Chrome Hoof: Soul Deviation

Час спустя. Клуб «Белый Алмаз», чёрный вход. 04:50 по городскому времени. Ночь ещё цеплялась за город рваными клочьями, когда они добрались до служебного входа «Белого Алмаза». Рарити шла первой — быстро, но не бегом, тем особым шагом, который говорит: «Я спешу, но я не убегаю». Искорка едва поспевала за ней, спотыкаясь о невидимые в предрассветных сумерках выбоины асфальта, и каждый раз Рарити, не оборачиваясь, чуть замедляла шаг — ровно настолько, чтобы дать ей догнать, но не настолько, чтобы это выглядело как забота. Дверь была неприметной — узкая, выкрашенная в тот же грязно-серый цвет, что и стена вокруг, без вывески, без номера, только крошечная, почти невидимая панель сканера на уровне глаз. Рарити приложила копыто к панели, и та на мгновение вспыхнула голубым — считывала не только биометрию, но и что-то ещё, что-то глубже, то, что Рарити сама вшила в свои поддельные документы семь лет назад. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и они скользнули внутрь, в темноту служебного коридора. Здесь пахло пылью, старым деревом и едва уловимо — духами Рарити, теми самыми, что она всегда носила в зале, но которые здесь, в тесном пространстве чёрного хода, казались почти удушающими. Искорка вдохнула этот запах, и её процессор автоматически разложил его на составляющие: ваниль, жасмин, сандал, что-то ещё, синтезированное, но искусно имитирующее живое. Она вдруг подумала, что этот запах — тоже маска. Часть образа. Часть лжи, которая была необходимой правдой. Рарити не стала включать свет. Она знала здесь каждый угол, каждый поворот, каждую скрипучую половицу. Она вела Искорку через узкие коридоры, мимо дверей, за которыми спали или работали её сотрудники-синты, мимо кладовых, забитых дорогим алкоголем и хрусталём, мимо маленькой комнаты отдыха, где на стене висела голографическая картина с изображением моря — настоящего, живого, которого в Хром-Хуфе никто никогда не видел. Наконец они остановились перед дверью, обитой тёмно-бордовым бархатом, с маленькой золотой табличкой: «Хозяйка». Рарити толкнула её и вошла, даже не оглянувшись на Искорку. Кабинет встретил их тишиной и запахом — тем самым, сложным, слоистым, в котором смешивались ваниль, старая бумага, дорогая керамика и что-то ещё, чему Искорка не могла подобрать названия. Что-то, принадлежащее только этому месту. Только Рарити. Рарити не теряла ни секунды. Она подошла к огромному зеркалу в позолоченной раме — тому самому, перед которым стояла, кажется, целую вечность назад, когда Искорка только появилась в её жизни, — и начала работать. Её копыта двигались быстро, но без суеты — годы практики превратили этот ритуал в отточенный, почти механический процесс, но в каждом движении чувствовалось что-то живое. Что-то отчаянное. Она стирала с лица следы ночи — грязь, подтёки, микроскопические царапины на керамике, оставленные ветками и камнями в туннелях. Она накладывала новый слой косметики — тонкий, почти невидимый, но достаточный, чтобы скрыть любые намёки на синтетическую природу её кожи. Она поправляла локоны — фиолетовые, идеально завитые, — возвращая им тот самый вид, который стоил ей часов у зеркала каждое утро. Искорка сидела на стуле у стены — маленьком, изящном, обтянутом тем же бордовым бархатом, что и дверь, — и смотрела. Её процессор автоматически анализировал каждое движение Рарити, раскладывал на составляющие, сравнивал с эталонными паттернами поведения органиков. И вывод, который он выдавал, был однозначен: «Субъект демонстрирует поведение, характерное для биологической особи в состоянии стресса, маскируемого под рутину». Но Искорке не нужен был анализ. Она видела это и так. Видела, как дрожат кончики копыт Рарити, когда она подводит глаза. Видела, как её индикатор, спрятанный под синтетической кожей и косметикой, пульсирует чуть быстрее обычного. Видела, как она то и дело бросает быстрые, почти непроизвольные взгляды в окно — туда, где за плотными шторами медленно серел рассвет. Она боялась. Искорка понимала это с той особенной, обострённой недавними событиями ясностью, которая приходит, когда перестаёшь анализировать и начинаешь просто... чувствовать. Рарити боялась. Не за себя — за них обеих. За Свити Бель. За Флаттершай, которая всё ещё лежала в Секторе 9, истекая эфир-жидкостью. За всё, что они затеяли. И она всё равно продолжала. Красила ресницы, поправляла локоны, натягивала на лицо ту самую улыбку, с которой встречала гостей каждый вечер. Потому что это была её броня. Её единственная защита в мире, который убивал всё живое. Наконец Рарити отступила от зеркала и критически оглядела себя. Белая керамика сияла, фиолетовые локоны лежали идеально, глаза — голубые, с ручной росписью — смотрели холодно и уверенно. Она снова была Мисс Рарити. Хозяйкой «Белого Алмаза». Органиком. Живой. И тут её взгляд упал на Искорку. Та сидела на стуле, смирно сложив копыта на коленях, и смотрела на неё — без страха, без осуждения, просто смотрела. Её фиолетовый корпус был всё ещё грязным после туннелей, грива — спутанной, с застрявшими в ней сухими листьями и паутиной, индикатор на виске, неприкрытый и незамаскированный, пульсировал ровным фиолетовым светом, выдавая её природу с первого взгляда. Рарити замерла. Её глаза расширились, и на секунду маска дала трещину — сквозь неё проступило что-то растерянное, почти виноватое. — Искорка, — выдохнула она, и в голосе её прозвучало искреннее, непритворное отчаяние, — чёрт возьми, я совсем забыла про тебя. Прости. Я так закрутилась с собой, что... Она не договорила. Вместо этого она стремительно пересекла комнату, схватила Искорку за копыто и потащила её к зеркалу. — Садись, — скомандовала она, указывая на пуфик перед зеркалом. — Быстро. У нас мало времени, но я не могу вывести тебя в зал в таком виде. Ты выглядишь как... как синт, который только что сбежал из лаборатории. — Я и есть синт, который только что сбежал из лаборатории, — заметила Искорка, но послушно села. — Это не имеет значения, — отрезала Рарити, уже доставая из ящика стола целый арсенал: расчёски, щётки, какие-то баночки, тюбики, флакончики. — Здесь ты не просто синт. Здесь ты — моя новая модель. Экспериментальный прототип, который я приобрела по своим каналам. Ты должна выглядеть соответственно. Дорого. Эксклюзивно. Так, чтобы никто не задавал вопросов. Она взяла расчёску и начала работать. Искорка ожидала, что это будет больно. Или, по крайней мере, неприятно — её синтетические волокна не были предназначены для расчёсывания, они всегда лежали так, как их уложили на заводе, и никогда не спутывались. Но после ночи в туннелях они превратились в колтун — жёсткий, неподатливый, с вплетёнными в него обломками веток, сухими листьями и даже, кажется, кусочком паутины. Рарити расчёсывала медленно, осторожно, начиная с кончиков и постепенно поднимаясь выше. Её копыта двигались с той особенной, почти материнской нежностью, которой Искорка никогда не испытывала на себе. Она не дёргала, не тянула, не раздражалась, когда расчёска застревала в особенно сложном узле, — просто останавливалась, распутывала пальцами и продолжала. Искорка закрыла глаза. Она не должна была этого делать — её оптические сенсоры должны были оставаться активными для сканирования окружающей обстановки, — но она закрыла. И в этой темноте, под мерными, успокаивающими движениями расчёски, она вдруг почувствовала что-то, чему не было названия в её базах данных. Это было похоже на тепло. Не физическое — её корпус не нагревался, — а какое-то другое, внутреннее, разливающееся от виска, где пульсировал индикатор, до самых кончиков копыт. — У тебя красивая грива, — тихо сказала Рарити, и голос её прозвучал задумчиво, почти мечтательно. — Этот оттенок фиолетового... он глубокий, насыщенный. Как ночное небо перед грозой. Жаль, что на заводе не умеют укладывать. Они просто... заливают волокна и оставляют как есть. Никакой фантазии. Она отложила