Фелида

“Я тебя ненавижу-вижу,

Но ко мне ты всё ближе, ближе,

Ты меня ненавидишь, но, но, но,

Но ко мне ты всё ближе всё равно“

— «Ближе» Агата Кристи

— Альвина, подъем.       Голос брата вытянул девушку из липкого и столь желанного забвения. Гром медленно открыла глаза, ощущая как тело противиться раннему подъему, к которому организм не хотел привыкать совершенно. Сине-серый плюш акулы закрывал половину обзора на комнату. Она сначала обвела доступный глазам ракурс, после перевернулась на спину и уставилась в серый от утреннего света потолок.       Осознанность приходила медленно. Альвина помнила вчерашний разговор с отцом. На кухне еще сидели дядя Федя и дядя Юра. Они обсуждали Анубиса. Потом ей запретили работать в баре. Гром помнила, как внутри закипала злость и какая-то почти детская обида. И она не знала, как объяснить отцу, что она уже не маленькая, что сама несет ответственность за себя, свои поступки и свою жизнь. Смирнов просто протянул ей пачку сигарет, и в этом жесте была молчаливая поддержка.       Но и, с другой стороны, она могла понять отца. Он в городе не последний человек, о его заслугах и подвигах пишут в статьях, снимают репортажи, люди шепчутся и чуть ли не молятся на него. И она рисковала собой, репутацией отца, безопасностью семьи, работая в борделе под видом обычного стриптиз-бара. В «Лебеде» собираются далеко не обычные мужики, уставшие после работы и желающие расслабиться в компании алкоголя и обнаженных дам. Там собирались авторитеты темной стороны города и их шестерки, коррумпированные управленцы города, бизнесмены и те, у кого есть туда особый пропуск. И всех их объединяло — нелюбовь к честным ментам. Оно и понятно, их деньги были грязными и пыльными.       Но слова Прокопенко глухо отдавались в ушах.       «Лебедь Саша твоя это не сказочная фея… Отдаст тебя для своей же выгоды.»       И от этого почему-то делалось гадко и горько. Одна ее сторона, которая никому не верила и искала подвох в каждом хорошем слове и действие, соглашалась с дядей Федей. Кто она такая? Просто девочка, буквально вчерашняя школьница, которая встречала рассвет с братом и Бустером, распивая шампанское, а сегодня студентка театрального и девочка с гитарой и амбициями. Такие фигуры просто пешки, расходный материал, которые отдаются под прицел первыми, чтобы выиграть время для более значимых фигур. Но другая часть, которая привыкла к бунтам, самостоятельности и тянулась к таким же замороченным и неправильным, не воспринимала эти слова. Она хотела верить Саше. Она не могла предать. Юрка бы не был с ней. И эта сторона звучала слишком инфантильно и наивно.       Но куда страшнее был Петя. Его взгляд. Его слова про нее, про Эмиля. Про них. Последнее было самым страшным. Ему было все равно на ее отца. Он знал, кто такой Константин Игоревич Гром и не боялся этого. Казалось, это вызывало в нем больший азарт, делая ее более запретной для него. А запретный плод, как все знают, сладок. И он был готов на все, чтобы она была с ним.       Страх за Эмиля. Она не переживет, если с ним что-то случится. Он был для нее… Он был семьей, как отец с братом. Близким. Понимающим. И слова Пети вызывали вполне объяснимый страх.       «Люди пропадают, будто их и не было.»       Альвина прекрасно знала, как это бывает. И знала она это не из новостей и слухов, а из опыта отца. И люди не просто пропадали, они не уезжали из города, часть из них находили в земле, а часть не могли найти и по сей день. И Гром не могла допустить, чтобы Волков с его кристально чистыми глазами и творческим хаосом в голове стал «без вести пропавшим».       «Что ты сможешь мне сделать?»       И правда, что она могла ему сделать? Ничего. У нее нет против него абсолютно ничего.       «Ты нравишься мне.»       И сказал он это абсолютно прямо, без контекста и намёка. Просто выдал, что думает и оставил ей эту информацию. А она продолжала отшивать его, как нашкодившего кота. И девчонка не знала сколько сможет держать оборону. Он не был таким чутким и острожным, как Эмиль. Карасев ломал стены и выбивал все двери ради своих целей и ему было все равно сколько людей может пострадать.       