Глава 1. Встреча со зверем
14 марта 2026 г., 20:41
”Камни врезаются в окна, как молнии Индры.
Я нахожу это дело довольно забавным.Ты понимаешь, что мне было нужно развлечься.
Мне надо чем-то лечить душевные травмы…”— «Транквилизатор» Кино
Санкт-Петербург. 1995 год, ноябрь Санкт-Петербург в середину ноября был для многих состоянием души. Это не романтичные закаты на крышах домов для влюблённых пар; не разводные мосты для туристов и не красивая картинка на открытке для родственников с провинции; не тёплая золотая осень с прогулками вдоль Невы. Дождь здесь не создан для романтики и бега под одной курткой. Он здесь с грохотом тяжёлыми каплями разбивался о головы людей, крыши и окна. Он пытался смыть всю грязь и грехи не только с улиц города, но и из душ его обитателей. Это серые холодные улицы и подворотни с историями, о которых лучше не знать и тем более не видеть, если хочешь выжить. Город пах выхлопами транспорта и заводов. Воздух тяжёлый, постоянно заряженный далеко не влагой, а пороха и чего-то металлически-солёного, когда холодные дожди смывают следы и бурые пятна на асфальте. И вечные поиски себя, где взрослые заняты работой, попыткой удержаться на плаву, сохранить работу и семью, пока дети предоставлены сами себе, улицам и идеям перемен вкупе со свободой. Эпоха, когда пацаны сбивались по районам в группировки и собирали деньги с младшего возраста в своей конторе; когда пытались что-то крышевать и открывали видеосалоны; делили асфальт и проливали за него кровь, веря в понятия и «слово пацана», прошла. Настала новая. Более тёмная, злая и непредсказуемая. Вчерашние пацаны — сегодняшие бандиты. Ставки поднялись. Теперь кровь проливали не за асфальт и нарушение понятий, а за продажность ментам, бизнес, ненужный авторитет, который нужно устранить для безопасности своего дела и собственного спокойствия. Дети были сорняками, которые никто не трогал, давая им прорастать. Вот они и искали себя, любовь и признание каждый там где мог. И именно они острее всего чувствовали тот самый ветер перемен, о которых говорили взрослые и качали головами, когда в очередной сводке новостей фигурировали очередные бандитские разборки и смерти молодых ребят, да известие о очередном закрытии какого-то предприятия. Но в одной из квартир всё же было немного теплее. На Галерной, недалеко от Английской набережной и Сенатской площади, в одном из старых домов, в квартире на седьмом этаже царил совсем другой мир, который, казалось бы, был совсем не таким, какой за окном, но тем не менее плотно вплетён толстыми нитями в реалии середины девяностых. Не дом в привычном понимании, где есть семья и уют. Скорее гнездо и временное пристанище, куда можешь прийти любым и тебя всё равно примут, потому что одной крови, где можно было зализать раны и взять хотя бы минутную передышку. Квартира больше была похожа на чердак в смеси лофта и модерна или на мастерскую, нежели на квартиру образцовой семьи. Хотя, семья и образцовой не была, жизни по протоколу не было, хоть отец и имел статус для этого. Высокие потолки с колоннами, где местами лепнина облупилась и потрескалась. Огромное круглое окно почти во всю стену в гостиной было обрамлено кирпичной кладкой, там же выход на балкон. С окна вид открывался на крыши соседних домов, набережную и типичный двор-колодец, каких в Питере жопой жуй. Вещей в квартире было много, но всё лежало в контролируемом хаусе, который был для Громов порядком, где можно было найти вещь с закрытыми глазами. По центру гостиной стоял чёрный кожаный диван, напротив него небольшая низкая тумба с телевизором, между ними низкий кофейный столик из темного дерева с изогнутыми ножками, там же типичный советский ковёр с орнаментом, что выцвел по краям из красного в бурый. По левую сторону от окна рабочий стол из темного дерева с стул, он принадлежал главе семейства. По правую сторону от окна вдоль стены стояла низкая длинная тёмная тумбочка с книгами, справочниками, стопками кассет и пластинок. У выступа в стене стоял узкий стеллаж с тем же наполнением, что и тумба. Гостиная и кухня были формально разделены аркой. Рядом с диваном висела на цепи потрёпанная временем, нервами и эмоциями боксёрская груша. На ней было слишком много следов, каждый из которых помнил свою историю. Лучший друг и психолог для всех троих членов семьи. На ней отрабатывал удары каждый Гром и просто спускал пар, когда кричать было нельзя, а агрессия требовала выход. Магнитофон с кассетой, на которой было записано всё и сразу, лила из себя то печальный голос Цоя, рассуждающего о глубоком одиночестве даже в стенах собственного дома; то гипнотически-глубокий голос Бутусова про душевную боль и внутреннюю войну с собственным зверем; то мистическая меланхолия с хрипотцой от братьев Самойловых, что предлагали сыграть в декаданс и умереть весело, это было слишком заманчивым и болезненно родным. Рыжие волосы огненным каскадом падали на плечи и струились по спине, касаясь пола. Её заливали грязно-жёлтые и оранжевые безжалостные лучи уходящего солнца. Длинные волосы в этом свете искрились, вспыхивая слишком ярким и заметным пятном. Обычно тёмно-зелёные с карими вкраплениями у зрачка глаза в свете солнца сейчас горели зелёно-медовым янтарём. В пальцах левой руки зажат карандаш средней мягкости. В пальцах правой тлела сигарета, она нависла над жестяной банкой, что служила пепельницей. За её спиной удары о грушу — хаотичные, сбивчивые и надрывные. Спина и плечи младшего Грома были слишком напряжены. Губы сжаты в плотную линию, над левой бровью белел шрам-молния. Не похоже на обычно собранного Игоря, чьи удары были обдуманы и