Деревяшка с колесами

Жара плавила асфальт с методичностью крематория. Коктебель в июле традиционно мутировал в гигантскую, раскаленную духовку, куда со всей необъятной родины съезжались бледнолицые туристы, чтобы добровольно поджариваться до состояния копченых сосисок. Они щедро поливали свои облезающие красные спины дешевым кремом от загара, глушили паленую сивуху, которую местные барыги гордо впаривали как «домашнее вино из тайных подвалов самого графа Воронцова», и потели, оставляя на пластиковых шезлонгах липкие следы своего бесценного отдыха. Даже вездесущие жирные чайки, обычно оравшие так, словно их режут тупым ножом, сегодня перешли на вялый, астматичный хрип, прячась от солнца по мусорным бакам. В старом, обшарпанном скейт-парке на самой окраине города — там, куда курортный лоск уже не дотягивался, уступая место суровой панельной реальности, — пахло пылью, нагретым бетоном и плотным, качественным накуром шестнадцатилетнего Вани Кислова. Этот парк местная администрация высрала лет восемь назад под какие-то муниципальные выборы. Какой-то пузатый чиновник в потном пиджаке торжественно перерезал красную ленточку, толкнул с трибуны пафосную речь о «здоровом поколении и спортивной молодежи», отчитался в региональных новостях об успешно освоенном бюджете, и тут же благополучно забил на этот объект огромный, ржавый чиновничий болт: краска на фанерных рампах давно облезла струпьями, обнажая гниющее нутро; металлические грани покрылись зазубринами, с нетерпением ждущими чью-нибудь неосторожную сонную артерию; а вместо нормального покрытия зияли такие кратеры, что в них можно было без проблем похоронить не только подвеску скейта, но и чье-нибудь светлое будущее. Впрочем, со светлым будущим в этом районе и так исторически не задалось. Серые бетонные плиты парка давно превратились в доску объявлений для маргиналов всех мастей: рядом с трещинами красовались кривые, наспех надутые баллончиком теги, трафаретная реклама телеграм-каналов с «солями» и глубокомысленные послания от местной интеллигенции вроде: «Цой жив, а я заебался». Кислов лениво скользнул покрасневшими глазами по кривой букве «З» в этом крике души. Память услужливо подкинула картинку из вчерашнего вечера: примерно в полвторого ночи, подсвечивая себе фонариком с разбитого телефона, Ваня сидел на кортах ровно под этим философским изречением. Именно там, в щели между раскрошенным бетоном и торчащим куском ржавой арматуры, он нащупал заветный сверток в синей изоленте. Координаты скинули с точностью до миллиметра. Ваня криво усмехнулся, вспомнив, как выковыривал стафф из сухой земли ключом от квартиры, озираясь по сторонам. Цой, может, и был жив, но закладку охранял откровенно хуево. По-хорошему, можно было бы избежать этого унизительного ковыряния ключом в собачьем дерьме и строительной крошке. Можно было просто перехватить нормальный, уже забитый вес у Гендоса — тот всегда держал пару граммов «для своих», — но вчера у Гендоса случилось непредвиденное, фатальное обострение пубертата. Его базовые инстинкты дали критический сбой, и вместо того, чтобы по-пацански раскуриться на районе, Зуев надухарился, нацепил свои вырвиглазные шмотки, и поперся трястись по духоте аж до самого Симферополя. И ради чего? Ради какой-то первокурсницы из кулинарного ПТУ, которая скинула ему в ВК фотку своих сисек. Киса искренне считал, что ехать по жаре в Симф ради бабы, у которой на аватарке три тонны ретуши и нарисованные брови — это диагноз пострашнее клинической шизофрении. Но у Зуева член всегда работал как компас, напрочь глуша любой сигнал от головного мозга. Так что Кисе пришлось добывать кайф по старинке, полагаясь на кривые координаты и собственную удачу не нарваться на доблестных блюстителей правопорядка. Сделав очередную глубокую, жадную затяжку, Киса задержал дыхание. Дым был едким, драл горло наждачкой, но приятно обжигал легкие, вытравливая из них привкус цементной пыли и плавленого пластика. Раскаленный, удушливый воздух вокруг внезапно перестал казаться таким невыносимым, а мерзкий крик чаек отошел куда-то на задний план, превратившись в белый шум. Мозг медленно, но верно, обволакивало густой, ватной и абсолютно спасительной тяжестью. Мысли замедляли свой параноидальный бег, превращаясь в ленивую, тягучую жвачку. Потертый скейт, украшенный матерными наклейками и глубокими царапинами, лежал рядом колесами вверх — больше для вида, чем для реального дела, — кататься по этим лунным кратерам было сродни изощренному, но очень тупому самоубийству. Это Смирнова уже с четырнадцати искала, где бы получше выпилиться. У Сашки напрочь отсутствовал ген инстинкта самосохранения. Зато ген слабоумия и отваги работал в две смены без перерывов на обед. Она могла спокойно забраться на ржавую опору ЛЭП просто ради «красивого кадра», свесить ноги в рваных колготках с крыши недостроенной шестнадцатиэтажки и философски рассуждать о тленности бытия, пока сам Киса стоял внизу, курил, покрывался холодным потом и мысленно прикидывал, хватит ли у него денег на венок, если этот бледный кузнечик сейчас пизданется вниз. Саня искренне считала себя непонятой, трагичной натурой с бездонным внутренним миром. Ваня же считал её ходячим геморроем. Но каждый раз лез за ней на эти ебучие крыши, материл на чем свет стоит, хватал за шкирку, как нашкодившего котенка, и оттаскивал от края. Потому что, во-первых, соскребать друга-лепешку с горячего