Игорь уже хозяйничал на кухне, пока Альвина только отодрала свое тело от матраса и ушла в ванную. Она поправила сбившеюся футболку на плече, слишком большую для нее, старую отцовскую, которая годилась только для дома. — Аль, давай быстрее. — крикнул Гром с кухни — Ща, — отозвалась девушка, собирая волосы и закалывая хвост крабиком для волос       Игорь наспех сделал бутерброды и сварил кофе. Гром села на стул, подобрав одну из ног к груди, уткнулась лбом в коленку, зевая.       Брат был собранным внешне и внутренне, как и всегда. Девчонка часто завидовала этой способности брата. Казалось, его посреди ночи подними, и он тут же соберется и будет готов ко всему. — После уника куда? — спросил Игорь, отпивая кофе из своей кружки — К Роде, мне у него в библиотеке нужно «Грозу» взять, отрывок скоро ставить будем. К Юрцу, может, заскочу. — Я к Юльке, она просила помочь с какой-то статьей.       Повисла тишина. Альвина жевала бутерброд механически, почти не чувствуя вкуса. Игорь изредка поглядывал на сестру, переставляя фигуры на шахматной доске. Это был ритуал, понятный только самому Грому. — Ты ведь не уйдешь с бара? — уточнил парень, прекрасно зная ответ — А куда мне идти, Угорек? — с легкой насмешкой задала встречный вопрос — Есть много способов заработать. — Мне в баре хорошо платят. — Альвина ответила так, будто это был весьма весомый аргумент       Гром хмуро посмотрел на сестру, но ничего не сказал. Он знал этот разговор вдоль и поперек. Игорь начнет приводить аргументы весомее ее, а Альвина уйдет в глухую оборону, не желая прислушиваться. Слишком упертая. — Ты ведь понимаешь, что будет, когда отец узнает, что ты ему соврала и не ушла? — Игорь, не начинай. — предупредила Альвина, сведя брови к переносице — Я не хочу ругаться с тобой. — она потерла лицо ладонями

***

      Альвина стянула наушники, заходя в вестибюль. Показала студенческий пожилому охраннику на входе и проскользнула в гардероб, где толпились студенты, оставляя верхнюю одежду на крючках.       Гром всей душой любила это место, даже когда преподаватели критиковали, иногда перегибая палку. Где периодически после пар приходилось задерживаться до позднего вечера, отрабатывая техники и репетируя новые отрывки показательных спектаклей. Это была ее нора, где можно было спрятаться от всех разборок, от работы отца с его Анубисом. Здесь можно было притворяться кем угодно, примеряя на себя новые амплуа, и Альвина с огромным удовольствием пользовалась этим. Ей было проще прожить чужие слезы, гнев, радость, любовь и расставания, чем разобраться в собственных мозгах.       Внутри везде высокие потолки, изящная лепнина с колоннами и мраморными лестницами, пол местами скрипел, напоминая о своем почтенном возрасте. Здесь пахло гримом, пудрой, древесиной и чем-то неуловим театральным, этот аромат невозможно описать, его можно только почувствовать и, если тебе дано, понять. Возможно, именно так и пахла свобода.       И коридоры тут хранили множество памяти о великих режиссерах, драматургах, актера, которые когда-то были на ее месте. Это казалось почти невероятным и нереальным, как сон. Эти стены помнили каждую слезу радости и горечи. В этих коридорах ссорились, мирились, сходились и расходились, клялись в любви. Это все дополняло атмосферу.       Альвина проходила по коридору, здороваясь со знакомыми ребятами с разных факультетов. Все они тут были связаны друг с другом невидимыми нитями. Режиссеры, сценаристы, звукооператоры, актеры. На втором этаже было чуть тише. Возле аудиторий скапливались кучки студентов в ожидании пары. В конце коридора она заприметила до боли родную черноволосую макушку. Эмиль стоял, окруженный парой девочек с соседней группы и пацанами с их группы, иногда отпивая кофе из стаканчика из автомата. На губах расслабленная привычка полуулыбка с долей снисходительности к девушкам. Глаза расслабленно переводили взгляд от одного говорящего к другому. Выглядел он идеально, впрочем, как и всегда. Черная водолазка с высоким горлом, черные свободные спортивные штаны, на ногах черные кроссовки, чуть поношенные от времени, но чистые. Волосы взъерошенные, словно он утром спешил и не успел их уложить.       