просчитаны на несколько шагов вперёд, как на шахматной доске. — С Юлькой опять поцапался? — подал голос Игнат — Иди нахер, Бустер. — шикнул Игорь, нанося очередной удар по груше — Игорь, блять, угомонись! — не сдержалась Альвина, оборачиваясь на брата — У меня уже голова гудит от того, как ты болванку долбишь! — Не нравится — вали в комнату. — ровно ответил тот, пробивая по груше очередной джеб — Детки, не ругайтесь, — Шпунько закинул ногу на ногу — А-то папка придёт и ремня обоим по жопе всыплет. — Игнат, нахер! — рявкнули оба Грома Шпунько лишь метнул хитрый и чуть прищуренный взгляд сначала на Игоря, а после перевёл на Альвину. Он опустил взгляд ниже, на холст, где наброском вырисовывалось сложное переплетение дымчатого драконоподобного змея вокруг полуобнажённого тела девушки в кимоно с маской демона, сдвинутой на висок. — Игнатик, — подала голос Альвина, откидываясь на спину и сгибая ноги в коленях. Её волосы огненной короной рассыпались по ковру — Вот представь, — мечтательно начала она, вытягивая перед собой левую руку и рассматривая худощавую кисть с выступающими сухожилиями — Выстрелить, взять и съебать за бугор. Играть рок, мотаться по городам с концертами, кидать дурь, пить вискарь и трахаться с первыми встречными. Полный рок-н-ролл. — она сделала последнюю затяжку сигареты, потушила, выпуская дым в потолок. На её бледно-розовых искусанных губах проступила почти детская улыбка — Мечта… — Дура ты, Гром. — насмешливо подметил Бустер — Совсем дура, ты ведь даже ни с кем не целовалась, а про трахаться я вообще молчу. Альвина тут же перевернулась на живот, опёрлась на локти и бросила взгляд полный возмущённой обиды на друга, насупившись. — Иди-ка, Игнатка, ты нахер, — фыркнула, убирая назад спавшие на лицо пряди — И вообще, начать трахаться начать никогда не поздно, вон я сейчас могу пойти и подцепить в первом же клубе кого-нибудь… — Альвина. — грубовато оборвал сестру Игорь, сжав кулаки сильнее — Ой всё, — девушка закатывает глаза — Можешь даже не начинать, братишка, — она встаёт с пола, потягивается до глухого хруста в позвонках — И вообще, пошла я собираться на работку, а то деньги сами себя не заработают и мы так и продолжим гнить в этой дыре, так и не увидев Диснейленд. — буднично продолжила она, будто говоря о погоде Игорь сделал шаг к сестре, хмурясь больше. Альвина чуть запрокинула голову, встречаясь с глазами брата. Они были двойняшками. Одновременно с такими одинаковыми чертами лица и внутренним миром, но такими разными. Гром-младший был старше на пару часов, из-за чего негласно сам взял на себя бремя старшего брата и нёс его, не жалуясь и не снимая, хотя мог, но не хотел. Он с детства был ответственен за сестру, потому что отец пропадал на работе, чтобы его дети не знали нужды. Его тёмно-каштановые местами с тёмно-медными кончиками волосы были густыми и в вечном беспорядке от привычки их ерошить и зарываться пальцами. Глаза серо-голубые и цепкие, как у отца, привыкшие постепенно анализировать и продумывать каждый ход на несколько шагов вперёд. Высокие скулы с чёткой линией челюсти медленно утрачивали следы ранней подростковости, но оставались миловидными. Он был выше сестры, подтянут из-за постоянных тренировок и занятий спортом. А Альвина была всё такой же, как и в пятнадцать. Она выглядела младше своего возраста, её черты лица плавные и мягкие. Большие тёмно-зелёные глаза с не детскими кругами под ними. Прямой аккуратный нос с едва заметной горбинкой. Тонкая и длинная шея переходила в острые ключицы, что были видны из-под выреза свободной футболки. У обоих двойняшек кожа бледная с заметными синими и фиолетовыми венами, блеклая небольшая россыпь веснушек на переносице и немного на щеках. Но что было не отнять у двоих — упрямство и готовность чёрта оправдать ради достижения цели. Это было в крови всех Громов без исключения. Игнат встал между двойняшками, взял друга под локоть и отвёл в сторону. — Тш-ш-ш, тш-ш-ш, — зашипел Бустер, удерживая друга, когда тот повторно рыпнулся в сторону сестры, что уходила в комнату — Тише. Альвина молча ушла в комнату, которую делила с братом с ранних лет, оставляя парней одних. Она слышала как брат с рыком ударил по груше так, что звенья цепи на ней жалобно звякнули, и какую-то шуточку Игната, пытающегося разрядить обстановку. — Она опять на эту «работу» попёрлась, — сквозь зубы процедил Игорь тихо — В этот сраный блядюшник, — груша снова жалобно звякнула от очередного удара — К этой Саше Лебедь, чтоб её… — А что ты ей предложить взамен можешь, а? — в свою очередь заметил Игнат — Братан, ей бабки нужны на свою приблуду для тату, видел сколько пигменты и иглы стоят? На струны для гитары, на записи песен. Или ты реально думаешь, что твоя сестра будет сидеть на жопе ровно и ждать принца на бэхе, который покроет все её заботы? И вообще, Сашка Лебедь в обиду её не даст. Игнат Шпунько, он же в узких кругах больше известный как Бустер, был лучшим другом ещё из далёкого детства, когда мир был проще и радовал разноцветными красками да вкусом персиковой жвачки с вкладышами. Его они помнили ещё задиристым и хулиганистым пацанёнком с озорной хитринкой в карих глазах и вечно красными пухленькими щёчками, у которого тяга к авантюризму и приключениям была неисправимой. Годы прошли, он повзрослел, но, сука, тяга к авантюрам стала сильнее. Детские красноватые щёки ушли, как и вся детская припухлость, но глаза всё такие же озорные и насмешливые. Игнатка мог подкинуть безобидные авантюрки, за которые можно было срубить денег, иногда даже очень хороших, оставляя работку погрязнее для себя и своих пацанов. Правую бровь