Неэтично

Вы бы ужаснулись, когда узнали, что происходит в этом запертом кабинете, над дверью которого даже не висит табличка "не входить", ведь желающих посетить этот больничный кабинет немного. Но она умела быть тихой. Она, безусловно, знала, что секс и любые другие отношения с пациентами не считаются этичными для врачей. Знала. Но её любовь — не дело общества. Кто может быть против? Для неё это светлое чувство. Она целует холодные губы девушки на койке, проводит языком по груди — и вгрызается в сосок страстно, будто в последний раз. С этой девушкой это и будет последний раз. Слишком скоро её придётся отдавать. То ли на кладбище, то ли на кремацию — какая разница? Главное, что больше именно её пальцы нельзя будет целовать, нельзя будет разглядывать и изучать остывающее тело. Она лезет пальцем в рот той, мягко стучит по желтоватым зубам и оттягивает твердеющий язык. От чего та умерла? Врач уже и забыла. Не так важно, когда можно приподнять полотно и увидеть эту прекрасную девушку целиком. Можно будет чуть-чуть раздвинуть не до конца окоченевшие ноги и коснуться языком промежности. Получит ли она удовлетворение от вкуса? Нет. Слишком холодно, но слишком… по-настоящему. Будто бы девушка сейчас приподнимет голову и застонет. Это не то. То — это чувствовать скорее невозвратность и лёгкий привкус гниения. Разложения. Смерти как факта. Все врачи носят под халатом обычную одежду. Кроме неё. Она не носит — никакую. Для чего? Здесь нет никого, кроме неё и её "пациентов". Лучше, когда пациенток. Эта пациентка не закрыла глаза в свои последние секунды и смотрит на неё. Смотрит глупо-невинно, будто не замечая, что к ней кто-то прижимается, не находясь прямо здесь и сейчас, когда на неё ложатся, обнимают холодную окаменевшую талию и целуют долго и много. Зато смотрит остекленевшим взглядом, таким, что глаз хочется облизать, что на лицо хочется сесть, как бы заявляя "может теперь заметишь?". А потом захочется снова целовать, облизывать эти губы, лезть руками в неположенные места, включая разрезы на трупе, сделанные совсем недавно, на почти не остывшем теле. Она на добром счету. Она хороший врач. Хороший патологоанатом. Ей не будет ничего, даже если в её кабинет самого президента доставят целиком, а увезут уже по частям. Кто уж станет приглядываться к телу какой-то обыкновенной покойницы в поисках следов удовлетворения странных сексуальных потребностей? Может, это так и было. Наверняка кто-то из коллег знает. Или догадывается. Но их ли это дело? Есть фетиши и похуже.       Что неэтичного в её отношениях с пациентками, если они даже не могут ответить отказом?