RTI/TQ

Соуп допросы не любил. Ему вообще не особо нравилось причинять людям боль. Даже если это было частью его работы. На поле боя всё было проще. Там всё решалось в секунды — выстрел, удар ножом, короткое движение руками, обхватившими чью-то шею… И человек чаще всего умирал раньше, чем успевал понять, что именно его убило. Быстро, безболезненно. Правильно. Насколько вообще хоть что-то могло быть правильным в их жизни. Допросы же… Или, что ещё хуже, пытки, были делом совершенно иным. Грязным, жестоким… Отвратительным. Как можно было сломать волю другого человека и не ощущать себя при этом полным отморозком? Не чувствовать отвращения? Так что МакТавиш, по возможности, избегал допросов. А вот его лейтенанта отправляли на них частенько. Туда, где не справлялись все остальные. Тот был профи, мог расколоть даже самого упёртого. Вот только возвращаясь с таких заданий, пропахший чужими кровью и страхом, долго и с остервенением мыл руки и шарахался от зеркал. Ну, вы знаете, больше, чем обычно. Гоуст допросы любил ещё меньше. Хотя бы потому, что чуть ли не половина его шрамов осталась именно после вот таких вот «допросов». Но он об этом никогда никому не скажет. Потому что такая работа. Но сержант-то всё видит. Видит, как тот едва уловимо, но неумолимо ускользает от любого прикосновения. Как тёмные глаза заволакивает ледяной плёнкой. Как беспокойно двигается грудная клетка, словно что-то мешает дышать. Поэтому Соуп всё чаще вызывается на проведение допросов вместе с ним. Учится, смотрит, изучает. Просто чтобы… …оградить дорогого человека хотя бы от этого. Такая вот армейская романтика. Узнал бы о таком кто с гражданки — покрутил бы пальцем у виска. Хотя по кому из них дурка не плачет? Но Джон знает, сколько стоит чужое спокойствие. И поэтому он сейчас здесь. В комнате сумрачно, почти темно. Мгла обволакивает, скрадывает очертания предметов, заставляет щуриться, чтобы рассмотреть хоть что-то. Увидеть его цель. Напротив него сидит человек. На голове — холщовый мешок. Старый, пыльный, мешающий нормально вдохнуть. В неудобной позе — руки крепко стянуты за спиной почти до вывернутых суставов. На нём нет рубашки, хотя в помещении достаточно прохладно — кожа уже приобрела синюшный оттенок и покрылась гусиной кожей. Ему не давали ни есть, ни спать уже — сержант смотрит на часы за спиной у пленника и беззвучно хмыкает — очень и очень давно. Но человек молчит. И это надо исправить. МакТавиш бросает вопросительный взгляд на лейтенанта. Тот мрачной тенью стоит чуть в стороне, безмолвно наблюдает за происходящим, но, даже в этом полумраке уловив немой вопрос в глазах напарника, едва заметно кивает, поворачивается к камере в углу комнаты, коротко и сухо сообщает в рацию о начале допроса. Что ж, игра началась. Соуп одним движением срывает мешок с головы пленника, внимательно смотрит в мутные глаза с полопавшимися капиллярами, чутко вслушивается в хриплое дыхание. И уже чувствует, как что-то чёрное и вязкое затапливает внутренности. Напротив него — совсем молодой парень, дрожит и пытается откашляться, нервно облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы. Но смотрит упрямо — измождённо, зло, глаза в глаза. Ещё совсем зелёный. А Джону от самого себя мерзко. Он едва сдерживается, чтобы снова не покоситься на Гоуста, взглянуть почти умоляюще. Знает, что тот тогда тихо хмыкнет, устало, но без упрёка, отстранит сержанта незаметно и сделает всё сам. Так же, как и всегда. Как умеет лучше всего. Сломает чужую волю, не обращая внимания на то, как крошится своя. Нет. Разве не из-за этого он во всё это ввязался? Чтобы свести такие моменты к минимуму? Не время отступать. А с гнилью в собственных кишках парень как-нибудь потом справится. Он начинает с простого, задаёт формальные вопросы: имя, даты, какие-то факты. Не прикасается, говорит ровно, не повышая голоса. Навязывает свою иерархию, но пока без давления, осторожно, исподволь. После этого повисает пауза. По-театральному длинная, некомфортная, давящая на психику. Соуп смотрит пристально, въедливо, замечает, как тревога расползается в чужих глазах, как пленник начинает нервно ёрзать на месте, как напрягается челюсть. И вновь спрашивает. Снова и снова, по кругу одни и те же вопросы, переставляя слова местами, меняя смыслы, смещая акценты, путая и сбивая с толку. И с показательным безразличием пропускает все ответы мимо ушей. Потому что знает — там, в чужой голове, всё сильнее раскручиваются шестерёнки в своём паническом беге. Встревоженный, измождённый мозг не понимает, почему не получает реакции на свои слова и старается всё сильнее, путаясь и сбиваясь, а значит он может ошибиться. Но человек вовремя себя одёргивает, досадливо закрывает рот, смотрит даже почти обиженно, что чуть не купился на такой, простейший в своей сути, трюк. А после механически повторяет