делили две модно выбритые линии. Тёмные, почти чёрные волосы, доставали почти до плеч и вились на кончиках. На пухлых губах часто красовалась полуухмылка. Он харизматичный, сука, до мозга костей и тот ещё гусь, постоянно выходящий сухим даже из самой грязной воды. Но для двойняшек был своим по духу. И он всегда был рядом, особенно когда надо. Бустер мог сорвать любые дела и планы, чтобы примчаться к этим двоим. И, на удивление, Игнат не был чёрствым и ценичным, хоть и мотался с вчерашними пацанами и сегодняшними бандитами. В глазах не было хищного интереса и выгоды, не было напряжения в теле. И он выглядел чужим в мире перестрелок и авторитетов. Альвина постояла пару минут, прижавшись спиной к двери. В ушах шумела кровь, немного заглушая непрерывный поток мыслей. В горле застрял давно привычный ком. Она прошла к своей половине комнаты, стягивая футболку через голову и швыряя её на кровать. Из шкафа достала тёмно-серую большую для неё футболку и логотипом AC/DC, стянула с себя свободные домашние штаны, заменив их на чёрные свободные джинсы с высокой талией. Прочесала волосы, собрала их в небрежный пучок и набросила поверх футболки толстовку с глубоким капюшоном на молнии. Перед выходом из комнаты проверила содержимое рюкзака, где лежали тетрадь с ручкой, пару карандашей с альбомом, запасная пачка сигарет, пачка презервативов, на всякий случай для девочек в баре, и зип-лок с порошком, завёрнутый в кусок бумаги и обмотанный изолентой, это уже для неё, на случай, если станет совсем тошно. Она вышла из комнаты. — О, кстати, Альк, — окликнул её Игнат — Дельце для тебя есть одно, деньги, можно сказать, быстро и нахаляву. — Игнатка, без обид, но ты и «быстро на халяву» это два слова синонима к слову пиздец, — выдохнула Альвина, зашнуровывая свои кеды в прихожей — Да брось, систр, — улыбнулся тот, подходя ближе — Никакого криминала, просто нужно взять посылку и из пункта А доставить в пункт Б, это даже не наркота. — беззаботно пожал плечами тот — Ага, а какие-то пизженные волыны, которые мне потом же в лучшем случае запихнут поглубже в зад, да? — Альвина иронично подняла брови, вытянув уголок губ в кривой насмешке — Обижаешь, Громчиха, просто передатчик, — повёл плечом Игнат, но, поймав взгляд тёмных глаз, снова улыбнулся той самой невинной улыбкой, которой невозможно отказать — Ладно, передатчик пизженный, но там никакого криминала, честное пионерское. — Бля, Буст, ты даже пионером никогда не был. — проворчала девчонка, надевая чёрную кожаную куртку-бомбер с фиолетовыми и зелёными вставками, с изображением молнии на спине — Не был, — согласился тот, кивнув — Но дельце правда чистое. Ну так что, ты согласна? — Ладно, хер с тобой, Игнатик, согласна. Но если мне потом придётся давать дёру под свист пуль, то пиздец тебе потом, будешь наблюдать за красотами лесополосы с багажника, понял? — Не переживай, Бустер — знак качества. Разве я когда-то твою с Игорьком жопу подвергал опасности? Альвина посмотрела красноречиво, вскинув брови. Она хотела начать перечислять ряд ситуаций, когда им с Игорем приходилось либо вытаскивать жопу Бустера из передряг, либо самим скрываться от бандитских рож в ближайших лесополосах и заброшенных цехах заводов. — Понял, можешь не говорить. Альвина посмотрела на него пару секунд, развернулась и хотела было уже уйти, но твёрдая хватка за плечо остановила. — Альвин,.. — приглушённо произнёс брат — Игорь, мне на работу нужно. — отозвалась она — Завязывай. Если отец узнает, где ты работаешь, то… — Не то, что, Игорёк? — фыркнула она — Моя работа алкашку лить и за столики разносить, а не телом торговать. — Всё равно завязывай. Альвина дёрнула руку, высвобождая из хвата брата, посмотрела на брата и ушла, надевая наушники и засовывая компактный плеер в карман куртки. Гром бессильно сжал кулаки, смотря на закрывшуюся за сестрой входную дверь. Внутри клотала злость на себя и сестру, тревога за сестру резала живот и сжимало горло. — Не переживай, она ж Альвина Гром. — хлопнул по плечу Игнат — Это и страшно. — сипло отозвался Игорь***
Альвина шла от метро до бара быстрым, почти мужским шагом, пряча руки в карманах куртки. Вечерний ноябрьский ветер пах приближающимся дождём. Он забирался под ворот толстовки, пробирался сквозь ткань одежды под кожу. Солнце давно зашло за горизонт, погрузив улицы в темноту, которую не могли разбить даже редкие уличные фонари. «Лебедь» с виду был обычным баром, где можно было выпить. Но на деле попасть туда мог далеко не каждый. На входе внушительный громила с лицом, которое не выражает абсолютно ничего, а без пропуска — путь заказан. Тут нет студентов, что не прочь покутить вечером пятницы и слить всю степендию на шоты, нет и обычных работяг, что не хотят возвращаться домой, где ждут вечно плачущие дети и пилящие мозги жёны. Здесь обитает «элита» города, построившие свои империи на крови и костях, ворующие под носом у своих же подчинённых владельцы предприятий. Непризнанные гении: актёры и продюсеры, что чего-то да и стоят. И среди них молоденькие девочки на любой вкус и цвет, готовые на всё за хорошее вознаграждение. Это был отдельный мир, который мог тебя как и сожрать, как тех девчонок, что работали там танцовщицами и за ганорары отдавались мужчинам, чтобы было чем сводить концы с концами, так и принять. И на вершине этого мира была Саша Лебедь. Бар встретил привычным приглушённым светом и блеском страбоскопов. Людей было не так много, место только начало свою ночную жизнь. На входе стандартная процедура досмотра, что распространялась и на сотрудников. Показать содержимое рюкзака, до её свёртков никогда не докапывались, и