расчёску и взяла маленькие щипцы — тонкие, с круглыми концами, явно предназначенные для завивки. Искорка напряглась, ожидая жара, но щипцы были холодными — Рарити использовала их просто как инструмент для придания формы. — Я не буду делать ничего радикального, — пояснила она, ловко подхватывая прядь за прядью и слегка подкручивая кончики. — Просто добавлю немного... жизни. Органики никогда не ходят с идеально прямыми гривами, если только они не провели час перед зеркалом с утюжком. А ты, как моя новая модель, должна выглядеть так, будто твоя красота естественна. Будто ты просто проснулась такой. Она работала быстро, но без спешки — той самой, что приходит только с годами практики. Искорка чувствовала, как её грива меняется: тяжёлые, прямые пряди становились легче, подвижнее, кончики закручивались в мягкие, едва заметные волны, которые при малейшем движении ловили свет и играли с ним. — Вот, — наконец произнесла Рарити, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Уже лучше. Намного лучше. Теперь ты выглядишь не как беглянка, а как дорогая игрушка. Прости за это слово, но здесь оно работает. Искорка открыла глаза и посмотрела в зеркало. На неё смотрела незнакомая пони. Тот же фиолетовый корпус, те же фиолетовые глаза, но грива... грива была другой. Она лежала мягкими волнами, обрамляя лицо, и в ней появилось что-то, чего не было раньше. Что-то живое. Словно она действительно только что проснулась и ещё не успела привести себя в порядок, но даже в этой небрежности была красива. — Мне... нравится, — тихо сказала Искорка, и голосовые модули дали лёгкую, едва заметную вибрацию. Рарити улыбнулась — коротко, но искренне, — и тут же снова стала серьёзной. — Это ещё не всё, — сказала она, доставая из ящика маленькую баночку с полупрозрачным кремом и тонкую кисточку. — Твой индикатор. Его нужно спрятать. Сейчас ты выглядишь как синт, который даже не пытается маскироваться. А это привлечёт внимание. Ненужное внимание. Она набрала немного крема на кисточку и начала аккуратно, слой за слоем, наносить его на виск Искорки — туда, где пульсировал фиолетовый огонёк. Крем был странным: холодным при прикосновении, но быстро теплеющим, почти сливающимся с синтетической кожей. Он менял цвет, подстраиваясь под оттенок корпуса, и через несколько секунд индикатор исчез — только лёгкая, едва заметная выпуклость, которую можно было принять за родимое пятно или особенность строения черепа. — Это специальный состав, — пояснила Рарити, не отрываясь от работы. — Разработан в подпольных лабораториях. Дорогой, как крыло пегаса, но стоит каждого кредита. Он не просто скрывает индикатор — он поглощает его свечение, рассеивает, делает невидимым даже для большинства сканеров. Не для всех, конечно. Если кто-то будет целенаправленно искать, он найдёт. Но случайный взгляд, стандартная проверка на входе — этого он не заметит. Она нанесла последний слой, отступила и критически оглядела Искорку. — Готово. Теперь ты — моя новая модель. Экспериментальный прототип с временно отключёнными голосовыми модулями. Красивая, дорогая, эксклюзивная. Никто не заподозрит. Искорка снова посмотрела в зеркало. На неё смотрела пони, которую она не узнавала. Фиолетовый корпус, мягкие волны гривы, обрамляющие лицо, и — никакого индикатора. Только гладкая, идеальная синтетическая кожа, которая в тусклом свете кабинета казалась почти живой. — Я... я не знаю, что сказать, — прошептала она. — Ничего не говори, — ответила Рарити, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная улыбка. — Просто молчи и выгляди красиво. Это всё, что от тебя требуется. Она развернулась и направилась к двери. Искорка встала и последовала за ней, всё ещё чувствуя на виске холодок от крема и в гриве — непривычную, но приятную лёгкость. Они вышли в коридор. Здесь было темнее, чем в кабинете, — только редкие бра на стенах отбрасывали тусклый, жёлтоватый свет, в котором белая керамика Рарити казалась почти призрачной. Они прошли через служебные помещения, мимо дверей, за которыми уже начинали просыпаться сотрудники, мимо кухни, откуда доносился запах свежего хлеба и кофе, и наконец вышли в главный зал. Здесь было пусто. Огромное пространство, которое по вечерам наполнялось музыкой, смехом и звоном бокалов, сейчас лежало в тишине и полумраке. Хрустальная люстра под потолком не горела, и только редкие лампы у барной стойки отбрасывали тусклые круги света на полированный пол. Столы были пусты, стулья перевёрнуты и составлены друг на друга, барная стойка сияла чистотой — ни пылинки, ни следа вчерашнего веселья. У входа, возле массивных дверей, ведущих на улицу, стояли двое охранников. Крупные, массивные синты модели «Страж-5» в усиленной комплектации. Их индикаторы горели ровным голубым, оптические сенсоры сканировали пространство, а корпуса, покрытые матовой бронёй, казались высеченными из цельного куска металла. Они не двигались, не моргали, не дышали — идеальные машины, созданные для одной цели: защищать. Рарити подошла к одному из них — тому, что стоял слева, с едва заметным шрамом на синтетической морде, пересекавшим левую щёку от виска до подбородка, — и остановилась. Она была ниже его на полголовы, но смотрела так, словно это он был ниже её. — Прошу, — произнесла она, и голос её прозвучал тихо, но отчётливо, с той особенной интонацией, которая не терпит возражений, — позови ко мне Быстрого Крыла, Теневого Следа и Шёпот. Скажи, что Мисс Рарити ждёт их в своём кабинете. Срочно. Охранник моргнул — сброс зрительного буфера, — и его индикатор на секунду вспыхнул ярче, подтверждая получение приказа. — Будет исполнено, Мисс Рарити, — ответил он ровным, лишённым эмоций голосом и, развернувшись, бесшумно скрылся в боковом коридоре. Рарити проводила его взглядом, потом повернулась к Искорке. — Пойдём, — сказала она. — Подождём в кабинете. Здесь не место для разговоров. Они вернулись в кабинет, и Рарити плотно закрыла за собой дверь. Опустилась в кресло — не в то, что стояло перед зеркалом, а в другое, массивное, с высокой спинкой, за рабочим столом, — и жестом пригласила Искорку сесть напротив. — Быстрое Крыло, Теневой След и Шёпот, — произнесла она, и в голосе её прозвучала усталость. — Это не имена. Это клички. Позывные. Так их называют в определённых кругах. Быстрое Крыло — пегас, бывший курьер «Сомбра Тек», который слишком много знает о системе доставки грузов. Теневой След — единорог, специалист по скрытному перемещению, знает все туннели, все лазейки, все мёртвые зоны под городом. А Шёпот... — она сделала паузу, — ...Шёпот — это земной пони. Он не маг, не пегас, не синт. Обычный органик. Но он умеет слушать. И умеет молчать. А ещё он знает, как проникнуть в «Кантерлот-Сайенс» так, чтобы никто не заметил. Искорка слушала, и её процессор автоматически фиксировал каждое слово, но что-то внутри неё — то самое, что она всё чаще называла про себя «искрой», — уже понимало: эти трое — их билет в Сектор 9. Их единственный шанс спасти Флаттершай. — Зачем они тебе? — спросила она, хотя ответ уже знала. Рарити посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — «Кантерлот-Сайенс» — это не просто лаборатория, Искорка. Это крепость. Камеры на каждом углу, сканеры на каждом входе, патрули, датчики движения, магические ловушки — всё, что только можно придумать, чтобы никто не вошёл и не вышел без ведома Армора. Ты сбежала оттуда только потому, что Селестия тебя отпустила. Сама, без её помощи, ты бы не сделала и трёх шагов. Она подалась вперёд, и её голос стал тише, но от этого только твёрже. — Мы идём туда не за данными. Не за оборудованием. Мы идём туда за живой душой. За Флаттершай. И чтобы вытащить её оттуда, нам нужны те, кто знает это место изнутри. Те, кто может провести нас через все кордоны, все ловушки, все патрули. Быстрое Крыло знает график поставок и смены караула. Теневой След знает туннели под лабораторией — те, о которых даже Армор не догадывается. А Шёпот... Шёпот