Яблоки и корица

У дивов нет души. Это фундаментальная аксиома. Правило самой природы, которое при всем желании не получится обойти или нарушить. Это общепринятый факт, который никому и никогда не пришло бы в голову поставить под сомнение. Однако на ладони Владимира красуется написанное корявым детским почерком стихотворение. Что-то про осенние листья и прекрасное голубое небо — один из тех великих плодов творческого мышления, которое дивам недоступно. Владимир поспешно смывает со своей кожи въевшиеся чернила, но весь оставшийся день что-то мешает ему быть столь же идеально сосредоточенным на работе, как обычно. Это тревожит. Это раздражает. Впрочем, очередной временный хозяин никаких перемен в его поведении не замечает. Примерно неделю спустя на запястье, ровно в том месте, где светлая кожа оказывалась уже наверняка скрыта под безупречно белой рубашкой, появляется список дат с пояснениями. Коротко скользнув по нему взглядом, Владимир убеждается, что кем бы ни был этот несчастный школьник, что явно неспособен был удержать в своей голове все необходимые ему знания, в данный момент учителя пытались втолковать ему историю восшествия Романовых на российский престол. Надписи, естественно, оказываются немедленно стертыми. Еще через месяц на место истории приходит тригонометрия. Владимир уже не удивляется, хотя сам факт наличия у него родственной души все еще кажется совершенно абсурдным. Как может быть родственная душа у того, кто души не имеет вовсе? Кто бы ни управлял судьбами человеческими и нечеловеческими, он наверняка долго смеялся, задумав эту эксцентричную шутку. Или же это было какой-то суматошной ошибкой, по недосмотру допущенной высшими силами в безумной бумажной кутерьме, что неизбежно сопровождала конец года в любой государственной организации? В конце концов, у них там даже не было дивов, способных разобрать весь этот человеческий хаос. Владимир не вдумывается в это слишком глубоко, потому что у него есть дела поважнее. Работа сама себя не сделает. Его работа и работа его нового временного колдуна, который хоть и не нарушает установленных правил, но пользуется малейшей возможностью переложить свою работу на плечи Владимира. Владимир не против: он сделает эту работу намного лучше. О надписях Владимир никому не рассказывает: ни хозяину, ни Иннокентию, ни даже Императорскому диву, которому обязан отчитываться обо всех происшествиях. Вряд ли вопрос существования родственной души у дива мог принадлежать к числу дел государственной важности.

***

Родственные души достаются не всем. Официальная статистика говорит о примерно сорока процентах, так что Сергей себя каким-то обделенным не считает. Нет, в юности он, конечно, немного грустил и даже немного завидовал тем, кто все детство вел переписку на собственной коже, никогда не оставаясь по-настоящему в одиночестве. На его коже никаких надписей никогда не появлялось. Повзрослев, Сергей учится видеть для себя в этом положительные стороны. В родстве душ есть какая-то угнетающая предрешенность. Будто бы кто-то решил за него всю его жизнь, не спрашивая, пусть даже из благих побуждений. У Сергея же всегда была возможность принимать решения о своих привязанностях самостоятельно. Он точно не чувствует себя обделенным или лишенным самого ценного. Его родители тоже не были родственными душами, и ничего, были абсолютно счастливы вдвоем, пока отец был жив. Сергей совершенно уверен, что тоже как-нибудь справится без вмешательства судьбы. Привычка оставлять на руках шпаргалки скорее для собственного спокойствия, чем для того, чтобы действительно ими пользоваться, остается на школьной скамье. В Академии за попытку списать на проверочной или экзамене могут и выгнать, а Сергей возможность учиться ценит, как ничто другое. К тому же заклинания и дивы оказываются куда интереснее абстрактных стихов и тригонометрии. Но Сергей все равно то и дело рисует что-то на своих руках, повторяя символы из учебников и позволяя себя легкое бунтарство представить, какая загадочная и крутая вышла бы из очередного рисунка татуировка.

***

То, что его родственная душа — колдун, Владимир понимает, когда тыльную сторону ладони начинает невыносимо жечь. Он бросает взгляд на плавящий кожу символ и еле сдерживает в себе совершенно человеческое желание грязно выругаться. Чернильный триглав смывается с кожи вместе с кровью, а Владимир думает лишь о том, что это уже просто какое-то издевательство. Спустя еще некоторое время он понимает, что ошибался, — в тот раз были еще цветочки, потому что красующийся на его запястье алатырь — опасность более чем реальная. В голову даже приходит мысль ответить на это ненамеренное послание, обозначив свое присутствие по ту сторону этой странной связи, пока она не успела стать слишком опасной. Владимир думает об этом немного дольше и решает, что игра не стоит свеч. Наверняка колдун разозлится, поняв, что его родственная душа — даже не человек. А людям свойственно было на эмоциях принимать странные решения и мстить тем, кто даже не был виноват в их неприятностях. Лучше оставить все, как есть. В конце концов, взрослые люди на своей коже просто так обычно не рисовали, а значит Владимиру просто нужно дождаться, когда этот неприятный период прекратится. Владимир оказывается прав в своем предположении. Время идет, и надписи, как и рисунки, на долгое время перестают появляться.