карманов. Ноги на ширине плеч и руки в стороны, дать себя просмотреть, и только потом пройти вглубь. Саша Лебедь стояла у барной стойки, общаясь с Кириллом, одним из кальянных мастеров. Антон, второй бармен, натирал стаканы, слушая девушку. Она была идеальной, как и всегда. Светлые волосы волнами падали ниже лопаток, серо-голубые глаза подведены чёрным карандашом, тёмный смоки айс, на пухлых губах тёмная помада. Идеальная линия скул и челюсти, ровный нос с маленькой горбинкой. На тонкой шее тоненькая серебряная цепочка. Под прозрачной чёрной кофтой-сеточкой чёрный топ, открывающий линию плоского живота, на ногах ботинки и облегающие чёрные джинсы. Саша была идеалом, которым восхищалась Альвина. — Рыжая, — улыбнулась Саша, заприметив подходящую Гром — Моя любимая работница. — Привет. — улыбнулась та, отбивая пятёрку пацанам, а после приобнимая Лебедь Сашка чмокнула её в щёку одновременно по-свойски и по-сестренски, оставляя след тёмно-вишнёвой помады на бледной щеке. — Снова не спала. — не вопрос, а констатация факта — Пару часов спала, — опровергла та — Тексты писала. Саша покачала головой, но ничего не сказала. Знала, что спорить с ней бесполезно. Альвина скрылась за дверью в подсобку, где стоял небольшой кожаный диванчик, напольная вешалка, куда она скинула куртку и толстовку с рюкзаком. Напротив столик с зеркалом. Она вышла через пару минут. Лебедь не спешила уходить от барной стойки. Она смотрела куда-то в зал, где за столиками на кожаных диванах сидели взрослые мужчины в пиджаках и каждый что-то контролировал в этом городе. Кто-то из девочек танцевал на сцене, медленно и искусно освобождая тело от коротких одежд; кто-то ходил мимо мужчин полуобнажёнными, заигрывая и маняще покачивая бёдрами; более опытные уже обосновались на чьих-то коленях с предложением выпить и удалиться в одну из комнат. Саша постукивала короткими ногтями с чёрным лаком по гладкой поверхности дерева. Она помнила как принимала каждую из девочек на работу. Они приходили без гроша в кармане, забитые и с большим желанием заработать деньги любым способом. Одни на долго не задержались — ушли сразу, как только нашли другую приличную работу, другие — смогли завязать интрижки с дядями, которые их теперь содержат, третьи — оставались тут не смотря ни на что, просто не знали куда податься, ничего не умели и не знали, а тут всё было ясно — танцуешь, раздеваешься, отдаёшься и получаешь деньги. А Альвина ни в одну из категорий не попадала. Пришла на бармена и сразу зацепила Сашу. Взгляд не глупой затравленной овечки, а волчонка, которому нечего терять и он готов рвать зубами, скулить от боли, но ползти. И в этой восемнадцатилетней девочке Саша увидела себя в её годы. Избитая и сломанная жизнью, но упрямая и слишком гордая, слишком самостоятельная, пережившая столько, сколько далеко не каждый мужик осилит. Лебедь по себе знала какого каждый день просыпаться с желанием, чтобы этот день стал последним и каких усилий стоит не взять в руки бритву. Смена длилась неприлично долго. Время тянулось медленно. Альвина перебрасывалась колкими и грубыми шутками с Кириллом и Антоном, что в долгу не оставались. Саша наблюдала за этим с лёгкой тёплой полуусмешкой на губах. Здесь Альвина была просто Линой, барменшой, которой интересовались многие. Послушные и доступные девочки некоторым уже приелись, хотелось чего-то нового и неизведанного. И Гром была такой мастью — она не флиртовала и не строила глазки, не пыталась понравиться. Она просто делала свою работу, отвечая колкостями и токсичной прямолинейностью на похабные комментарии и на прямые намёки уединиться с приятным продолжением с невозмутимым выражением лица. Были те, кто оставлял попытки войти в контакт, но были и те, кто брал её на заметку. Воздух стал слишком густым и туманным от дыма кальяна и сигарет, от запахов алкоголя и удушливо-сладких духов, какими пользовались практически все девочки, что были тут, они все чуть старше Альвины. Музыка была тягучей и какой-то печальной, совершенно неподходящей для атмосферы соблазнов и похоти. Здесь пахло свободой и деньгами. — Юрка сегодня забегал днём, — нарушила молчание Саша — Увидеться хотел, цветы мне с клумбы ДК приволок, прикинь, — на её губах расцвела тёплая улыбка — Он же ж мне раз розы приволок, красивые, сука, но я их на дух не переношу, думала в него же их запущу, он запомнил, дурак, — она коротко и чуть хрипло засмеялась — Теперь пионы приволок. Романтик, блин. Тебе, кстати, привет передавал. Альвина сама невольно улыбнулась. Юрка был вообще не из их мира. С ним она познакомилась на паре по истории культуры. Тогда в их институте случилась какая-то накладка с расписанием и группу Юры отправили в аудиторию, где шла пара у группы Альвины. Он был одногодкой Альвины. Светлый во всех смыслах паренёк, с большими и наивными зелёно-голубыми глазами. Светло-русые волосы были в постоянном хаусе. Он был светлым пятном на чёрном холсте. Художник-мечтатель. И этим он зацепил Альвину. Простой, местами наивный, с горящими глазами, будто он носил розовые очки и не видел всех чудовищных реалий города. Он слишком ранимый, но в тоже время избирательный в том, кому показать свою уязвимость. Альвине он нравился как друг и человек. С Юркой было легко. С ним можно было забыть о каких-то вещах, не бороться, не быть сильной и стервозной сукой, а просто быть. Гром всегда слушала его рассуждения о искусстве, с радостью смотрела на новые картины и киноафиши, что он рисовал. И друг его Родион, которого Альвина в шутку назвала Раскольниковым из-за взгляда тёмных глаз, в которых вечная традегия, и из-за его вечной