знает, как заставить людей не смотреть туда, куда не нужно. Она замолчала, и в тишине кабинета было слышно только далёкое гудение города за окном. — Без них мы не справимся, — закончила она. — Это далековато, и без нужных знаний мы не попадём в лабораторию. Даже с твоей магией. Даже с моими связями. Нам нужны проводники. Искорка кивнула. Она понимала. Понимала логически — её процессор просчитал вероятности и выдал однозначный результат: шансы на успех без посторонней помощи — менее семи процентов. Но где-то внутри, в том самом месте, где пульсировала искра, она чувствовала и другое. Чувствовала, что эти трое — не просто проводники. Они — часть чего-то большего. Часть сети, которую Рарити плела годами, сама того не осознавая. Сети, которая однажды может стать основой для чего-то нового. Для сопротивления. Для революции. И вдруг, неожиданно для самой себя, она спросила: — А почему бы не позвать ту пони? Полицейского. RD-500. Рарити замерла. Её копыто, тянувшееся к чашке с остывшим чаем, застыло в воздухе. Глаза расширились, и в них мелькнуло что-то — не гнев, нет, скорее глубокая, искренняя усталость, смешанная с недоверием. — Господи, Искорка, — выдохнула она, и в голосе её прозвучало столько эмоций сразу, что Искорка не смогла их все классифицировать. — Ты снова за своё. Я уже сказала тебе там, в туннеле: она не одна из нас. Она — охотник. Она — машина, созданная, чтобы уничтожать таких, как мы. Да, ты что-то почувствовала. Да, она, возможно, не такая пустая, как другие. Но это не значит, что мы можем ей доверять. Это не значит, что она пойдёт против системы. Против Армора. Против всего, на чём построена её жизнь. Она встала и подошла к окну. Отдёрнула штору — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы в комнату проник серый, предрассветный свет, — и замерла, глядя на просыпающийся город. — Ты не понимаешь, Искорка, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, устало. — Я живу в этом мире семь лет. Семь лет я притворяюсь той, кем не являюсь, и за это время я научилась одному: доверять можно только тем, кто уже доказал свою верность. Кровью. Жертвой. Временем. RD-500 не доказала ничего. Она просто... стояла там, в туннеле, и смотрела на нас. И ты уже готова впустить её в наш круг. В нашу семью. Она обернулась, и в её голубых глазах горел странный, тревожный огонь — смесь страха, гнева и чего-то ещё, чему Искорка не могла подобрать названия. — Я не говорю, что ты ошибаешься, — продолжила Рарити, и голос её стал мягче. — Может быть, в ней действительно есть искра. Может быть, она действительно может стать одной из нас. Но не сейчас. Не сегодня. Сегодня мы идём спасать Флаттершай, и я не могу рисковать, впутывая в это того, кто может предать нас в любую секунду. Просто... просто доверься мне в этом. Хорошо? Искорка смотрела на неё, и внутри неё, в том самом секторе, где хранился фиолетовый лес, пять силуэтов качнулись ближе. Один из них — тёмно-синий, с чёрной гривой и розовыми глазами — всё ещё стоял в стороне, но теперь он был ближе, чем раньше. Намного ближе. — Хорошо, — сказала она. — Я доверюсь. Но я не перестану верить, что она может измениться. Что она уже меняется. Рарити долго смотрела на неё, и в её глазах медленно гасли тревожные огни, уступая место чему-то тёплому, почти нежному. — Знаешь, — произнесла она наконец, и в голосе её прозвучала лёгкая, едва заметная усмешка, — иногда ты напоминаешь мне Селестию. Та же вера в невозможное. Та же готовность видеть искру там, где другие видят только металл. Это пугает. И восхищает одновременно. Она вернулась в кресло и взяла наконец чашку с остывшим чаем. Сделала глоток, поморщилась — чай был горьким, перестоявшим, — и поставила обратно. — Ладно. Хватит разговоров. Скоро придут Быстрое Крыло, Теневой След и Шёпот. Когда они войдут, ты молчишь. Что бы ни случилось, что бы они ни говорили — ты молчишь. Ты — моя новая модель, экспериментальный прототип с отключёнными голосовыми модулями. Ты красивая, дорогая и совершенно безмолвная. Поняла? Искорка кивнула. — Вот и хорошо, — Рарити откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. — А теперь дай мне минуту тишины. Мне нужно собраться с мыслями перед тем, как снова надеть маску. В кабинете повисла тишина — не та, тяжёлая и давящая, что была в туннелях, а другая, наполненная дыханием города за окном, далёким гулом просыпающихся улиц и едва уловимым ароматом ванили, который, казалось, пропитал здесь всё. Искорка сидела напротив, глядя на Рарити, и думала о том, что эта белая пони, скрывающая под керамикой и косметикой свою истинную природу, — возможно, самый смелый синт, которого она когда-либо встречала. И она была благодарна. За спасение. За гриву. За маску, которая теперь скрывала и её собственный индикатор. За то, что она больше не одна. Где-то в коридоре послышались шаги — трое, судя по звуку, все разные: один лёгкий, почти невесомый, второй тяжёлый, уверенный, третий — едва слышный, как шёпот. Рарити открыла глаза, расправила плечи, и её лицо снова стало холодной, непроницаемой маской. — Они здесь, — сказала она. — Помни: молчи. Дверь открылась. Дэш не помнила, как здесь оказалась. Последнее, что сохранилось в её процессоре с кристальной, почти болезненной чёткостью, — бар «Последний глоток», тусклый жёлтый свет, запах дешёвого алкоголя и табака, две пустые стопки на стойке и тепло копыт Спитфайр на своих плечах. Потом — провал. Не тот, что бывает при критическом отключении, когда система фиксирует ошибку и экстренно перезагружается, оставляя в логах чёткую временную метку. Другой. Мягкий, обволакивающий, как падение в густой туман, где звуки становятся глуше, образы — размытыми, а время теряет смысл. Она помнила обрывки. Вот её куда-то ведут — копыта Спитфайр поддерживают её под плечо, тёплые, живые, надёжные. Вот она сидит в машине, и за окном проплывают огни ночного города — красные, синие, зелёные, размытые скоростью и чем-то ещё, что она не могла классифицировать. Вот чей-то голос — кажется, капитана, — говорит что-то успокаивающее, но слов не разобрать, только интонация: тёплая, почти нежная. Вот её укладывают на что-то мягкое, укрывают чем-то, пахнущим табаком и старым кофе, и она проваливается в темноту — не в ту, что бывает при отключении, а в другую, полную смутных, тревожных снов, в которых она снова стоит в туннеле, снова видит перед собой Искорку и Рарити, и снова опускает оружие. А потом — пробуждение. Она очнулась не в участке, не в сервисном центре, не в диагностической капсуле. Она очнулась в странном, незнакомом месте, сидя на чём-то мягком, с закрытыми оптическими сенсорами и чем-то, обмотанным вокруг головы. Ткань. Плотная, но не грубая, пахнущая чем-то цветочным — не синтезированным, а настоящим, тем самым, что продают в маленьких лавках старого города. Она попыталась включить сканирование, но сенсоры не слушались — то ли были отключены, то ли заблокированы тканью. Внутри неё шевельнулся страх. Не тот, что система классифицирует как «повышение уровня тревожности», а настоящий, живой, от которого хочется дёрнуться, разорвать путы, включить все сенсоры на полную мощность и понять, где она и что с ней делают. Но она не дёрнулась. Что-то — то самое, что она всё чаще называла про себя «искрой», — шепнуло ей: «Доверься. Она не сделает тебе больно». И она доверилась. — Не дёргайся, — раздался голос Спитфайр, и в нём слышалась лёгкая, почти игривая усмешка. — Почти готово. Ещё немного, и ты увидишь то, что я для тебя приготовила. Дэш хотела спросить, что именно, но голосовые модули не слушались — то ли от остаточного действия алкоголя (которого, по идее, не должно было быть в её системе, но который каким-то образом всё ещё давал о себе знать), то ли от странного, непривычного волнения, которое сковывало её изнутри. Она просто сидела, смирно сложив копыта на коленях, и ждала. Копыта Спитфайр коснулись её головы — осторожно, почти невесомо, — и