Гром ощутила почти физически, как тяжесть упала, делая ее плечи немного расслабленнее. Эмиль, будто почувствовав ее взгляд на себя, тут же отвел глаза в ее сторону и улыбнулся почти по-детски. — Гром, — с теплой насмешкой произнес Волков, когда девушка подошла — Выглядишь прекрасно, как сама Смерть. — Разве Смерть может быть прекрасной? — усмехнулась Альвина, дернув носом       Это развеселило парня. — Только если она выглядит как ты. — в той же манере ответил Эмиль, подмигивая — На, пока не заснула прям тут. — он протянул ей второй стаканчик с кофе, что стоял до этого на подоконнике рядом — Подношение? — игриво уточнила Гром, забирая стаканчик из рук, он был еще теплым       На мгновение их пальцы встретились. Ее прохладные, его теплые. — В древности богам всегда делали подношения, чтобы получить их расположение. — философски и специально серьезно ответил он — Ну, считай, что расположения ты добился. — А я его добился еще с первого дня нашего знакомства. — отозвался Эмиль, расплываясь в самодовольной улыбке — Дурак. — беззлобно фыркнула девушка, отпивая кофе       Первой парой стояла мировая история театра. Она проходила в одной из больших аудиторий, где столы полукругом поднимались вверх, как в амфитеатре. Обычно на эту пару соединяли несколько групп с одного курса либо со смежных направлений. Сегодня аудиторию с ними делила группа первого курса сценаристки.       Преподавателем был сухонький и высокий мужчина, вечно носящий свитера белого или коричневого цвета и темные брюки. С собой он постоянно таскал видавший жизнь потертый дипломат. Он имел привычку постоянно протирать очки в тонкой золотистой оправе. Всех студентов он держал в ежовых рукавицах и любил каждого по-своему. Его уважали и ласково называли между собой дедушкой, на что он всегда отмахивался и говорил, что дедушка — это Станиславский, а он просто проводник.       Альвина заняла стол в третьем ряду с края, откуда ей была видна вся аудитория. Волков сел рядом.       Александр Юрьевич готовился к паре, раскладывал на кафедре журнал, какие-то папки с листами и тетрадь. Там же стояла бутылка с водой. Он осмотрел аудиторию. — И снова вас стало меньше, господа и дамы. — иронично подметил мужчина, протирая стекла очков       Здесь была правда. Каждые несколько месяцев студенты отсеивались, это был такой же отбор, как и во время вступительных экзаменов. Не каждый мог потянуть большую нагрузку, постоянную работу над собой, постоянную жесткую критику и не каждый мог расти, а это для будущего деятеля искусства было самым важным.       Александр Юрьевич рассказывал про взаимосвязь системы Станиславского и теории о синтезе трех правд Немировича-Данченко, где отсутствие глубины и психологической правды делали постановку сухой, фальшивой и бездушной. Актер не просто играет, он проживает каждую из своих ролей. Зритель должен верить каждой эмоции со сцены, чтобы рвало душу.       Гром конспектировала механически, голос преподавателя перебивал мысли в ее голове. Она всегда хотела этого. Она с детства видела себя на сцене в свете софитов, на площадке под прицелом камер. И это было не про популярность и славу, для нее это было про силу голоса и эмоций, желание достучаться до человеческой души и вложить какой-то свой смысл, свою правду. И Альвина умела хорошо перевоплощаться, когда этого требовала ситуация. Но в груди все равно жил липкий и противный страх. Поступить в театральный не успех. Удачей было подойти под типаж, который ищет мастер на свой курс. Успех это крупные проекты, признания от зрителей и заслуженных артистов, но перед этим тысячи ломающих тебя падений, куча проб и отказов. И Гром боялась остаться просто девочкой с гитарой и амбициями. Но у нее была харизма, и она надеялась, что ее заметят.       Она ощущала на себе короткие, но внимательные взгляды Эмиля. И Гром знала, что страх у них общий. Волков боялся остаться незамеченным пятном, и это их делало совсем близкими.       На перерыве между парами Альвина вышла на курилку. Заняла самую дальнюю скамейку и закурила, прикрывая глаза и откидываясь спиной на стену позади. Никотин делал голову одновременно тяжелой и легкой. — Айви, ты опять не спала? — Эмиль сел рядом, прислоняясь спиной к холодной стене — Ночь длинная. — хмыкнула Альвина, взглянув на тлеющий кончик сигареты — Ты снова была в баре? — Ну а где ж мне еще быть? — горько усмехнулась она — Отец узнал, что я у Лебедь работаю. — И как? — Ну а сам как думаешь? В восторге явно не был от знания, что дочь в борделе работает барменом. — Знаешь, с какой-то стороны дядь Костю я понимаю. Я б тоже не был в восторге, если б узнал, что моя дочь работает в таком месте. — глухо согласился Эмиль — Ты на чьей стороне? — фыркнула