философией, в которую он филигранно умел вплести Бродского. Она тогда пошутила, мол, ну ты ещё какую-нибудь бабульку-библиотекаршу тюкни топориком, чтоб Достоевского понять. А тот не обиделся, напротив рассмеялся глухо, но искренне. Он назвал её Маяковским в юбке. Это было, пожалуй, самым странным началом дружбы, но Гром была рада. Родя был другим спасительным маяком, с ним можно было выпить на крыше ДК и просто размышлять о тягости жизни и проблемах душ с тонкой и чувствительной к любым переменам организацией. А в свободные вечера после её пар и репетиций в театральном она показывала ему свои тексты песен, а он ей читал стихи. Так они втроём и держались друг за друга. И Саша рядом с Юрой расцветала. Она теряла свой цинизм и хладнокровие. Смягчались губы и глаза теплели. С ним она была просто влюблённой девчонкой, а не владелицей борделя. Но разрежённая атмосфера сгустилась вновь, будто буря решила развернуться прям здесь, среди красных обивок, чёрной кожи и пошлой эротики. Помещение впустило в себя троих: Юрку, что выглядел не совсем в своей тарелке. Рядом с ним какой-то пацан, их с Альвиной возраста. Светлые кудрявые пряди, спортивный костюм адидас, кроссовки того же бренда и солнцезащитные очки на глазах. Он какой-то взвинченный и возбуждённый, будто на отлётах и скоростях одновременно. Но третий… Альвина лично его не знала, но сразу поняла, кто перед ней. Петя. Пётр Карасёв. Альвина задержала на нём взгляд. От него веяло чем-то слишком опасным и вместе с тем притягательным. Он заходил и своим присутствием заполнял пространство, давил своей энергетикой. Из колонок братья Самойловы вновь предлагали ей сыграть в декаданс и умереть весело. Альвина облизала пересохшие губы. Отвела взгляд, мешая очередной коктейль. Но перед глазами всё равно стоял его образ. Черты лица грубоватые и жёсткие, чёткие выраженные скулы, сжатые губы, цепкий хищный взгляд. Он был выше её, широкоплечий. Под тёмной рубашкой угадывалась развитая мускулатура, явно закалённая не спортом и качалками, а разборками. Несколько растёгнутых верхних пуговиц открывали широкую сильную шею и выступ ключиц. Пётр осмотрелся, оценивая обстановку в зале. Глаза дошли до бара и остановились на ней. На каких-то пару секунд, показавшиеся вечностью, мир вокруг поплыл, сделался совсем мутным и глухим. Он не слышал музыку, голос Апреля звучал как из-под толщи воды — далёкий и неразборчивый, глухой. А Альвина стояла перед ним не в своей свободной футболке и джинсах, а в чёрном платье в пол, с вуалью откинутой назад и чёрной короной с длинными шипами. И её глаза полные ярости и застывших слёз. А рядом с ней стояла она, Пиковая Дама. Фигура, облачённая в бесформенное развивающееся чёрное платье, с горящими янтарными глазами. Он подняла руку, скрытую длинным рукавом одеяния, указала на Петю, затем медленно перевела на Альвину и провела рукой по своей шее. Он моргнул, попытался отдышаться. Апрель нетерпеливо теребил его за плечо. — Петь, ну чё ты как вкопанный встал, а? Пошли. Девки сегодня огонь. Петя что-то неразборчиво буркнул, но за пацаном пошёл. Гром почувствовала его взгляд на себя. И внутри что-то странное зашевелилось. Не страх. Азарт. Интерес, что скрывается за этим типом, что смотрел, как удав на кролика. — Юрец, а это что за девка? — на ухо спросил он, но вышло как-то дёрганно — Альвина, со мной в одном институте учится… — ответил Юра, но тут же дёрнулся от понимания — С подругой познакомить не хочешь? — это не просьба, заявление — Петь, она не из твоего мира. Не тронь её. — жёсткость в его голосе была чем-то непривычным и слишком неубедительной — Юрец, а это уже не тебе решать. И вообще, вали к своей Сашке. — тут же вспыхнул Петя Он явно потерял интерес, от Юрки не дождаться содействия. Дама указала на неё, значит из его мира. Она часть его судьбы. Петя не спеша направился к бару. Гром почувствовала его раньше. Дорогой парфюм с нотками чего-то свежего и древесного, табак и опасность. — Виски. Односолодовый. И тебя. — коротко бросил он ей Альвина даже бровью не повела, взяла с одной из верхних полок бутылку Гленморанджи. Поставила рокс на стойку и налила огненную янтарную жидкость. — Виски. — кивнула на рокс — А я в комплект не иду. Иди и купи себе резиновую бабу в секс-шопе или вон кого-то из девчонок сними, чтоб потрахаться. Петя на секунду замер, улыбнулся, но улыбка до глаз не дошла. Он внимательно посмотрел на девчонку, та не опустила глаз. Держалась. Но он видел как дёрнулось горло, когда она сглотнула. Опустил взгляд на руки, слегка дрожали, но не от страха перед ним, причина была глубже. Пальцы унизаны кольцами. Руки и яркие вены закрывал яд чернил татуировок. Пара татуировок на правом предплечье: от начала тыльной стороны запястья до сгиба локтя извивалась буквой «S» сколопендра, с явно демонической аурой — голову многожки украшали рога-серпы, лап слишком много и они больше походили на когти или крюки, голова и когти чёрного цвета, переходящий в глубокий красный к центру, где легли чешуйки-панцири. На внутренней стороне от запястья к середине предплечья тянулся скетч женского силуэта, зилитого чёрным. Голова с пустыми белыми кругами глазницами, волосы легки в завиток языка пламени — красно-оранжевый, переходящий в оранжево-жёлтый к концам. В центре силуэта вытянутая стилизованная лента с надписью «ABBADON» внутри, левое очертание руки заканчивалось когтями, правая рука уходила почти к ноге, с кончика шли три полуокруглые линии прямо к ленте — Петя разглядел в них очертание серпа. Выше этого силуэта, до локтевого сгиба тату больше напоминала шрам с коричнево-бежевыми краями, стилизованного