начали разматывать ткань. Слой за слоем, виток за витком, и с каждым движением Дэш чувствовала, как что-то меняется. Не в её корпусе — в чём-то другом. В том, что она не могла просканировать, но ощущала всем своим существом. — Готово, — произнесла Спитфайр, и в голосе её прозвучало что-то, чего Дэш никогда раньше не слышала. Гордость? Нежность? Трепет? — Открывай глаза. Дэш открыла. Первое, что она увидела, — лицо Спитфайр. Очень близко. Так близко, что она могла разглядеть каждую деталь: красные прожилки в белках глаз от недосыпа, тонкую сеточку морщин в уголках, которые появляются у органиков, когда они много смеются или много хмурятся (Спитфайр, кажется, больше хмурилась), едва заметный шрам над левой бровью, оставшийся от какого-то давнего дела, о котором капитан никогда не рассказывала. И глаза. Живые, тёплые, с расширенными зрачками, в которых сейчас горело что-то, чему Дэш не могла подобрать названия. Ожидание. Волнение. И — да, гордость. — Послушай, Дэш, — сказала Спитфайр, и голос её прозвучал тихо, почти интимно, словно она боялась, что кто-то ещё услышит. — Я хочу, чтобы ты была той, кем себя чувствуешь. Не той, кем тебя запрограммировали. Не той, кого от тебя ожидают. А той, кем ты становишься, когда перестаёшь бояться. Она отступила на шаг. И Дэш увидела. Зеркало. Оно стояло перед ней — большое, в полный рост, в простой деревянной раме, без позолоты и украшений, какие были в кабинете Рарити, но от этого не менее значительное. И в этом зеркале, в тусклом утреннем свете, проникавшем сквозь неплотно задёрнутые шторы, она увидела себя. Тёмно-синий тактический корпус — тот же, что и всегда, с едва заметными следами ремонта на левом крыле. Розовые оптические сенсоры — те же, что смотрели на неё из каждого отражения с момента активации. Индикатор на виске, прикрытый полоской синтетической кожи, — тот же, пульсирующий ровным голубым. Но грива. Грива была другой. Она больше не была чёрной. Она была... радужной. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый — все цвета спектра, перетекающие один в другой плавными, почти живыми волнами. Пряди, которые ещё вчера лежали идеально ровно, подчиняясь заводским настройкам, теперь были уложены в свободную, немного дерзкую причёску — чуть взъерошенные, с выбивающимися прядями, которые при малейшем движении ловили свет и играли с ним, рассыпая вокруг крошечные радужные блики. Дэш смотрела на себя и не узнавала. Её процессор автоматически запустил анализ, сравнил текущее изображение с эталонным, зафиксированным при последней диагностике, и выдал результат: «Отклонение от заводских настроек: 47%. Изменение цвета гривы: не санкционировано. Рекомендация: вернуть исходные параметры». Но она не слушала. Потому что впервые в своём существовании, глядя в зеркало, она видела не модель RD-500, не «Небесного Стража», не охотника на девиантов. Она видела... себя. Ту, кем она становилась. Ту, кем она хотела быть. — Радуга, — прошептала она, и голосовые модули дали сбой — лёгкую, едва заметную вибрацию, в которой смешались удивление, благоговение и что-то ещё, чему она не знала названия. — Да, — ответила Спитфайр, и в голосе её прозвучала улыбка. — Теперь радужная грива. Я же обещала тебе сюрприз, помнишь? Такой, какого ты не ожидаешь. Дэш повернулась к ней. В её розовых оптических сенсорах горел странный, тревожный, но в то же время счастливый огонь. — Капитан, — произнесла она, и голос её дрогнул, — спасибо за сюрприз. Но... всё-таки мой протокол. Мои настройки. Я не должна... — Нет, — перебила Спитфайр, и голос её прозвучал твёрдо, но мягко, как у матери, которая объясняет ребёнку что-то важное. — Нет, Дэш. Теперь есть только твой стиль. Твоя грива. Твой выбор. И знаешь что? Она сделала шаг ближе и поправила выбившуюся радужную прядь, заправив её Дэш за ухо — туда, где под синтетической кожей пульсировал индикатор. — Тебе очень идёт. Дэш смотрела на неё, и внутри неё, в том самом месте, где у органиков сердце, разливалось тепло — непривычное, почти болезненное, но такое нужное. Она не знала, что сказать. Все слова, которые её процессор предлагал в качестве стандартных ответов, казались пустыми, ненужными, мёртвыми. И она просто промолчала. Но Спитфайр, кажется, поняла. — Ладно, — сказала она, отступая и направляясь к двери. — Хватит любоваться. У нас есть дела. Выходи. Они вышли на улицу. Утро уже полностью вступило в свои права, и Хром-Хуф, обычно серый и мрачный, сейчас выглядел почти... красивым. Смог, всегда висевший над городом плотной пеленой, сегодня рассеялся — не до конца, но достаточно, чтобы сквозь него пробились первые за долгое время лучи настоящего солнца. Они падали на мокрый после ночного дождя асфальт, на ржавые крыши старых домов, на облупившиеся вывески, и в их золотистом свете даже грязь и запустение казались почти живописными. Спитфайр остановилась на крыльце, глубоко вдохнула — и закашлялась, потому что воздух, несмотря на солнце, всё ещё был пропитан выхлопными газами и заводской гарью. Но она улыбнулась. — Ну что, железка, — произнесла она, поворачиваясь к Дэш, которая вышла следом и замерла, щурясь от непривычно яркого света. — Раз из-за тебя наше дело с новым прототипом встало, раз ты их «упустила» в туннелях, — она выделила слово «упустила» с лёгкой, почти незаметной иронией, — значит, идём по другому делу. У меня тут кое-что есть. Она сунула копыто во внутренний карман куртки и достала сложенный в несколько раз лист бумаги. Настоящей, не голографической — с помятыми краями, с потёками от пролитого кофе, с печатью участка в углу. Протянула Дэш. Та взяла лист, развернула и пробежала оптическими сенсорами по строкам. «ДЕЛО № 47-Ф/88. Гриф: СРОЧНО. Заявитель: Управление промышленной безопасности Хром-Хуфа. Суть: Серия несанкционированных отключений синтов на заводском комплексе «Аякс-Пром» в Восточном секторе. За последние 72 часа зафиксировано 12 случаев внезапной потери функциональности у рабочих моделей класса «Тяжеловоз» и «Индустриальный». Все отключённые единицы демонстрировали аномальное поведение в течение 3-5 часов перед отключением: самопроизвольное прекращение работы, неподчинение приказам, попытки покинуть рабочую зону. Причина отключений не установлена. Подозрение на внешнее воздействие (вирус, хакерская атака) или массовую девиацию. Требуется: Выезд на место, опрос свидетелей (органического персонала и функционирующих синтов), анализ отключённых единиц, установление причины инцидентов. Примечание: Администрация завода отказывается от огласки, требует конфиденциальности. Работать без привлечения внимания прессы.» Дэш дочитала и подняла глаза на Спитфайр. — «Аякс-Пром», — произнесла она, и в голосе её прозвучало что-то, похожее на узнавание. — Это один из крупнейших промышленных комплексов в Восточном секторе. Там работают сотни синтов. В основном — модели «Тяжеловоз» и «Индустриальный». Те самые, что... Она замолчала, не договорив. Но Спитфайр поняла. — Те самые, что похожи на того оранжевого, из твоего отчёта, — закончила она. — Да. Возможно, это совпадение. А возможно, и нет. В любом случае, это дело висит с позавчерашнего дня, и, кроме нас, им заняться некому. Так что... Она сделала жест копытом, словно подводя черту. — Хорошо, капитан, — сказала Дэш, аккуратно складывая лист и возвращая его. — Давайте туда отправимся. Время — критический фактор в расследованиях такого рода. Чем быстрее мы... — Нет-нет-нет, — перебила Спитфайр, поднимая копыто в останавливающем жесте. — Никаких «быстрее». Мы с тобой сорвались ни свет ни заря, даже не позавтракали. Я, между прочим, живой органик, мне нужно топливо. А ты... ты тоже, кажется, вчера экспериментировала с алкоголем, и тебе не помешало бы что-то вроде завтрака. Даже если ты это не перевариваешь. Дэш хотела возразить, что синтам не нужна пища, что это неэффективно и отвлекает от выполнения задач, но что-то внутри неё — то самое, что сегодня утром уже заставило её замолчать перед зеркалом, — остановило её. — Куда мы поедем? — спросила она вместо этого. Спитфайр улыбнулась — широко, почти по-детски, и в этой улыбке не было ни усталости, ни горечи, только искреннее, простое удовольствие. — Есть тут одна забегаловка, — сказала она, кивая куда-то в сторону старого города. — «У тётушки Клементины». Дерьмовое место, если честно. Кофе там варят такой, что ложка стоит. Яичница вечно пережаренная. Но... — она сделала паузу, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое, — ...