нил с остервенением рванулся глубже в чужие руки и необещанную безопасность, где отец его не достанет. Где ему не приходится ломать голову над тем, где спрятаться на этот раз. А где за него это делает другой. Он обхватил ладонями спину, прижимался настолько близко, чтобы забыть, где заканчивается он и начинается Эндрю. В грудной клетке клокотал страх услышать отца снова, снова стать его. Нил подавался вперед, умоляя забрать у него жизнь, в которой он наносит себе повреждения, не сомневаясь в том, что к этому не причастен. Джостену хотелось сжаться до крошечных размеров, чтобы существовали только эти мокрые губы на лице и кромешная темнота, которую те после себя оставляют.  Этот извращенный план спасения был только для них. Живая боль вместо фантомной. Нил не мог заставить себя закрыть глаза полностью. Ему необходимо было раз за разом убеждаться, что перед ним – медно-золотая радужка и неприкрытое самосожжение.  За ним больше не вернутся. Временно, но отец оставил его. Бросил, как сломанную игрушку. Впервые за жизнь.  Когда тяжелые дорожки слез покатились по щекам, Эндрю немедленно отстранился и со всей серьезностью посмотрел в глаза.   – Удержишь меня? – прошептал Нил, держась изо всех сил, чтобы не отвести этот испытующий взгляд. Эндрю яростным рывком притянул его к себе за капюшон и до невозможного сократил расстояние между их лицами. То, что он сделал, – спасение, выживание, единственное решение. То, что этот рыжий недоумок собирался сделать сейчас – не больше, чем.. Мысли обратились прахом. Рыжий недоумок впился в его рот. Он терзал каждую рану, изучал языком каждый порез и трещину. Когда Нил оттянул его нижнюю губу – требовательно, властно, Эндрю сдался, едва совладая с собой. Он приоткрыл рот в немом вдохе и углубил поцелуй, повалившись с Джостеном на пыльную плитку.  Эндрю кусал до искр в глазах, до дрожащих пальцев, до полного исчезновения гула Натана и Дрейка в их ушах. Он оттянул чужие непослушные кудри, обнажая горло, заставляя подставиться под катастрофу. Они выворачивали друг друга наизнанку, врастали друг в друга, бились где-то в районе артерии. Язык вычерчивал узоры на небе, запоминая каждую незаслуженную боль. Интимно до тошноты. Отвратительно до того, что хочется еще.  Перевернувшись на спину, Нил ошарашено ловил воздух ртом. Его как будто только что выдернули из эпицентра пожара. На секунду он снова почувствовал себя в подвале отца, но бордовые губы справа от него выдернули обратно в реальность.  Натана здесь нет. Его здесь никогда не было.  Эндрю поднялся рывком. Никакой заминки, никакого «взгляда напоследок». Он просто встал, отряхивая пыль с колен, будто только что закончил скучную, грязную работу, за которую ему даже не заплатят. Его пальцы привычно и методично вытирали кровь с костяшек о темную ткань штанов. Он не смотрел на Нила. Его взгляд был прикован к ножу, валявшемуся между ними. – Зачем? – Нил даже не пытался подняться. Ему казалось, что если он пошевелится, то просто рассыплется прямо здесь, под этими выбитыми стеклами. Эндрю застегнул куртку. Молния. Пустота.  – Ты раздражаешь, – бросил он, даже не глядя в сторону тела на полу.  Нил судорожно вдохнул, пытаясь зацепиться за этот ледяной тон, как за спасательный круг, но Эндрю уже развернулся к выходу. Его шаги по бетонной крошке стали тяжелыми и обыденными.  – Я не хочу оставаться здесь.  – Нил сам ненавидел то, как жалко это прозвучало.  Эндрю остановился в дверном проеме. Его силуэт на фоне серого уличного света выглядел глухой черной стеной.  – Я не благотворительный фонд, — сухо отрезал он. — Если все-таки решишь сдохнуть,  постарайся не запачкать порог. Мне еще возвращаться сюда завтра.  Он не ждал ответа. Им был только скрип двери. Эндрю оставил Нила с горящими губами и звенящим ничем.