Альвина — На твоей и на стороне здравого рассудка. — Какой рассудок? В театральный нормальный человек не пойдет. — девчонка попыталась пошутить, но вышло нелепо и неуместно — И все же не место тебе там. — выдохнул Эмиль, покачав головой — А может я сама буду решать, где мое место? — тихо рявкнула Гром, слегка дергано поднося сигарету к губам — А где твое место, Айви? — задал прямой вопрос парень       Альвина сжала зубы. Она не знала, где ее место в этом чертовом мире. Девушка не знала, где найти покой и искала утешение и минуты тишины в белом горьком порошке, что сейчас укором жег ее. Зип-лок лежал в потайном кармане внутри рюкзака, и там его еще на несколько раз. — Ты ведь не одна, знаешь? — устало произнес Волков — Знаю. — ответила она — Тогда почему ты так поступаешь? — Как я поступаю? — отстраненно поинтересовалась девушка — Так, будто ты одна. Ты можешь прийти ко мне, к Игорю, Игнату, к отцу на крайний случай. — Эмиль, ты не понимаешь. — Понимаю. Тебе стыдно показаться слабой. — Я привыкла делать все сама. — Хуевая привычка, рыжик. — Хорошо, — дёргано усмехнулась Альвина, выбрасывая бычок в урну и оборачиваясь на друга — Ты прав, мне стыдно просить о помощи и говорить о том, что у меня в голове, потому что я не хочу потом испытывать чувство вины, я не хочу кого-то нагружать своими проблемами, потому что у других проблем жопой жуй. Потому что я сама не знаю, что испытываю и что происходит в моей ебаной голове. Потому что я ебанутая, Эмиль, ты этого еще не понял? Так я тебе русским языком говорю, я на всю голову отъебнутая, мое место, блять, в дурке, а не среди людей.       Это был не просто срыв. Это был крик души, когда больше нет сил терпеть. Когда внутри тебя все разрывается и это нужно срочно выпустить куда-то, чтобы не загнуться окончательно. Волков смотрел без жалости и сожаления. Его взгляд спокойный и понимающий. Эмиль просто ждал, когда Альвина выплеснет все наружу.       И через пару минут она замолчала, откидываясь спиной на стену и закидывая голову. Взгляд направлен прямо, но не фокусировался, она смотрела пусто. Но внутри было чуть легче, пришла легкая опустошенность, которая не требовала ничего. Парень не трогал ее. Знал, что сейчас Альвину лучше не трогать, она начнет упираться и истерить, чтобы ее отпустили. Он давал ей время успокоиться и прийти в себя. — Я знаю, что ебанутая. Но ты моя ебанутая. И я тоже ебанутый. — тихо произнес Эмиль, слабо улыбаясь — Дурак. — хрипло и глухо фыркнула девчонка — Поэтому мы и спелись.       Гром посмотрела на Эмиля. Сдерживая себя, чтобы не зарыдать прямо сейчас. Она скользила по его лицу, по каждой знакомой и такой близкой черте. В который раз Альвина отмечала, что его глаза самые кристальные и чистые, без той мути и пустоты, что есть у нее, без той жестокости и без того зла, что есть у Пети. Волков был чем-то невероятным, будто создан не для их времени. И она боялась сломать его своими загонами и заморочками. Гром была отравленным цветком, мелкими осколками, о которые легко порезаться. Альвина боялась каждый раз своих срывов, потому что понимала, что могла больно задеть словами. Язык у нее злой и поганый, так еще учителя в школе говорили. Но язык и был ее оружием, которым она умело пользовалась, но не всегда контролировала. Альвина могла сказать что-то едкое, отвратительное, указать на мерзкую правду, а потом жалеть.       Гром иногда думала, что можно раз проявить слабость, поддаться вольности и прижаться губами к его, а там будь что будет. Не думать о последствиях, не контролировать ситуацию, просто позволить разрушиться той хрупкой стене, что сейчас была между ними, и позволить на этом поле вырасти чему-то новому и, возможно, прекрасному. Альвине глубоко внутри хотелось ощутить что-то нежное и трепетное, дышать с кем-то в одном ритме. Просто быть рядом. Просто любить и быть любимой. И Эмиль был готов дать ей все это, просто нужно отпустить контроль, перестать бояться.       Но страх, цепляясь в ребра острыми когтями, не давал дышать, не давал чувствовать и не позволял сорваться. И сейчас угроза была как никогда настоящей и материальной. Альвина не могла позволить себя чувства, потому что тогда под угрозу ставила жизнь Эмиля.       