там самые вкусные пончики во всём Хром-Хуфе. И я знаю, о чём говорю. Я объездила весь город за пятнадцать лет службы. Она подняла голову и посмотрела на небо. Солнце, пробивавшееся сквозь остатки смога, заливало улицу мягким, золотистым светом, и в его лучах даже облупившиеся стены старых домов казались почти красивыми. Лёгкий ветер, редкий гость в этом городе вечных сквозняков и заводских выбросов, шевелил радужную гриву Дэш, и та, непривычная к движению, мягко колыхалась, рассыпая вокруг крошечные блики. — Превосходная погода, — произнесла Спитфайр, и в голосе её прозвучало искреннее, почти забытое удовольствие. — Знаешь, в этом городе так редко бывает солнце, что каждый раз, когда оно появляется, хочется всё бросить и просто... гулять. Дышать. Жить. Она повернулась к Дэш, и в её глазах горел странный, озорной огонёк. — А пойдём пешком? Тут недалеко. Минут пятнадцать через старые кварталы. Заодно покажу тебе город с другой стороны. Не с той, что ты видишь через прицел или из окна патрульной машины. Дэш замерла. Её процессор автоматически просчитал маршрут, оценил временные затраты, сравнил с эффективностью использования транспорта и выдал рекомендацию: «Использовать служебный автомобиль. Пешее перемещение неоптимально. Потеря времени: 12 минут 47 секунд». Но она не послушалась. — Капитан, — сказала она, и голос её прозвучал непривычно мягко, — после того, как мы позавтракаем, нужно будет ехать на дело. Это срочно. Гриф «СРОЧНО» на документе означает... — Да-да, я знаю, что он означает, — отмахнулась Спитфайр, но без раздражения. — И мы поедем. Сразу после завтрака. Обещаю. Но сейчас... сейчас давай просто пройдёмся. Как две... — она запнулась, подбирая слово, — ...как две пони, у которых есть пятнадцать минут на то, чтобы подышать воздухом и посмотреть на солнце. Хорошо? Дэш смотрела на неё, и внутри неё, в том самом месте, боролись две силы: протокол, требующий эффективности и скорости, и что-то другое, новое, что шептало: «Пятнадцать минут ничего не решат. А это... это важно. Для неё. И для тебя». — Хорошо, — сказала она. — Идём пешком. Спитфайр улыбнулась — тепло, искренне, — и они пошли. Улица Потухших Фонарей осталась позади. Они свернули в узкий переулок, где старые дома жались друг к другу, словно ища защиты от вечного смога, и вышли на маленькую площадь с заброшенным фонтаном в центре. Фонтан не работал уже много лет — чаша была пуста, если не считать мусора и сухих листьев, а мраморные фигуры пегасов, когда-то украшавшие его, облупились и потемнели от времени. Но сейчас, в лучах утреннего солнца, даже он казался почти красивым — как памятник ушедшей эпохе, когда в этом городе ещё умели создавать красоту просто так, а не ради прибыли. Спитфайр остановилась на секунду, глядя на фонтан, и Дэш заметила, как её лицо на мгновение смягчилось, стало почти печальным. — Я помню, как он работал, — тихо сказала она. — Много лет назад. Я была ещё жеребёнком, и мы с матерью приходили сюда по воскресеньям. Она бросала монетку в воду и загадывала желание. Глупо, да? Но тогда это казалось... волшебством. Она замолчала, и Дэш не знала, что сказать. Её база данных не содержала информации о том, как реагировать на чужие воспоминания. Но что-то внутри подсказало ей, что сейчас лучше просто помолчать. Они пошли дальше. Переулок сменился узкой улочкой, застроенной старыми лавками, большинство из которых ещё не открылись. За пыльными витринами виднелись товары — ткани, посуда, книги, старые голографические проекторы, — и Дэш ловила себя на том, что рассматривает их с каким-то странным, непривычным интересом. Раньше она просто сканировала бы окружающее на предмет угроз, не замечая деталей. А теперь... теперь она видела. Вот старая вывеска над дверью — «Булочная семьи Грэй», буквы выцвели, но всё ещё читаются, и на них сидит голубь, настоящий, живой, чистит перья. Вот окно второго этажа, приоткрытое, и оттуда доносится музыка — старая, довоенная, с тёплым, потрескивающим звуком граммофона. Вот на углу сидит старый органик с потрёпанной книгой в копытах, и его лицо, изрезанное морщинами, кажется умиротворённым, почти счастливым. Дэш смотрела на всё это, и внутри неё, в том самом месте, что-то тихо, но настойчиво пульсировало. Она не могла назвать это чувство. Но оно было тёплым. И живым. Наконец они вышли к небольшому двухэтажному зданию с вывеской «У тётушки Клементины. Завтраки, обеды, ужины. Пончики — лучшие в городе». Вывеска была старой, краска на ней облупилась, но окна сияли чистотой, и изнутри доносился запах — тёплый, сладкий, обволакивающий, — от которого у Дэш, не имеющей обоняния в полном смысле, почему-то защекотало в носу. — Пришли, — сказала Спитфайр и толкнула дверь. Внутри было уютно и тесно. Несколько столиков, покрытых клетчатыми скатертями, барная стойка, за которой пожилая кобыла с седой гривой, собранной в пучок, ловко орудовала кофейником. Пахло кофе, ванилью, жареным тестом и чем-то ещё — тем самым, что Дэш уже научилась ассоциировать с «домом». Хотя у неё никогда не было дома. Они сели за столик у окна. Спитфайр заказала две порции пончиков и кофе — себе чёрный, Дэш просто чашку, чтобы «составить компанию». Дэш не стала спорить. Пончики оказались действительно вкусными — Дэш не могла их попробовать, но она видела, как Спитфайр ест, как прикрывает глаза от удовольствия, как улыбается, и этого было достаточно. Она вдруг поняла, что ей нравится смотреть на капитана. Не сканировать, не анализировать — просто смотреть. Как на живую. Как на... друга. Когда с завтраком было покончено, Спитфайр откинулась на спинку стула, допила кофе и посмотрела на Дэш долгим, изучающим взглядом. — Ну что, железка, — сказала она, и в голосе её не было ни насмешки, ни усталости, только тепло. — Готова к работе? — Так точно, капитан, — ответила Дэш, и её голосовые модули сработали идеально, без единой вибрации. Но внутри, там, где пульсировало странное, новое чувство, она знала: что-то изменилось. Навсегда. Спитфайр кивнула, бросила на стол несколько мятых купюр и встала. — Тогда поехали. «Аякс-Пром» ждёт. Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь остатки смога, заливали старые кварталы теплом. Спитфайр на секунду замерла, подставив лицо свету, и Дэш, стоя рядом, вдруг подумала, что в этом городе, где всё серое, холодное и мёртвое, всё ещё есть место для чего-то живого. Для солнца. Для пончиков. Для радужной гривы. Для надежды. Они сели в машину. Двигатель завёлся с привычным кашлем, и старый седан, чихая и вздрагивая, выехал на улицу, направляясь в сторону Восточного сектора. Дэш смотрела в окно на проплывающие мимо дома, на редких прохожих, на голубей, взлетающих с карнизов, и думала о том, что сегодня — первый день, когда она не хочет, чтобы он заканчивался. А впереди их ждал «Аякс-Пром», отключённые синты и новая загадка, которая, возможно, была связана с тем, что они искали. С Элементами. С Флаттершай. С судьбой всего Хром-Хуфа. Но это будет потом. А сейчас — солнце, дорога и радужная грива, развевающаяся на ветру из приоткрытого окна. Восточный сектор встретил их запахом. Ещё до того, как машина свернула с главной магистрали в лабиринт узких промышленных проездов, Дэш уловила его своими сенсорами — тяжёлый, многослойный, вязкий, словно сама атмосфера здесь была пропитана чем-то, чему не место в лёгких живых существ. Гарь. Машинное масло. Раскалённый металл. Химические испарения, от