***

Светлана явно пьяна несколько больше, чем ей представляется, когда пишет на ладони Сергея свой домашний номер телефона. Она улыбается ему весь вечер, прикасается к его рукам, намеренно задерживая долгие взгляды на глазах. — Позвони мне, Серёжа, — ее слова звучат многообещающе. Сергей тоже не слишком трезв, в конце концов, окончание Академии и наконец-то сданные экзамены — достойный повод как следует это отметить. Перезванивать Светлане он, впрочем, не собирается, он попросту иначе воспитан, и девушки с развязными манерами ему совершенно не нравятся. Слишком уж много пылкой инициативы, с которой Сергей не особенно представляет, что делать. Владимиру почему-то отчаянно хочется самому позвонить по номеру, витиеватыми цифрами пересекающему его ладонь, и высказать этой неизвестной Светлане... А что он, собственно, планирует ей сказать? Большинство людей, предназначенных друг другу, остаются вместе. Но он не человек. У него даже нет души. Он не имеет права вмешиваться в чужую жизнь. Следующие два с половиной года надписи его не беспокоят.

***

Присутствие Владимира даже за соседним столом заставляет Сергея вздрагивать от каждого шороха. Нет, у него есть причины полагать, что государственный див просто так его жрать не станет, но Владимир слишком ясно дает понять, что ни во что своего нового хозяина не ставит. Кто знает, как он истолкует свой приоритет, если решит, что Сергей совсем никуда не годится и мешает ему, Владимиру, диву с особым статусом высшего доверия, выполнять его невероятно важную работу, посвящать в которую своего колдуна он даже не был обязан. Сергею почти обидно, на самом деле. Он ведь честно, по-человечески, пытается с Владимиром поладить. Даже за самые наглые выходки Сергей не бьет его (хотя порой это дается ему ой как непросто), но Владимир будто бы считывает отсутствие наказаний за еще один признак слабости и почти открыто насмехается над ним. Ничего. Это всего лишь один год. Сергей почти уверен, что знакомство с Владимиром даст ему уникальный опыт, и с любым другим дивом он найдет общий язык без всякого труда, ведь после Владимира ни один див ему не будет страшен. Но все же Мончинский был всего лишь человеком, и не мог на Владимира за его унизительные выходки не злиться. Праведный гнев на унижение и несправедливость кипят в крови, когда он заходит в книжный магазин после очередного тяжелого и наполненного мелкими издевками дня в Управлении. Но, выходя из магазина с дурацкой устаревшей книгой о приучении чертей к порядку, Сергей не ощущает ничего, кроме стыда, будто бы одной этой своей покупкой он сам себя унизил гораздо хуже, чем это делал каждый день Владимир. Мончинский злится на себя, и Владимир тут вообще ни при чем. Прочитать книгу Сергей так и не решается, запихивая ее в книжный шкаф страницами вперед, чтобы не смотреть по вечерам на заголовок, высеченный золотистыми буквами на корешке, как окончательный смертный приговор, вынесенный его самооценке.

***

Его новый колдун... неплох, и, с точки зрения Владимира, это практически комплимент. За свою долгую жизнь он редко признавал колдунов чем-то большим, чем переполненными ощущением собственной важности недальновидными идиотами, не способными ни контролировать свои эмоции, ни даже составить верно отчет. Исключения случались примерно раз в десять, а то и двадцать лет. Владимир привык воспринимать необходимость взаимодействия с посредственными людьми, мнящими себя великими, как неприятную погоду за окном. Да, дождь остается на лице противными мокрыми каплями, отнимающими впустую силу, но необходимость верной службы это обстоятельство никак не отменяет. Сергей Мончинский оказывается довольно приятным, несмотря на свою молодость. Он не умеет практически ничего, его всему приходится учить, как желторотого птенца, но учится он быстро и обладает, как выяснилось, почти феноменальным терпением. Наблюдать за его успехами бесконечно увлекательно. Владимир бывает с ним по-настоящему жесток, но не из чисто человеческой жажды наблюдать за чужими страданиями, а потому что оперившихся птенцов следует вовремя вытолкнуть из гнезда, чтобы они научились летать самостоятельно. Кто-то разбивается, не сумев расправить крылья, такова уж жестокая природа естественного отбора. Но в то, что Сергей Мончинский окажется одним из тех, кто сможет взмыть в небо, Владимир почему-то верит.