Карасев не шутил. Не угрожал. Он, сука, предупреждал. И Альвине нужно действовать правильно, от ее решений зависела чужая жизнь. И девчонка чувствовала эти оковы почти физически. — Волче, — девушка поджала губы, слова застревали в горле — Береги себя, ладно? — Ты чего? — он слегка удивленно приподнял брови — Ничего. Просто обещай мне, что будешь осторожен. — это была мольба — Айви… — Пожалуйста, обещай. — отчаянно попросила она — Ты во что-то вляпалась. — утвердительно произнёс он, нахмурившись — Что происходит? — Не сейчас… — покачала головой она — И не тут. Я потом объясню, когда сама до конца пойму, что происходит и что делать. Но ты просто обещай мне.       И, не дожидаясь ответа, прильнула к нему, обвив руки вокруг парня и прижавшись ухом к груди, слушая ритм его сердца. Пальцы сжимали ткань водолазки в районе лопаток. Слезы горячие и горькие скатились по щекам. Гром шумно и надрывно втянула воздух ртом и сжала зубы до боли в висках. Ее плечи напряглись. — Айви… — прошептал Эмиль осторожно и ласково, будто говорил с раненым зверьком — Обещай. — хрипло просипела она, сильнее сжимая одежду в пальцах — Обещаю. — выдохнул он       Его ладони легли на спину девушки, прижимая к себе и поглаживая круговыми движениями. Губами прижался к ее виску. — Нормально все будет. Прорвемся, как и всегда.       Альвина хотела в это верить. Очень хотела, но боялась. Она за жизнь поняла — когда веришь в хорошее и убеждаешь себя в этом, то очень скоро приходит тот, кто разрушает все надежды. Если бы только Эмиль знал, о чем молчит Альвина. И на что она согласна, чтобы спасти его от нее же самой.

***

      На удивление, ближе к обеду тучи растворились, оставляя после себя влажный почти черный асфальт, запах мокрых листьев и чего-то свежего, почти морского. Небо было ясно-голубым, впервые за долгие серые дождливые дни. Альвина впорхнула в старое здание дома культуры, дверь за ней захлопнулась, разнося эхо по пустому залу. Охранник, мужчина лет сорока пяти, мельком глянул на девушку, и снова уткнулся в небольшой телевизор, стоящий за стойкой на низком столике.       До нее эхом донеслись обрывки из новостного репортажа. Гром двинулась вперед по коридору. Дошла до его середины, останавливаясь напротив двери с табличкой «Библиотека». Она толкнула дверь плечом, не растрачиваясь на приличия. — Родя, дело есть, — окликнула девушка, взглядом выискивая парня — У вас это семейное? — ответила девушка, стоящая у одного из стеллажей — Это профессиональное. Если не стучатся, то так можно узнать и увидеть намного больше, тебе, Юль, как журналистке знать полагается. — усмехнулась Альвина — Ты всегда такая язва, Гром? — в тон Альвине ответила Пчелкина — Слава Богу, брат твой не язва, а то две язвы я бы точно не пережила. — Ну, Игорь, же двух язв как-то терпит и ничего, не жалуется. — с легкой картавостью донесся озорной голос Родиона — И все же, входить в творческий храм без стука это бестактно, как моя уважаемая коллега по цеху, должна понимать.       Родион покачал головой, с доброй насмешкой смотря на рыжеволосую бестию. Он отдал какую-то книгу по психологии Юле. — Бестактно — ямб от хорея не отличать. — фыркнула Альвина — Значит, я самый тактичный человек в этом мире. — довольно улыбнулся Родя — Нисколько не сомневаюсь в этом. — Барышня, слышу в Вашем голосе сарказм. — Сударь, да что Вы, нисколько не иронизирую. Я лишь отдаю Вам свою признательность.       Юля, наблюдая за этим, громко рассмеялась. — А ты чего смеешься, — деловито возмутился Родион, бросая взгляд на девушку — Да забавно наблюдать за вами. — ответила Юля — Ладно, пошла я. Меня Игорь ждет. — она привычным жестом поправила челку и пошла к выходу — Всем пока. — Пока. — почти одновременно ответили Гром с Родей — Ладно, зачем пришла? Юрца не нашла или по мне соскучилась. — Я за «Грозой» Островского. — ответила Альвина — А я успел обрадоваться, что по мне соскучилась. — с наигранным печальным вздохом покачал головой парень, уходя вглубь стеллажей — Как ты раскусил? — подыграла ему девушка, удивленно округляя глаза — Ладно, ты прав. Скучала до одури, что аж утопиться в Неве думала. Книга так, повод тебя повидать. — Дура, — беззлобно чертыхнулся Родион, вынимая из стеллажа Островского — На, только это тебе не инструкция по утоплению. — Я не дура, чтобы топиться из-за мудаков и родственников долбаебов, к тому же, что у меня ни первых, ни вторых не водится. — Ну да, ты скорее намажешься кремом, и голая на метле летать будешь, разнесешь