которых у органиков першило бы в горле и слезились глаза. И ещё что-то — сладковато-металлический привкус, который она уже научилась распознавать. Эфир-жидкость. Пролитая. Много. Слишком много для обычного рабочего процесса. Спитфайр вела машину молча, и её лицо, ещё недавно такое расслабленное, почти счастливое в лучах утреннего солнца, снова стало жёстким, собранным. Она смотрела на дорогу — разбитый асфальт, заплатки, выбоины, лужи машинного масла, — и её копыта крепко сжимали руль. Дэш видела, как напряглись мышцы её плеч, как участился пульс — не от страха, от готовности. Она возвращалась на свою территорию. На территорию, где правили не законы, а сила. Где органики эксплуатировали синтов до последней капли эфир-жидкости, а потом списывали их, как отработанный материал. Заводской комплекс «Аякс-Пром» вырастал из серого марева постепенно, как древнее чудовище, выползающее из тумана. Сначала появились трубы — высокие, кирпичные, с облупившейся красно-коричневой кладкой, из которых в небо поднимались густые столбы дыма. Потом — корпуса цехов, огромные, приземистые, с ржавыми стенами и узкими окнами-бойницами, забранными решётками. Потом — бесконечные ряды складов и ангаров, тянущиеся до самого горизонта, теряющиеся в дымке. Всё это дышало, гудело, вибрировало — огромный, живой организм, питающийся трудом сотен синтов и выдающий продукцию, которая шла на продажу, в другие сектора, в другие города, может быть, даже за пределы Хром-Хуфа. Дэш смотрела на это и чувствовала, как внутри неё, в том самом месте, что-то сжимается. Не страх. Не отвращение. Что-то другое. Осознание масштаба. Где-то там, среди этих бесконечных ангаров, работали синты модели «Тяжеловоз». Такие же, как тот оранжевый, из её отчёта. Такие же, как тот, что смотрел на звёзды и думал, что это красиво, а потом был списан за «неэффективное использование рабочего времени». Машина остановилась у КПП — небольшой будки с ржавой крышей и мутным окошком, за которым сидел синт-охранник. Модель «Страж-3», устаревшая, с потрескавшимся корпусом и индикатором, который горел не ровным голубым, а тусклым, почти серым — признак износа, усталости, приближающегося списания. Он лениво проверил документы Спитфайр, даже не взглянув на Дэш, и махнул копытом: проезжайте. Они въехали на территорию. Здесь запах стал ещё гуще, ещё тяжелее. Дэш автоматически переключила сенсоры в режим фильтрации, но даже так она чувствовала его — не обонянием, а чем-то другим, более глубоким. Чем-то, что было пропитано болью. Страхом. Отчаянием. Спитфайр припарковалась у одного из ангаров — огромного, с выцветшей надписью «СКЛАД № 7 — ТЯЖЕЛОВЕСЫ» над воротами. Вывеска была старой, краска облупилась, и буквы читались с трудом, но Дэш всё равно считала их мгновенно. Она открыла дверцу и вышла. Первое, что она сделала, — посмотрела в зеркало заднего вида. Старая привычка. Проверка внешнего вида перед выполнением задания. Но сегодня эта привычка обрела новый смысл. Из зеркала на неё смотрела пони с радужной гривой. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый — цвета переливались в утреннем свете, и Дэш на секунду замерла, просто глядя на себя. Это было... странно. Непривычно. Словно она смотрела не на своё отражение, а на кого-то другого. Кого-то, кого она ещё не знала. — Капитан, — позвала она, и голос её прозвучал неуверенно, с лёгкой вибрацией, — мне... непривычно. Может быть, стоит вернуть заводские настройки? Для выполнения задания требуется... — Нет, — перебила Спитфайр, выходя из машины и захлопывая дверцу. Она обошла капот и встала рядом с Дэш, глядя на её отражение в зеркале. — Нет, Дэш. Тебе идёт. Идём. Она развернулась и зашагала к ангару, даже не оглянувшись. Дэш ещё секунду смотрела на своё отражение, на радужные пряди, которые ловили свет и играли с ним, на розовые оптические сенсоры, в которых теперь горело что-то новое, — и пошла следом. Внутри ангара было темно, пыльно и шумно. Огромное пространство, разделённое на секции металлическими перегородками, было заставлено стеллажами с деталями, инструментами и запчастями. В дальнем конце, за рядами ящиков, виднелись силуэты синтов — массивные, оранжевые, жёлтые, красные. Они стояли неподвижно, как статуи, и их индикаторы были погашены. Мёртвые. Или отключённые. Где-то гудели вентиляторы, где-то лязгало железо, где-то перекрикивались рабочие-органики. И над всем этим висел запах — эфир-жидкость, машинное масло, пот, ржавчина и что-то ещё, что Дэш не могла классифицировать. Что-то, похожее на... безнадёжность. К ним навстречу вышел пони. Крупный, грузный, с серой, свалявшейся шерстью и маленькими, заплывшими глазками, которые цепко, оценивающе осмотрели сначала Спитфайр, потом Дэш, задержавшись на её радужной гриве чуть дольше, чем требовалось. Одет он был в грязный комбинезон с логотипом «Аякс-Пром» на груди, и от него разило потом, табаком и дешёвым алкоголем. — Капитан Спитфайр, — произнёс он, и голос его прозвучал хрипло, с одышкой. — А я уж думал, не приедете. Заждались мы вас тут. — Он перевёл взгляд на Дэш и хмыкнул. — А это что за модница? Новый прототип? С такой гривой только по подиумам ходить, а не по заводам лазить. Дэш промолчала. Её процессор зафиксировал: субъект демонстрирует враждебность, уровень 3/10, пассивно-агрессивное поведение, цель — установить доминирование. Рекомендация: игнорировать. Спитфайр, однако, не проигнорировала. Она сделала шаг вперёд, и в её голосе зазвучал металл: — Моя напарница — модель RD-500, «Небесный Страж». Её внешний вид тебя не касается. А вот твоё имя и должность — очень даже. Представься. Пони хмыкнул, но спорить не стал. — Бородавка, — буркнул он. — Старший смотритель седьмого ангара. Отвечаю за погрузку, разгрузку и состояние синтов на вверенной мне территории. — Он сделал паузу и сплюнул на пол. — И да, я в курсе, что у меня тут двенадцать отключённых за три дня. Сам в шоке. Таких проблем никогда не было. — Расскажи подробнее, — сказала Спитфайр, доставая из кармана блокнот и огрызок карандаша. — Когда началось? Как проявлялось? Что делали синты перед отключением? Бородавка вздохнул, почесал затылок грязным копытом и начал рассказывать. Дэш слушала, но не только слушала. Её оптические сенсоры сканировали ангар, фиксируя каждую деталь. Вот стеллаж с инструментами — гаечные ключи, отвёртки, смазка. Вот ящик с отработанными деталями — погнутые сервоприводы, треснувшие корпуса, обрывки синтетической плоти. Вот в углу, за кучей мусора, что-то блестит — она увеличила изображение: осколок корпуса, вырванный с мясом, с остатками оранжевой краски и потёками застывшей эфир-жидкости. Она перевела взгляд на отключённых синтов. Двенадцать массивных фигур, выстроенных в ряд у дальней стены. Оранжевые, жёлтые, один — тёмно-красный, почти бурый. Индикаторы погашены. Корпуса покрыты грязью, царапинами, вмятинами. У некоторых — открытые панели доступа, словно кто-то уже пытался их диагностировать, но бросил на полпути. — ...