под что-то древнее — руну или метку. Каина печать, клеймо, чтобы не трогали. Правую руку от самого запястья до ключицы обвивал дымчатый драконоподобный змей, почти акварельный, чья морда смотрела на человека напротив, из головы тянулись острые ветви рогов, острые длинные усы рядом с приоткрытой в оскале пастью. Он переливался чёрным, уходящим в глубокие оттенки синего и фиолетового. Он извивался вокруг чёрных дымчато-сгущённых облаков — какум. Местами его тело порастало паучьими лилиями, такими же дымчато-акварельными, напоминая брызги крови. И среди этих цветов и облаков затерялись разбитые маски Хання и Кицунэ. Вблизи Петя выглядел более угрожающим и притягательным. Глаза зелёные, почти прозрачные. И в них муть, злость, боль и червоточина. Слишком знакомое наполнение. И веяло от него не только хищной грацией и смертью, но и какой-то одинокой безнадёгой. Будто проклятый какой-то — убивает всё, чего касается. — Чё так смотришь? — он усмехнулся, поднося бокал к губам — Боишься? — А должна? — фыркнула она — Ты чё, маньяк-каннибал? Ну так не следует меня в рацион добавлять, отравишься, а мне потом на том свете совестно будет. — губы сами вытянулись в ядовитую усмешку Карасёв лишь тихо рассмеялся и снова поднял на неё глаза. — Петя. — представился он Альвина хмыкнула. Она знала о нём только с рассказов Юрки. И знала, что им точно не по пути. Она дочка майора и сестра будущего майора. А он бандит, чьи руки за недолгие двадцать четыре года по локоть в крови. — А-а-а, — протянула она, будто вспоминая что-то важное. Это было рычание загнанного зверька в угол, лишь бы его не тронули — Мне Юрец про тебя рассказывал. Говорит, оперой увлекаешься. Германна поёшь. Типа, — она прочистила горло — Прости, небесное созданье, что нарушил твой покой… — Альвина специально сфальшивила, явно издеваясь В глазах Петра на пару мгновений мелькнула знакомая ярость, быстро меняющаяся на раздражение и желание прижать её к этой же стойке. Но он лишь покачал головой, ухмыляясь. — А ты ничего не боишься, да? — понизив голос почти до рычащего шепота, спросил мужчина — А мне тебя бояться, что ли? — Альвина оперлась локтями о барную стойку, наклонилась вперёд, намеренно вторгаясь в его личное пространство. Её тёмно-зелёные глаза смотрели в его стеклянную зелень с вызовом — Ты просто очередной хер с улицы, который возомнил себя королём этого сраного мира. У тебя ствол в штанах и братки за спиной, а я одна и терять мне нехуй. И да, я не твоя Лиза, не свет, который тебя спасёт. Я Альвина и встреча со мной явно не к добру, я — Чума. Понял? Петя смотрел слишком пристально, внутрь неё. И он был уверен, что перед ним стоит не просто девчонка, а его личный рок судьбы. Три карты. Тройка — сколопендра, Аббадон, метка Каина. Семёрка — семь серебряных колец на изящных пальцах с чёрным лаком на ногтях. Туз — взгляд — упрямый, дикий, горящий, но пустой. И она была чистой в этом гадюшнике, где каждая была готова лечь под него. — Знаешь, что я скажу тебе? — Петя наклонился к ней, обжигая ухо своим дыханием — Ты не «сама по себе» и далеко не самостоятельная и независимая сука. Ты просто маленькая девочка, которая боится, что её сломают. Поэтому она шлёт всех нахер, дерзит и ломает всех первой, чтобы её не задело. — он чуть отстранился, посмотрел на то, как она задержала дыхание, как сузился зрачок — Только вот ты хочешь, чтобы тебя обняли и приласкали, сказали, что всё будет хорошо, — в голосе почти нежность — Но так не бывает, детка, таких, как ты, не обнимают, их ломают очень больно и очень жёстко, потому что слишком часто кусаются. И да, запомни, одну вещь — за все свои слова и поступки рано или поздно придётся ответить, так что несколько раз подумай перед тем, как послать кого-то нахуй и огрызнуться. — он заправил прядь выбившихся волос за ухо — Да пошёл ты нахер, Петя. — осевшим от негодование и злости голосом прошипела она Он ухмыльнулся коротко, посмотрел на неё и тут же грубо взял за подбородок, приблизив её лицо к своему. — Я-то, может, и пойду, — прошептал он — Но и ты тоже пойдёшь. — он отпустил её, сделал шаг назад — Увидимся ещё, Альвина. И ушёл. Просто. Молча. Взял и ушёл, растворившись в толпе и потёмках борделя. Альвина почувствовала как кровь отлила от щёк, а в желудке стало слишком тяжело и одновременно пусто. Артерия на шее пульсировала. В ушах зазвенело. Во рту пересохло. Она оперлась локтями о бар, уронила голову на ладони, закрывая глаза. Она не плакала, но хотелось. Саша, наблюдавшая за всей сценой и готовая вмешаться, если всё зайдёт слишком далеко, тут же оказалась рядом с девчонкой. Она притянула её к себе, прижимая голову к плечу и накрывая её затылок своей ладонью, вторая рука обняла за плечи. — Всё, мелкая, выдыхай. — произнесла она — Ты совсем с катушек слетела. — Слетела. — согласилась она — Ты, блять, только что подписала себе очень весёлые приключения, что ваш с Игорем Диснейленд отдыхает, он тебе, блять, при желании устроит такие аттракционы! — Разберусь как-нибудь, сама. — прошелестела девчонка — Сама-сама, — одновременно согласилась и передразнила Саша — Только смотри, чтобы не забралась в такую жопу, откуда тебя даже отец-майор не вытащит. Лебедь прижалась шубами к рыжей макушке, смотря в сторону выхода, где скрылся Петя. Саша знала, что Петя вернётся. Альвина понимала и чувствовала. Он вернётся. Обязательно вернётся. А это , сука, опасно.***