половину Петербурга и довольная на бал к Сатане заявишься, и, зная тебя, доведешь Сатану либо до тахикардии, либо он предложит вознаграждение, чтобы тебя от него забрали. — И заметь, буду гордиться собой. — довольно фыркнула Гром — Да, все же ты ведьма. Ну ничего, очень славно и роскошно, повезет кому-то. — продолжал по-дружески издеваться Родион       Альвина лишь закатила глаза, прижимая книгу к груди. Родион был для многих странным парнем, про таких говорят, что себе на уме. Но Альвина всегда находила его интересным и талантливым. Было в нем что-то такое, из-за чего невозможно было отвести глаз и перестать его слушать. Этот высокий худощавый пацан, таскающий свитера и рубашки на несколько размеров больше и широкие брюки, был концентрированным хаусом из харизмы, в которой был порядок, известный только ему. Его большие темно-коричневые глаза смотрели будто в самую душу. Они пронизывали. И в его взгляде было столько задумчивости, страданий и снисходительности, словно он слишком рано познал истины и правила жизни, и они терзали его душу. Родион был ранимым, но выражалось это не в эмоциях, а в рефлексии и вечном анализе. Альвина знала, что он, так же как и она, ночами не спал. У него были свои не замолкающие демоны и, возможно, они были голоднее и страшнее ее демонов. — Родь, мне идти нужно. — Юрец у себя зависает. — произнес Родион — Хорошо, — кивнула Альвина — Пока и спасибо за книгу.       Гром подошла к двери, но голос Роди остановил ее. — Айви, на выходных, если время будет, послушаешь меня? Я новый материал написал. — с долей неловкости попросил парень — Послушаю, до встречи.       Он улыбнулся ей в след. Дверь за девушкой закрылась.       Родиону она не могла отказать. Не из вежливости, а из интереса. Ей действительно нравились все стихи парня, даже те, которые он называл неудачными и откровенно дерьмовыми. — Решали проблемы с муками творчества? В этот раз хоть победили? — Юля озорливо сощурила глаза, отталкиваясь от стены — Хотя, можешь мне ничего говорить, по вашим синякам под глазами видно, что победы нет, но оборону пока держите, чтобы не пасть. — Пчелкина, я вот с нашего знакомства понять пытаюсь, ты всегда такая догадливая? Или Угорек заразил? — закатила глаза Альвина, улыбаясь — Я журналистка, Гром, это моя работа быть догадливой. — Твоя взяла. — она подняла руки, показывая, что сдается       Юля Пчелкина была студенткой факультета журналистики в одном из самых престижных институтов Петербурга, куда ее смог пристроить отец по связям, которых у него было не мало.       Гром нравилась Пчелкина. Очень нравилась. Не как девушка, как человек. Юля была красива как внешне, так и внутренне. Но красота была ее неукротимой, почти дикой и, как бы странно это звучало, легкой и изящной. Природа явно не обделила ее. Выразительные карие глаза, обрамленные длинными темными ресницами, чуть пухлые розовые губы, аккуратный прямой носик. Ее выкрашенное в красный каре было всегда немного уложено небрежно, но это лишь подчеркивало ее натуру. На ушах сережки-молнии. Ее длинные стройные ноги скрывали чуть свободные черные джинсы с завышенной талией, черная водолазка подчеркивала изящный изгиб талии и небольшую аккуратную грудь. Сверху была простая свободная белая рубашка. На ногах ботинки.       Но больше Альвина любила характер Юли. Она была такой же наглой и прямолинейной, свободолюбивой, самостоятельной и любящей риск. Пчелкина была упрямой и была готова на все, чтобы добиться своего или докопаться до правды. И в Юли были почти те же заморочки, что и у самой Альвины. Но с ними Юля умела справляться, и у нее был Игорь, который был сорваться и приехать к Пчелкиной хоть глубокой ночью. У Гром тоже был Игорь, но брату она не могла рассказать все, что у нее копилось и крутилось в голове, в отличие от Пчелкиной. Юля тоже была «я сама», но рядом с Громом она умела расслабляться и позволяла парню брать часть проблем на себя. Пчелкина будто бы была отражением Альвины, но чуть менее тревожной и живущей в своей голове. И с ней она нашла общий язык в первую же их встречу, когда Игорь познакомил их. Она и отцу их очень нравилась.       