***

Они находят общий язык довольно быстро. Сергей больше не вздрагивает от каждого движения, Владимир прекращает свои жестокие проверки. С каждым днем быстро и неумолимо укрепляется связь, и изучать ее становление так увлекательно, что Владимир не задумывается о надписях на своих руках, что не появлялись уже так долго. Быть может, тот колдун избавился от своей дурацкой привычки. А может его просто сожрали, ведь век неосторожных колдунов был короток. Владимир не испытывает по этому поводу особых эмоций. Кем бы ни был тот колдун, они не были даже знакомы, откуда тогда взяться привязанности? А Сергей Мончинский рядом каждый день: живой, яркий и полный того тепла, что Владимир никак не мог себе объяснить. У них общее дело, которым они оба горят. У них тренировки, с каждым разом улучшающие скординированные атаки и обманные маневры. Сергей Мончинский говорит странные и слишком человеческие глупости, от которых внутри становится отчаянно тепло. Владимир их абсолютно не понимает, но по-своему ценит. Сергей не требует ничего в ответ. — Я беспокоюсь о тебе, — заявляет Сергей Мончинский, глядя ему в глаза так, будто бы Владимира легко было ранить или убить. — Я хочу, чтобы тебе точно было удобно, — тоном, не терпящим возражений, утверждает Сергей Мончинский, протягивая ему подушку, большую и мягкую, такую же уютную, как теплое пушистое одеяло, выданное несколькими минутами ранее. — Мне приятно просто проводить с тобой время. С тобой интересно, почему тебя это так удивляет? — и Владимир безошибочно чувствует через ставшую непозволительно сильной связь, что Сергей задает этот вопрос не ради приятного ответа, а действительно искренне не понимая удивления своего дива. — Ты очень дорог мне, — Сергей смотрит немного печально, но все равно улыбается. — Мне бы очень хотелось, чтобы наша связь была навсегда. Сергей не говорит "люблю", потому что это слишком абстрактно для дива. Владимир не говорит "люблю", потому что это было бы безвкусной имитацией человеческого. Но прижимает Сергея к себе крепче и доверчиво закрывает глаза, впервые за сотни лет позволяя себе по-настоящему расслабиться рядом с кем-то. Владимир готов был признать, что их связь совершенно уникальна, но никто его об этом не спрашивает, и потому он так и не формулирует вслух этого ответа.

***

А потом появляется новая надпись.

дрожжи

сливочное масло

корица

яблоки

Владимир недоуменно созерцает свою ладонь несколько минут, а после возвращается к делам, точно решив, что его уже совсем не волнует, что происходит в жизни у того незнакомого колдуна. Это люди гоняются, как безумные, за своими родственными душами. В сердце Владимира и так было отчаянно мало места для чувств. Быть может, этого места не было предусмотрено вовсе, но, так или иначе, привязанность сразу к двум колдунам никак не могла там поместиться. Выбрать привязанность к Сергею, а не к неизвестному колдуну, кажется простым и правильным. — Останови машину у магазина, пожалуйста, — просит Сергей, не спрашивая у Владимира о причинах его задумчивости. Тот часто бывал таким, а после сам делился итогами своих непростых рассуждений. Мончинский никогда его не торопил. — Мама просила заехать и купить ингредиенты, если мы завтра хотим пирог. А мы ведь хотим, правда? — Да, — кивает Владимир. Каким непривычным ни казался бы ему до сих пор факт того, что Сергея его пожелания в принципе интересовали, отказываться от пирога кажется очевидным безумием. Он все еще остается большей частью разума в своих мыслях, когда спрашивает, не успев даже задуматься о таинственной природе этого совпадения. — А с чем будет пирог? — С яблоками и корицей, — отвечает Сергей, искренне радуясь, что за его вопросом наконец-то не последовало привычной лекции о том, что дива не положено сажать за общий стол и уж тем более спрашивать о его желаниях. — Я даже записал, чтобы точно не забыть. И Сергей показывает Владимиру левую руку, на ладони которой красуется та самая надпись. На секунду зрачки Владимира становятся опасно узкими от переполняющих его эмоций, и он думает, что у высших сил, что бы они из себя не представляли, определенно очень больное чувство юмора. Сергей явно чувствует эту непривычно сумбурную эмоцию через связь и теперь смотрит на него выжидающе. — Что случилось, Владимир? Ты хочешь другую начинку? Уверен, что мама сделает и для тебя, если тебе настолько не нравятся яблоки. Владимир качает головой и останавливает машину у магазина, как хозяин и просил. — Нет, хозяин. Мне нравятся яблоки. Как и яблочные пироги. Владимир улыбается уголками губ. Правила мироздания не меняются, просто из каждого по-настоящему могущественного правила существуют исключения. У дивов все еще нет души, но Владимир, кажется, свою нашел. Нашел и точно не отпустит.