уже набившее оскомину «имя, звание, личный номер». МакТавиш едва сдерживается, чтобы не поморщиться, всё-таки бросает короткий взгляд на напарника, но тот, кажется, даже не шелохнулся с начала допроса. Такой же обманчиво безликий, как тени вокруг. Такой же выжидающе-опасный, как монстры, которые в них прячутся. Мужчина не произносит ни слова, лишь наблюдает, и сержант не может разобрать эмоций в тёмных глазах. Не видит ни одобрения, ни осуждения. Делает ли он всё правильно? Казалось бы, намного проще подойти к лейтенанту, скользнуть пальцами под туго затянутую разгрузку, «одолжить» один из десятка его ножей, всадить в бедро пленника, прокрутить, пока по пальцам не потечёт горячее и вязкое, а воздух не наполнится медным запахом. Чтобы пытать кого-то много ума не нужно, хватит даже школьного курса анатомии. Но Джон этого не делает. И даже не потому, что камера в углу записывает чуть ли не каждый их вдох, а они тут вроде как «хорошие ребята» — Соуп мрачно хмыкает, вспоминая, как старший заставил его чуть ли не наизусть учить Женевскую конвенцию. Нет, не поэтому. А потому, что, когда он вскользь спросил об этом у Гоуста, тот надолго замолчал, явно подбирая слова — они у него платные, вы помните. И пока мужчина обдумывал свой ответ, МакТавиш так же мысленно готовил аргументы против «это неправильно, Джонни», «это морально тяжело, Джонни» или же «я не хочу, чтобы ты этим занимался, Джонни». И оказался совершенно не готов к простому и обезоруживающе практичному: — Что ты будешь делать, когда боль не сработает? И не нашёлся с ответом. Потому что почти двадцать четыре на семь рядом с ним находился человек, с которым боль не сработала. Она его сломала, да. Искалечила, выжгла дотла, превратив во всегда ожидающее удара, ярящееся ледяными клыками чудовище. Но не сработала. — Боль — один из самых непредсказуемых инструментов. Применяй его только в самую последнюю очередь, — чужой хрипловатый рокот навсегда остался в памяти ослепительным клеймом. Так что сержант пользуется лишь словами и моральным давлением. Он кружит вокруг, понижает голос, медленно подступая всё ближе, вторгаясь в личное пространство. Давит, но тут же отступает с обманчивым утешением. Угрожает болью, заставляет её ждать, но даже не прикасается, наматывая чужие нервы на кулак. Предлагает варианты и тут же путает все карты. Долго, час за часом, изматывая и не давая расслабиться, говорит, молчит, рычит разъярённым зверем. Без единой передышки. И вот, когда ему уже кажется, что он наконец нащупал, смог подковырнуть плёнку чужих барьеров, пробился через бесконечное «имя, звание, личный номер», за спиной раздаётся ровное, глухое после долгого молчания: — Время. Соуп что-то ещё говорит на кураже, но, осознав, что сказал напарник, замолкает. Парень напротив вздрагивает и бесформенной массой расползается на стуле. То ли от усталости, то ли от облегчения. Сбоку бесшумно отворилась дверь, впуская двоих солдат. Один быстро расстёгивает наручники, второй накидывает куртку на едва заметно дрожащие плечи. И МакТавиш снова смотрит на человека перед собой. Теперь уже не пленника — рекрута, что медленно растирает запястья онемевшими руками. Отбор в SAS всегда был суров и жёсток, несколько лет назад Джон и сам был на месте этого пацана. Только не думал, что и сам когда-нибудь окажется на месте экзаменатора. Но, кажется, он справился. Они оба справились. Так что он, несмотря на усталость и поганое чувство в душе, цепляет улыбку и протягивает парню ладонь. — Приятно было с тобой поработать, рядовой Дикинсон, — произносит, думая о том, что имя рекрута теперь навечно выжжено у него на подкорке — столько раз он слышал его за последние часы. — Не могу сказать того же, — рекрут кривит губы в усмешке, но отвечает на рукопожатие. У него ледяные пальцы и МакТавиш малодушно хочет отдёрнуть руку раньше положенного, но сдерживается. Смотрит, как обессиленного парня выводят из комнаты и поворачивается к лейтенанту. — Ну, что скажешь? — спрашивает нетерпеливо, пытаясь скрыть под бравадой своё волнение. Вглядывается в тёмные глаза, но не может ничего разглядеть в полумраке. — Пацан неплох, — тот отвечает спокойно, но в хриплом голосе слышна едва уловимая усмешка. Знает же, засранец, как для Соупа это важно, не обманулся напускной беззаботностью, но продолжает изводить неизвестностью. Словно тоже испытывает его выдержку. МакТавиш тихо рычит, бьёт его кулаком в плечо, показывая своё раздражение. Потому что экзамен сегодня проходил не один человек. Его проходили они оба. И сержант даже под страхом смерти не смог бы сказать, кому из них было сложнее. — И ты тоже, Джонни, — почти беззвучно выдыхает Гоуст, но почему-то в груди неожиданно становится так тепло. — Когда вырасту, стану таким же, как ты, — не сдержав довольной улыбки, бросает сержант. — Ты станешь лучше.