Альвина была рада за брата. Она часто смотрела на их пару, и видела, как они красиво дополняют друг друга. Будущий майор и будущая журналистка. Оба упрямые до мозга костей, принципиальные, жадующие правды и справедливости и главное непробиваемые. — Рыжик, у тебя все нормально? — Юля чуть понизила голос, с беспокойством смотря на девушку — Да. — коротко, больше на автомате ответила она — Врешь. — хмыкнула Юля — Вру. — усмехнулась она, соглашаясь — Игорь переживает за тебя. — продолжила Пчелкина — Он всегда переживает. — пожала плечами девчонка — Последнее время особенно. Он сказал, что Константин запретил тебе у Лебедь работать. — Как быстро-то слухи расходятся. — безрадостно хмыкнула Альвина, скрещивая руки на груди — Айви, хватит. — с укором произнесла Юля — Ты своим молчанием ничего не добьешься. — Юль… — Не «Юль», — перебила девушка подругу — О чем ты молчишь? — Не о чем. — Альвина прикусила щеку изнутри то ли от зарождающейся раздражительности, то ли от попытки сдержать, что рвалось изнутри — Молчишь, — упрямо ответила Пчелкина — Я это вижу, Игорь это прекрасно чувствует. Что происходит? В баре ведь что-то случилось, я права? — но последнее предложение звучало больше утверждением, нежели вопросом       Гром потупила глаза в стену, пытаясь сосредоточиться на картинах и стендах. Ей хотелось рассказать абсолютно все, что случилось за последнюю неделю. Рассказать про Карасева, все его слова и взгляды. Но она боялась, что если расскажет, то втянет сюда Юлю, а она расскажет Игорю и он тоже станет частью этой истории. Она боялась, что из-за ее связи с Петром может пострадать близкий ей круг людей. Она не должна допустить этого. — Юль, это не то, о чем нужно говорить. — она попыталась закрыть тему, хоть и знала, что с Пчелкиной это делать бесполезно, она беспощадна, когда дело доходит до ее интереса все узнать       Если она не расскажет, то эта девчонка найдет другие способы узнать, и это может быть опаснее. — А о чем надо говорить? — Юля понизила голос почти до злого шепота, стирая между ними расстояние до минимума — О том, что с тобой может что-то случиться? Или о том, что на тебя положил глаз, мать его, Карасев? — она зашептала на ухо       Альвина тут же замерла, чувствуя, как внутри становится холодно и сердце начинает стучать в ушах громко и быстро. Она с трудом проглотила слюну, что в момент стала вязкой. — Откуда? — хрипло смогла выдать она, не веря в услышанное — Аль, мой отец журналист, у него свои связи. — выдохнула Пчелкина — И с Карасевым у них пару лет назад были свои счеты. А сейчас другие дела. — она чуть поморщилась на последних словах, будто не веря, что говорит это — Дела? — не поняла Альвина, хмурясь — Это долгая история и не тут ее рассказывать. Единственное, что ты должна знать сейчас — Петра вытащил из-за решетки хороший знакомый моего отца, чиновник, на которого Петр сейчас тоже работает. А за решетку Карасева упекла его же мать. И сейчас у того чинуши какая-то война с матерью Пети.       Гром пыталась переварить информацию, но она пока не укладывалась по местам, вызывая внутри окончательный хаус. Вопросов было слишком много. — Я случайно подслушала разговор отца по телефону. — ответила Юля на один из немых вопросов девушки — Мы с тобой сейчас в одной луже сидим, рыжик. — невесело усмехнулась Юля — Игорь ничего не знает, я ему не говорила ни про тебя, ни про себя. И думаю, что пока не время ему это знать. — Но он ведь узнает… — осознание этого леденило кожу, вызывая кучу мелких иголок по позвоночнику — И я надеюсь, что узнает он как можно позже. Мне нужно время, чтобы понять планы чинуши, отца и самого Карасева. И уже от этого работать. И я надеюсь на твое содействие. Мне нужна будет твоя помощь. — С чем? — Как минимум, осторожнее быть с Карасевым. И как-нибудь аккуратно у Юры выяснить о планах брата, как я поняла, Юрец сейчас тесно общается с Петром. — То есть, я должна быть твоим информатором. — хмыкнула Альвина — Бинго. — подмигнула Пчелкина — Пока у взрослых свои войны и разборки, мы находимся в особой зоне риска, поэтому нам нужно знать о их планах… — Чтобы просто выжить. — закончила мысль Альвина — Да. — кивнула Пчелкина — А с Игорем что делать будем? Ты сама знаешь его характер. — Угорька я беру на себя, без обид, но я знаю более убедительные методы его присмирить. — кокетливо улыбнулась Юля — Боже, избавь меня от этого. — закатила глаза Альвина — Ладно, родная, как скажешь. — хихикнула Юля, мельком глянув на свои часы на левом запястье — Побежала я, меня Игорь уже заждался. — Беги.       