Для Альвины смена кончилась ближе к половине второго. Саша отпустила пораньше, чтобы младшая смогла утром проснуться на пары и быть хотя бы не совсем убитой. Гром падает на диван, распуская совсем растрёпанный пучок. Она прикрывает глаза, откидываясь на мягкую спинку дивана и прикрывая глаза. В висках противно гудело, острая боль отдавала куда-то в затылок. Хотелось либо закрыть глаза и уснуть прямо здесь, либо забить на всё и достать чёртвов свёрток из рюкзака, отсыпать дорогу на стол и вдохнуть. Проблемы это не решит, но пару часов тишины и нужного забвения подарит. Но нет, не сейчас, не сегодня. Игорь ждёт дома, отец мог вернуться с дежурства. Брат точно не спит, ждёт. Девчонка чувствовала это каждой чёртовой клеткой своего сердца. Это была та самая нить, связь между двойняшками, которую мог понять только тот, кто имел свою половину и привык с ней делить абсолютно всё, начиная с утроба матери. — Мелкая, ты как? — Саша появилась бесшумно, прикрывая за собой дверь — Пей. — она поставила кружку перед ней ней Альвина взяла кружку в руки чисто машинально. Вдохнула сладкий сливочно-карамельный пар молочного улуна. — Спасибо. Саша махнула рукой и закурила прям в подсобке, работала вытяжка и она со своей работой справлялась хорошо. — Юрка, дурак, — беззлобно усмехнулась Саша, смотря куда-то в своё отражение в зеркале — За Петю извинялся. Сказал, что поговорит с ним, будто это что-то решит. Саша поджала губы на секунду. — Ни чё, рыжая, прорвёмся. Ты главное на связи всегда будь и не геройствуй, как сразу запахнет жареным, то ты либо ко мне, либо к своему Шпунько, либо к брату с отцом, поняла? — Да. — тихо отозвалась Гром Саша докурила, Альвина допила чай. Попрощавшись, девчонка надела толстовку и куртку, накинула рюкзак на плечо и вышла. Улица встретила её холодным воздухом, который она вдохнула полной грудью. После спёртого запаха бара с его вечными столбами густого дыма, пара кофемашины, алкоголя и духов, улица казалась слишком свежей. Она вышла через чёрный вход, внутри знакомый голос твердил, что через парадную путь заказан. И Гром послушалась, она знала, что если интуиция начинает ворочать и пыхтеть, то лучше её послушать. Музыка в плеере на минимум. Она принесла в жертву мистические голоса Агаты Кристи, чтобы слышать, что происходит вокруг. Она двинулась к алее, занусув руки в карманы куртки. Плечи напряжены, шаг широкий и грубый, почти мужской. Она вдыхала носом и выдыхала ртом. Под кедами шуршали грязные шухлые листья, хрустели ветки и шприцы. По обе стороны от асфальтированной дорожки скамейки, за которыми простирались плотные посадки деревьев и кустов. Альвина затылком чувствовала обволакивающий и липкий, как паутина, взгляд. Мелкие пушистые волоски на затылке держались, чтобы не встать дыбом, по позвоночнику иголками до копчика прошли мелкие уколы. Гром резко развернулась через левое плечо, вынимая руки из карманов и зажимая в левом кулаке связку ключей. Никого. Только ветер погнал цаллофановый пакет куда-то под лавку. Ощущение взгляда никуда не делось. Жизнь с отцом майором научила её одному — если кажется, значит не кажется. Она стянула наушники на шею, выругалась сквозь зубы и продолжила шагать, прислушиваясь к каждому звуку. Из наушников тянулся ироничный и надрывный полушёпот Глеба Самойлова: Зачем ему нужна твоя душа? Она гореть не сможет и в аду… Гром шла домой не напрямую, а петляла дворами и переулками. Вот тут с Лиговского выйти на Невский, там мимо своего института на Моховой, выйти на Летейный, скрыться в толпе, выйти на набережную Фонтанки, кинуть монетку Чижику-Пыжику на удачу, затеряться во дворах и выбежать на Английскую набережную, откуда дорога до дома самая короткая. Маршрут был намечен. И Альвина держалась ему. Страх был, но она запрещала себе бояться. Страх — непозволительная роскошь, которую она не могла позволить. Она чёртова Гром, которая всегда выживает. И Громы не боятся ничего и никого, даже если хочется. Но руки предательски немели, кончики кололо. Руку с зажатой связкой ключей сводило. Кровь стучала неприлично громко в ушах, она била по вискам, заглушая абсолютно все звуки, сердце гулко било о рёбра, грозясь пробить костяную клетку. Во рту слишком сухо, слюна была вязкой, трудно глотаемая. Желудок сводило судорогой то ли от того, что кровь отлила, то ли от того, что ела она в последний раз утром. Она не ощущала неровный асфальт под ногами, он стал каким-то слишком пружинистым и ватным. Каждый вдох давался с трудом, а выдох вылетал со свистом, перед глазами всё сгустилось до длинного коридора из деревьев и мерцающих фонарей. Тишина была хуже всего. Она капала слишком громко в этой темноте. Как и начинающийся дождь. Мысли сбивались, перебивая друг друга. Он знает. Он за спиной. Он следит. Он видит меня. Точно видит. И ленивая депрессивность с филосовским контекстом Бутусова сейчас прозвучала приговором: Когда утро взойдёт, он с последней звездой, поднимется в путь, полетит вслед за мной… Альвина вышла на Литейный, где жизнь била ключом даже ночью. Запах перегара и сигаретного дыма. Звон бутылок, пьяные бравады и шутки. Много компаний из подростков и взрослых мужиков. Это была идеальная местость, чтобы потеряться в толпе и сбросить хвост. Гром ринулась в толпу, юрко лавируя между людьми. А он следил за ней от самого бара. Шёл по её следам. Слежка была одним из первых навыков, который вбивался в него улицами, пацанами и Жигалиным в своё время. И Карасёв, на удивление, был благодарен полученным знаниям. Когда она выскочила на Литейный, Петя вышел из машины — дальше пешком. Её рыжие волосы в свете фонарей делали её мишенью. Она петляла, пытаясь уйти от него. Умная рыжая сука. И это одновременно злило и заводило, разжигая первобытный азарт. Хочет поиграть? Значит, поиграем. Он завернул за ней в одну из подворотен. И мир снова покачнулся, кружа