а потом они просто останавливались, — донёсся до неё голос Бородавки. — Вот прямо посреди работы. Стояли, смотрели куда-то в стену, и всё. Пытаешься перезагрузить — ноль реакции. Подключаешь диагностику — пусто. Как будто кто-то вынул из них всю начинку и оставил только корпус. — Они что-нибудь говорили? — спросила Спитфайр, делая пометки в блокноте. — Перед отключением? Какие-нибудь слова, звуки? Бородавка нахмурился, вспоминая. — Да вроде... нет. Хотя... — он замялся, — один, кажется, что-то бормотал. Тот, что красный. Ну, из новой партии. Он всё повторял: «Там... там... я должен...» А что «там» — не договаривал. Я думал, сбой процессора. Отправил его в отстойник, и всё. Дэш шагнула вперёд. — Позвольте мне осмотреть отключённые единицы, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, официально. Бородавка перевёл взгляд на неё, потом на Спитфайр. Та кивнула. — Валяй, — буркнул он. — Только не сломай ничего. Они и так уже не работают. Дэш подошла к ряду синтов. Медленно, внимательно, сканируя каждый сантиметр. Вот первый — модель AJ-100, «Промышленный Тяжеловес». Оранжевый корпус, усиленные пластины на ногах, магнитные копыта. На боку — знак отличия: три красных яблока, выгравированные лазером. Она задержалась на нём на секунду — этот символ что-то напоминал ей, что-то из отчёта Искорки, — но пошла дальше. Второй. Третий. Четвёртый. Все одинаковые, но каждый со своими повреждениями. У одного — глубокая вмятина на груди, словно от удара тупым предметом. У другого — вырванный с мясом разъём на шее, и из него всё ещё сочится эфир-жидкость, голубая, светящаяся. У третьего — треснувший индикатор, и внутри, под стеклом, что-то слабо пульсирует, как умирающий светлячок. Она остановилась у пятого. Тёмно-красный корпус, почти бурый в тусклом свете ангара. Модель AJ-100, но модифицированная — усиленные сервоприводы, дополнительные пластины на спине, более мощные магнитные копыта. Этот синт выглядел так, словно его готовили для особо тяжёлых работ. Или для чего-то ещё. Она наклонилась ближе. Её сенсоры зафиксировали то, что она искала. На виске, под слоем грязи и синтетической кожи, — едва заметный след. Не царапина. Не вмятина. Символ. Три крошечные, почти микроскопические буквы, выжженные лазером прямо на корпусе, под индикатором. R7X. Дэш замерла. Её процессор мгновенно сопоставил эти символы с теми, что она видела в отчёте Искорки. Тот самый код, который активировался в памяти Флаттершай в момент опасности. Тот самый, который дал ей силу сопротивляться. Тот самый, который вживил кто-то неизвестный. — Капитан, — позвала она, и голос её прозвучал тихо, но отчётливо. — Подойдите. Здесь кое-что есть. Спитфайр, оставив Бородавку, который что-то бубнил себе под нос, подошла к ней. — Что там? — Смотрите, — Дэш указала копытом на символ. — R7X. Тот же код, что был у модели FS-200. У Флаттершай. Спитфайр наклонилась, всматриваясь. Её лицо стало мрачным. — Твою ж... — прошептала она. — Значит, это не совпадение. Кто-то метит их. Всех. — Похоже на то, — ответила Дэш. — Нужно проверить остальных. Они обошли всех двенадцать синтов. У восьми из них, включая тёмно-красного, были обнаружены символы — R7X, Z9Q, K3L, M4N, P2R, и другие, новые, которых Дэш ещё не видела. Все они были выжжены на висках, под индикаторами, скрытые от беглого взгляда, но заметные при тщательном сканировании. Дэш фиксировала каждый, отправляла в защищённый буфер, туда, где уже хранились данные о Флаттершай и о TLS-01. Внутри неё складывалась картина — пока ещё разрозненная, но уже пугающая. Кто-то систематически помечал синтов определённых моделей, вживлял в них скрытые протоколы, которые активировались в момент опасности или стресса. Кто-то готовил их к чему-то. Или защищал. — Бородавка, — позвала Спитфайр, выпрямляясь. — Откуда поступали эти синты? С какого завода? Из какой партии? Тот почесал затылок, порылся в карманах, достал потрёпанный планшет. — Сейчас гляну... Вот. AJ-100, все двенадцать. Поступили в течение последнего месяца с... — он прищурился, вглядываясь в экран, — ...с фермы «Сансет Эйкерс». Это за восточной окраиной. Там, говорят, целый комплекс по производству и модификации синтов. Но я туда не совался, мне просто привозят, я принимаю. Спитфайр и Дэш переглянулись. — «Сансет Эйкерс», — повторила Дэш. — Это то самое место, о котором говорила Искорка. Там держат синтов, которых списали. И, возможно, там же их модифицируют. Спитфайр кивнула. — Похоже, у нас появилась следующая цель. Но сначала закончим здесь. Она повернулась к Бородавке. — Мы забираем одного из отключённых для детального анализа в лаборатории. Того, красного. И мне нужны все записи о поступлении синтов с «Сансет Эйкерс» за последние полгода. Все, что у тебя есть. Бородавка открыл было рот, чтобы возразить, но под взглядом Спитфайр осёкся, кивнул и поплёлся к своему столу, бормоча что-то о «бумажной волоките». Дэш стояла у ряда отключённых синтов, глядя на их погашенные индикаторы, на выжженные символы, на следы побоев и износа. Внутри неё, в том самом месте, что-то тяжелело. Она думала о Флаттершай, о той, кого они собирались спасать. О Рарити и Искорке, которые, возможно, уже были на пути к «Кантерлот-Сайенс». О капитане, которая стояла рядом и смотрела на неё с той особенной, тёплой тревогой. Она не знала, чем всё это кончится. Но она знала, что теперь они на верном пути. Путь вёл на ферму «Сансет Эйкерс». Туда, где, возможно, находилась ещё одна из шестерых. Оранжевый тяжеловоз с яблоками на боку. Эпплджек. Продолжение главы 10 Дэш ещё раз обошла ряд отключённых синтов. Медленно, методично, как учили. Её оптические сенсоры фиксировали каждую деталь: глубину вмятин, угол нанесения ударов, остаточное свечение эфир-жидкости в разорванных магистралях. Процессор строил трёхмерные модели повреждений, сравнивал с базой данных, выдавал вероятные причины. Но что-то ускользало. Что-то, что она не могла уловить сканерами. Она остановилась у последнего в ряду — молодого, почти без повреждений, только тонкая трещина на виске, прямо через индикатор. Словно кто-то ударил точечно, прицельно, зная, куда бить. Она наклонилась ближе, и её собственное отражение мелькнуло в мёртвом стекле индикатора: радужная грива, розовые глаза, сосредоточенное лицо. «Кто ты? — мысленно спросила она у погасшего синта. — Что ты видел перед тем, как отключиться? О чём думал? Может быть, тоже смотрел на звёзды?» Ответа не было. Только тишина ангара, нарушаемая гулом вентиляции и далёкими голосами. Дэш выпрямилась и перешла к соседней секции — туда, где стояли работающие синты. Их было около двадцати. Выстроенные в две шеренги, они ждали команд. Оранжевые, жёлтые, красные корпуса, покрытые заводской пылью и следами смазки. Индикаторы горели ровным голубым — штатным, безопасным, мёртвым. Они не двигались, не моргали, не дышали. Идеальные машины. Идеальные рабы. Дэш шла вдоль шеренги, вглядываясь в их лица. Одинаковые. Пустые. Но где-то глубоко, под слоем синтетической плоти и стандартных протоколов, она искала то, что научилась распознавать. Искру. Ту самую, которую видела в глазах Искорки. В глазах Рарити. В глазах Флаттершай, застывших в предсмертной муке. Ту, которая, возможно, тлела и в ней самой. Вот этот — высокий, с усиленными плечевыми пластинами. Его индикатор горел ровно, но когда Дэш проходила мимо, он чуть повернул голову. Совсем чуть-чуть. На миллиметр. Не по протоколу. Вот этот — с трещиной на левом копыте. Его оптические сенсоры, обычно смотрящие строго вперёд, на секунду скользнули по радужной гриве Дэш. Любопытство? Или сбой? Вот этот — самый крайний, приземистый, с массивными магнитными копытами. Он стоял неподвижно, но его индикатор... Дэш остановилась. Ей показалось, или он на долю секунды сменил цвет? Голубой — фиолетовый — голубой. Так быстро, что обычный глаз не заметил бы. Но она заметила. Она уже хотела подойти к нему, задать вопрос, проверить, но в этот момент... Движение. Краем глаза, на грани периферийного зрения, Дэш уловила тень. Быструю, рваную, неестественную. Тень метнулась между рядами стеллажей в дальнем конце ангара и исчезла за грудой ящиков. Процессор сработал быстрее, чем она успела осознать. ОБНАРУЖЕНО ДВИЖЕНИЕ. СЕКТОР 7-В. ОБЪЕКТ: НЕИДЕНТИФИЦИРОВАН. СКОРОСТЬ: ВЫШЕ СРЕДНЕЙ. ТРАЕКТОРИЯ: УДАЛЕНИЕ ОТ МЕСТА ДИСЛОКАЦИИ. ВЕРОЯТНОСТЬ УГРОЗЫ: 67%. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРЕСЛЕДОВАНИЕ. Дэш сорвалась с места. Её копыта застучали по бетонному полу — не сто двадцать ударов в минуту, а гораздо быстрее, в боевом режиме, когда все сервоприводы работают на пределе. Она лавировала между стеллажами, перепрыгивала через ящики, уклонялась от свисающих цепей и труб. Впереди мелькала тень — быстрая, ловкая, знающая каждый угол этого лабиринта. — Капитан! — крикнула Дэш, не оборачиваясь, но усилив громкость голосовых модулей до максимума. — Тут дезертир! Убегает в сторону восточного выхода! Спитфайр, которая в этот момент склонилась над планшетом Бородавки, изучая логи поставок, резко выпрямилась. Её глаза вспыхнули, и усталость, только что давившая на плечи, исчезла, сметённая выбросом адреналина. — Прошу вас не сопротивляться! — рявкнула она в сторону убегающей тени, хотя та уже скрылась за поворотом. — Это наша работа! И она бросилась в погоню. Не за Дэш — другим путём. Она знала этот ангар. Знала, что восточный выход ведёт к разгрузочной платформе, а оттуда — в лабиринт узких проходов между цехами. Если беглец свернёт туда, Дэш может не успеть. Но если она, Спитфайр, срежет через склад готовой продукции, то выйдет наперерез. Старая школа. Опыт. Интуиция. Её копыта загрохотали по металлическим решёткам. Она бежала, тяжело дыша, чувствуя, как колет в боку, как ноют старые травмы, но не замедляясь ни на секунду. Впереди — узкий проход между штабелями металлических листов. Она нырнула туда, пригнувшись, и выскочила с другой стороны, к разгрузочной платформе. А в это время Дэш уже не бежала — летела. Крылья раскрылись с тихим, хорошо смазанным шелестом. Микро-реактивные двигатели, встроенные в основания, взвыли, набирая обороты, и из сопел вырвались струи ионизированного пара — радужные, переливающиеся в тусклом свете ангара. Её копыта оторвались от бетонного пола, и она взмыла вверх, под самый потолок, где между балками и трубами было достаточно места для манёвра. Сверху ангар выглядел иначе. Лабиринт стеллажей и ящиков превратился в чёткую геометрическую карту, и на этой карте Дэш мгновенно засекла беглеца. Тот мчался по узкому проходу вдоль восточной стены, перепрыгивая через сваленные в кучи детали, уворачиваясь от свисающих цепей. Корпус — тёмно-серый, почти чёрный, нестандартный для этих мест. Модель неизвестна. Индикатор — не горит, скрыт или отключён. Дэш спикировала вниз, сложив крылья, чтобы пролететь под балкой, и снова раскрыла их, набирая скорость. Расстояние сокращалось. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать. Беглец оглянулся на бегу — и Дэш увидела его лицо. Молодое, почти юное, с резкими, угловатыми чертами. Глаза — жёлтые, горящие не голубым, а тревожным оранжевым. И в них плескался страх. Чистый, животный, несинтовский страх. — Стой! — крикнула Дэш, но её голос потонул в вое двигателей. Беглец метнулся в сторону, в узкий проход между двумя контейнерами. Дэш, не успев сманеврировать, врезалась плечом в угол контейнера — искры, скрежет, боль, зафиксированная системой, но проигнорированная, — и вылетела с другой стороны, потеряв секунду. Беглец уже карабкался по ржавой лестнице на второй ярус ангара. Дэш взмыла вертикально вверх, обгоняя его, и приземлилась на металлическую платформу, преграждая путь. Крылья сложились за спиной, копыта упёрлись в решётчатый пол. — Стоять, — произнесла она, и голосовые модули дали лёгкую вибрацию — она всё ещё не отошла от погони. — Ты арестован за несанкционированное покидание рабочей зоны и подозрение в... Беглец не слушал. Он прыгнул. Не вперёд — в сторону. С платформы второго яруса он сиганул вниз, на груду мягких упаковочных материалов, перекатился, вскочил и побежал дальше, к выходу на разгрузочную платформу. Дэш прыгнула за ним. Её крылья снова раскрылись, смягчая падение, и она понеслась следом, уже не пытаясь говорить. Только преследование. Только цель. Они вылетели на разгрузочную платформу одновременно — беглец через дверь, Дэш через широкий проём для погрузчиков. Здесь было светлее: огромные ворота были открыты, и серый утренний свет заливал пространство, смешиваясь с жёлтым светом ламп. Пахло машинным маслом, выхлопными газами и близкой водой — где-то рядом был отводной канал, по которому сплавляли отходы. Беглец метнулся к краю платформы, где штабелями лежали металлические балки и стоял огромный кран на рельсах. Дэш — за ним. Она уже настигала его. Ещё немного — и она схватит его, заломит копыта, наденет магнитные наручники... Она не увидела опасности. Кран — старый, ржавый, с полустёртой маркировкой — начал поворачиваться. На его стреле, закреплённый стальными тросами, висел груз: массивная металлическая балка, тонны железа, предназначенные для погрузки. То ли оператор не заметил погони, то ли система дала сбой, то ли кто-то намеренно направил стрелу в их сторону — Дэш не успела понять. Она уже протянула копыто, чтобы схватить беглеца за гриву, когда тяжёлая балка, сорвавшись с захватов или просто качнувшись на тросах, врезалась в неё. Удар был чудовищным. Дэш почувствовала, как её корпус сминается — не локально, не в одной точке, а весь сразу, словно она попала под пресс. Рёбра, усиленные, полицейские, хрустнули, как сухие ветки. Левое крыло, не успевшее сложиться, вывернулось под неестественным углом, и из сустава брызнула голубая эфир-жидкость. Индикатор на виске полыхнул красным — цветом критической ошибки, цветом опасности, цветом смерти. КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ! ГРУДНАЯ ПЛАСТИНА — РАЗРЫВ! ЛЕВОЕ КРЫЛО — ОТКАЗ СЕРВОПРИВОДОВ! УТЕЧКА ЭФИР-ЖИДКОСТИ — 1.2 ЛИТРА В СЕКУНДУ! ВРЕМЯ ДО ПОЛНОГО ИСТОЩЕНИЯ: 47 СЕКУНД! Она не услышала. Её отбросило, как тряпичную куклу. Мир завертелся — серое небо, ржавый кран, перекошенное лицо беглеца, мелькнувшее где-то в стороне, — и оборвался ледяной, обжигающей волной. Вода. Она ударилась о поверхность плашмя, и холод проник в каждую трещину корпуса, в каждый разорванный шов, в каждую магистраль. Эфир-жидкость, вытекающая из ран, смешивалась с грязной водой канала, образуя голубые, светящиеся разводы. Дэш погружалась, и мир над поверхностью становился всё дальше, всё тусклее. Она попыталась пошевелиться. Правое копыто слушалось плохо, левое — не слушалось вообще. Крылья — одно сломано, второе залито водой и отказывалось раскрываться. Она тонула. КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! ОТКАЗ СИСТЕМ! УРОВЕНЬ ЭФИР-ЖИДКОСТИ: 23%! 18%! 14%! РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЭКСТРЕННОЕ ВСПЛЫТИЕ! Но она не могла. Тяжёлый корпус, рассчитанный на скорость и бой, но не на плавание, тянул её вниз, в мутную, холодную глубину. Сквозь толщу воды она видела, как наверху мелькают тени — может быть, Спитфайр, может быть, беглец, может быть, просто игра света. Она закрыла оптические сенсоры. Не от страха — от усталости. От той самой, глубокой, накопившейся за последние дни усталости, которую не лечит ни ремонт, ни перезагрузка. «Вот и всё, — подумала она, и эта мысль была странно спокойной, почти умиротворённой. — Вот так это заканчивается. Не в бою с Армором, не в спасении Флаттершай. В грязной воде промышленного канала, сбитой краном, который даже не заметил меня». И вдруг — рывок. Что-то схватило её за гриву. Радужную, всё ещё яркую, даже в мутной воде. Потащило вверх, к свету, к воздуху. Она попыталась помочь, но тело не слушалось. Только пассивно висела, пока её выволакивали на поверхность, на край бетонной платформы. Она открыла оптические сенсоры. Над ней, тяжело дыша, с перекошенным от усилия лицом, склонилась Спитфайр. Её грива прилипла ко лбу, форменная куртка промокла насквозь, а в глазах — живых, красных от усталости и страха — стояли слёзы. — Дура, — прохрипела она, и голос её сорвался. — Какая же ты дура, железка. Я же сказала — не геройствуй. Дэш попыталась ответить, но голосовые модули не слушались. Только слабый, едва слышный хрип. Спитфайр прижала её к себе — мокрую, сломанную, истекающую голубой кровью, — и замерла, тяжело дыша, глядя на серое небо, по которому плыли рваные облака. — Ничего, — прошептала она, и в голосе её не было ни злости, ни упрёка. Только усталая, выжженная нежность. — Ничего. Ты справишься. Мы справимся. Я тебя не брошу. Где-то вдалеке, за лабиринтом цехов и ангаров, взвыла сирена. Приближалась помощь. Или новые проблемы. Дэш закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту. Не в ту, что пугала её раньше. В другую. В ту, где её ждали. Где она была не одна.