Наспех попрощавшись, Юля пошла по коридору к выходу, оставляя девчонку наедине со своими мыслями. В голове полнейшая муть, она уже ничего не понимала, и боялась думать, что будет дальше.       Альвина тряхнула головой, пытаясь сбросить все ненужные мысли.       Юру она застряла в мастерской в привычной атмосфере беспорядка. Он сидел на коленях на полу, выводя кистью плавные нежные линии. Волосы растрепанные торчали в разные стороны. На выцветшей темно-серой футболке брызги краски. Юрка выглядел сосредоточенным и очень уставшим, словно не спал всю ночь. Запахи красок, растворителя и растворимого кофе были успокаивающими, почти медитативными. Мелкие пылинки отражались в солнечных лучах, что заливали комнату.       Бальзак медленно, слишком вальяжно, как король положения, спрыгнул с подоконника, потянулся, выпуская когти и широко зевая. Кот лениво и бесшумно прошел к девушке и начал тереться о ее ноги, удовлетворенно мурча. — Как ты? — Юра поднял на нее взгляд, смотря с той внимательностью и анализом, на который был способен только он — Нормально. — ответила девушка, слабо повела плечом и взяла кота на руки, прижимая к груди — Тебя Петя вчера забрал… — издалека начал он — Живая, как видишь. Пока, он мне ничего не сделал. — с легким раздражением и нежеланием говорить о Карасеве, произнесла Гром — Он тебе ничего и не сделает. — тихо заметил Юра, опуская глаза на холст       Недосказанность повисла в воздухе зарождающимся напряжением. И они оба не любили недомолвки. Но сейчас они не знали, что сказать и как продолжить эту тему.       Альвина прошла вглубь мастерской, села в кресло в углу, забравшись туда с ногами, и крепче прижала кота к груди. Размеренная вибрация от урчания Бальзака отдавалось в грудной клетке. Мягкая густая шерсть легко скользила между пальцев. Ей передавался жар пушистого тела. И это якорило ее, не давая провалиться куда-то на самое дно. — Ты ему небезразлична. — глухо обронил Юра       Девушка поджала губы, потупив глаза на стеклянную банку с кисточками. От Юры это было слышать страшнее, чем «ты мне нравишься» от Пети. Потому что Юрка, подобно ребенку, говорил правду, которую взрослые не замечали. И это только усиливало силу всех слов Петра. От этого под ребрами щемило горько и сладко. — Он переживал, когда увидел твое состояние. Я видел, что он боялся, и Саша это видела, поэтому и отпустила. — продолжал говорить он — Боялся? — она невесело хмыкнула, быстро облизав пересохшие искусанные губы — Да, — Юра поднял на нее глаза — Это не просто влечение. — серьезно дополнил он — Это одержимость, Юр, и ты это понимаешь. — парировала Гром — Не просто понимаю, вижу. У Пети… — он замолчал, подбирая слова и вздыхая — Остался только я. И в нем что-то поменялось, когда он увидел тебя. Альвина снова усмехается без радости. Внутри странное понимание. — Он не поменяется, Юр. — ответила безэмоционально, совсем отстраненно — Люди не меняются. Он останется в своем мире, пока не умрет. Она озвучила факт, которого больше всего боялся Юрка. Он дернулся, как от удара, и поднял глаза на нее полные горького понимания и страха. — Ты хорошая для него.       Юра любил брата и ценил дружбу с этой девчонкой. Он не хотел, чтобы их судьбы переплетались. Но реальность была далека от его желаний. — Нет, — покачала головой она — Я тоже озлобленная, как он, но я в другом мире. — Ты влюбляешься. — тяжело выдохнул Юра, закрывая глаза на пару секунд — У меня так с Сашей было. — Я не знаю. Я уже ничего не знаю.       Слова Юры, что она небезразлична Петру, лишь подтвердили все ее догадки и опасения. И Гром не знала, что делать с этим. Она не знала, что делать с тем, что расцветало в ее груди. Они должны были быть врагами по идейным соображениям. Он убивал людей, жил в темноте и был потерян. А она была дочерью того, кто сажал таких, как Петя, но она тоже была потеряна. И она не верила, что такой союз может закончиться хорошо, и в голове она все еще держала его угрозы в сторону Эмиля.       Но цветы начинали прорастать, и никто не мог быть готов к тому, какими они вырастут.       Юра видел, как Петя смотрел на эту дикую кошку. В его взгляде не было того мерзкого и примитивного влечения, чтобы поразвлечься и забыть. Это было нечто намного глубже — желание сделать ее своей частью, желание понять и забрать, чтобы укрыть от тех, кто мог ее забрать, кто мог навредить.