голову и выбивая весь воздух из лёгких. Чужая женская рука, спрятанная в длинном чёрном рукаве, провела по плечу почти ласково и нежно, как касание матери. Дама проплыла, становясь вплотную к девочке, что сидела на коленях. Она по-матерински положила руку на её затылок, укрывая своим одеянием и прижимая к своей ноге. Но Петя смог рассмотреть спутанные растрёпанные волосы, что потеряли весь свой шёлк огня, в них залегли слипшиеся бурые пятна. Рваное полупрозрачное платьице, явно не по погоде, разорвано у подола и там темнели коричнево-алые пятна. Обнажённые ноги в гематомах, смазанная кровь на внутренней стороне бедра. И глаза. Сука, та же ярость и застывшие слёзы. — Только твоя или ничья. — просипел голос Дамы Пик, подписывая приговор обоим Морок ушёл также незаметно, как и пришёл. Карасёв проморгался. Реальность вернула его в вонючую подворотню, Альвины не было. — Сука… — выдохнул он сквозь зубы — Сука! — рык отразился от стен Петя рванул вперёд, им двигал неизвестный инстинкт, который часто его сопровождал по жизни. Он не знал для чего ему нужна эта девчонка, и он хотел разобраться в этом. Пиковая Дама просто так не приходит. Это знак. Ебаный рок судьбы. Улицы, проулки и дворы мелькали нераброчивой рябью картинок. Им двигал один образ. И он знал. Она слишком рядом, нужно только вытянуть руку и схватить, но она ускользала. Он выскочил в один из дворов-колодцев. Типичный и однообразный. Ржавые скрипучие качели, сломанная карусель. Три одинаковых двери парадных. Он дёрнулся на звук хлопнущей двери, где только что скрылась тень. Она тут. Охотничий инстинкт это знал точно, как и клокочущий азарт, достигший своего пика. Он рванул туда. Парадная встретила его сыростью, прогорклым запахом масла, жареного лука и кошачьей шерсти. — Эй, — прикрикнул он, поднимаясь на первый пролёт — Я знаю, ты здесь. Тишина. Он поставил ногу на ступеньку. — Не бойся, — усмехнулся он, чиркая спичкой и подкуривая сигарету — Я не кусаюсь. Поговорить хочу. Сверху, с этажа четвёртого разнёсся смех — надрывный, полный желчи и чего-то отдалённо напоминающего тревогу. — Ты, блять, серьёзно? — прошипела она — Поговорить? Ночью, в подьезде, выследив меня, как зверя? — иронично заметила она — Ты, Петя, или дебил, или совсем берега попутал! Он даже не обиделся. Наоборот, внутри что-то ёкнуло — от её наглости, от этого злого смеха. — Спустись. Я провожу. — ровно произнёс он тем тоном, который не привык слышать отказ — Проводишь? — снова смех — Да пошёл ты нахер, провожатый. Я сама дойду. И если ты ещё хоть шаг за мной сделаешь, я твоему брату всё расскажу. Юре. Который, кстати, в отличие от тебя, человек. Петя нахмурился. Упоминание Юры было неожиданным и неприятным. — При чём тут Юра? — А при том, что он хороший, — голос девчонки дрогнул, но всего на секунду — А ты, Петя, мудак и мразь. Я таких, как ты, за версту чую. Ты пришёл не провожать. Ты пришёл посмотреть, можно ли меня сломать. Так вот, смотри — хуй тебе, а не сломать! Я сама кого хочешь сломаю. — грубо прошипела та Петя стоял в темноте подъезда, слушал этот злой, сбивчивый шёпот, и вдруг понял, что улыбается. Впервые за долгое время — искренне, по-настоящему. Но тень чего-то опасного обещала, что всё только начинается. — Ты чё, реально не боишься? — спросил он — Бесстрашная или глупая? — Есть вещи страшнее тебя. А ты так, бабайка для детей. Петя сжал зубы, желая сорваться, чтобы настигнуть её и прижать к ближайшей стене. Хотелось заглянуть в её глаза и вытрясти душу, чтобы посмотреть внутрь её. Но остановился. С ней он хотел сыграть долгую партию. — Бабайка, значит, — протянул он, будто пробуя прозвище на вкус — Ладно, посмотрим, как потом заговоришь с Бабайкой. На краю только не спи, а то мало ли, кто из шкафа вылезет. И Игорьку привет передавай. Он ушёл. Снова. Альвина не стала испытывать судьбу дальше, зная, что лимит на удачу сегодня исчерпан. Он рванула вверх по лестнице, едва не спотыкаясь на ступеньках. Дрожащей рукой открыла дверь ключом и влетела в квартиру, замыкая дверь на все замки. Сердце билось в горле. Она прижалась к стене, закрыв рот руками, тяжело дыша. Игорь вышел в прихожую тихо. Он не спал. Гром оценил вид сестры. Задержался на дрожащих руках и плечах, быстро вздымающейся груди, суженых зрачках. Она позволила прийти страху только в стенах дома, где безопасно. — Игорь, я дура… — просипела она, подходя к брату на негнущихся ногах Парень отреагировал тут же. Забрал рюкзак, сбросил на пол. Снял с неё наушники с плеером, бросил их на тумбу в прихожей. Стянул с плечей куртку с толстовкой и прижал к себе. Альвина вцепилась пальцами в ткань его футболки на спине. Уткнулась носом в основание шеи. Гром крепче прижал сестру к своей груди, глядя в тёмное зеркало, что отражало их переплетённые тела. — Что случилось? Ты, блять, вся серо-зелёная. — тон Игоря отцовский, не терпящий возражений — Показалось… Что следили от бара. — соврала о важных деталях Не показалось. Он следил. И теперь знал, где она живёт. Она лично привела зверя к своему же гнезду. — Кто? — напрягся Игорь — Не знаю. Говорю же, показалось. Может, накрутила. Устала. И вообще, я есть хочу. Гром выдохнул тяжело, но ничего не сказал. Знал, что признаний из неё не выбить. Она сейчас ничего не расскажет. — Пошли. Я макароны по-флотски приготовил. Будешь? — Игорь попытался вернуться голосу будничный тон — Буду. — слабо кивнула девчонка Игорь повёл сестру на кухню, придерживая за плечи. Чувство надвигающейся бури залегло в грудь парня. Но Гром не знал, что у этой бури есть имя. И Константин Гром, находясь на дежурстве, ещё не знал с чем ему придётся столкнуться.