коктебельского асфальта — сомнительное удовольствие. Это ж надо скорую вызывать, ментам что-то блеять, потом в прозекторской на это переломанное месиво смотреть, пока ее мать будет картинно падать в обмороки, сокрушаясь, что дочь даже сдохнуть нормально не смогла, испортив ей репутацию и выходные. У Кисы на такие бюрократические квесты не было ни времени, ни нервных клеток. А во-вторых... если она реально разобьется, кому он тогда, блять, выскажет, что она конченая? С мертвыми спорить пиздец как скучно — они не огрызаются, не показывают средний палец в ответ на критику и не лезут обниматься чисто назло, чтобы выбесить. Ей-богу, не прыгать же следом с этой ебучей крыши недостроя только ради того, чтобы найти ее котел в аду и там продолжить выносить ей мозг за хуевую координацию и испорченный вечер? Хотя, зная себя, Ваня вполне мог бы оформить путевку в преисподнюю чисто из принципа. Просто чтобы убедиться, что черти жарят ее на правильном масле, и сказать: «а я, сука, предупреждал, Смирнова, что ты доиграешься». В общем, суицидальные перформансы были Саниной монополией. А самому Кисе идея умирать в шестнадцать только от того, что ты неудачно въехал лбом в яму имени бессменного мэра города и свернул себе шею на ржавом швеллере, казалась верхом идиотизма. Это было мелко. Недостойно его масштаба. У него на свою никчемную жизнь были куда более глобальные, мрачные и разрушительные планы, чем тупо стать инвалидом-колясочником, пускающим слюни в трубочку из-за нагло распиленного госбюджета на «развитие молодежного спорта». Уходить надо было красиво, под кайфом и с музыкой, а не от столбняка, подхваченного в муниципальной песочнице. Он ленивым щелчком пальцев отправил тлеющий косяк вниз, на бетон, даже не посмотрев, куда тот упал. Прикрыл глаза, подставляя бледное, хронически не тронутое южным загаром лицо безжалостному крымскому солнцу. Жгучие лучи били сквозь веки красным, пульсирующим маревом, плавили кожу, но внутри Вани все равно стояла глухая, комфортная, химическая мерзлота. Лето только начиналось, а заебало уже основательно. И, судя по всему, бесповоротно. Впереди было еще целых три месяца этой курортной вакханалии. Девяносто дней изощренной пытки, густо пропитанной запахом пережаренного в десятый раз канцерогенного масла от привокзальных чебуреков, приторной гнилью растаявшей на солнце медовой пахлавы и бесконечными, сверлящими воспаленный мозг воплями: «горячая кукуруза, рапаны, трубочки!». К этому гастрономическому террору прилагалось кислое амбре чужого пота, который пузатые отдыхающие в леопардовых плавках щедро и с гордостью размазывали по всему побережью, словно святую воду. А потом, как контрольный выстрел в висок — выпускной одиннадцатый класс. Эту ебучую школьную скамью Киса воспринимал исключительно как зал ожидания перед неизбежным прыжком во взрослую безнадегу. Школа казалась ему унылым зоопарком, где замученные жизнью и ипотеками бюджетники безуспешно пытались впихнуть логарифмы и мораль Толстого в головы агрессивных приматов, чьи главные интересы ограничивались поиском закладок, дешевым пивасом и тем, кто кому даст за гаражами. То, что сам Ваня вообще дотянул до этого торжества знаний и не загремел на малолетку по малолетке же, было феноменом, достойным изучения. Это была исключительно заслуга слепой удачи, лени местного участкового, которому впадлу было заполнять бумажки, и Бори Хенкина. Хэнк пару раз буквально за шкирку, как паршивого кота, вытаскивал Ваню из откровенного криминала с поножовщиной, заменяя Кислову и совесть, и инстинкт самосохранения. Кисе было шестнадцать. Тот самый восхитительный, гнойный возраст, когда гормональный фон и тестостерон бьют по лобным долям чугунной кувалдой 24/7. Время, когда немотивированная, слепая агрессия полностью и с блеском заменяет любые коммуникативные навыки, а весь окружающий мир кажется сборищем непроходимых, биоразлагаемых идиотов. И, справедливости ради, насчет последнего Ваня Кислов был абсолютно, железобетонно прав. Идиотов вокруг действительно хватало с избытком. Загвоздка заключалась лишь в том, что сам Иван с гордостью и красным знаменем в руках уверенно возглавлял этот парад уебанов. Рампа рядом жалобно, надсадно скрипнула, моля о пощаде. Звук разорвал липкую, накуренную тишину парка так резко и громко, что Ваня инстинктивно вздрогнул, с рывком выпадая из своей спасительной химической нирваны. Это был не привычный, монотонный щелчок скейта Смирновой. Сашка уже битый час безуспешно пыталась сделать нормальное олли на разбитом бетоне метрах в двадцати, и ее фоновый грохот Киса давно отфильтровал. Это Боря Хенкин, с тяжелым, монументальным вздохом человека, который в свои шестнадцать уже фатально устал от этой ебучей жизни и окружающего долбоебизма, плюхнулся на рампу рядом с Кисой. Хэнк был из той редкой, пугающей породы людей, чье приближение ощущалось физически — как падение небольшого, но очень плотного метеорита. То есть основательно, с локальным землетрясением и стойким, сбивающим с ног амбре из «Олд Спайса» вперемешку с агрессивным мужским потом после качалки. Киса только приоткрыл один налитый кровью глаз, лениво собирая в кучу расползающиеся нейроны, чтобы выдать какую-нибудь едкую колкость. Что-то в духе: «Борь, завязывай уже жрать свой протеин, а то под твоей жопой скоро этот гнилой асфальт провалится», — но не успел Ваня разлепить пересохшие губы для этой гениальной тирады, как на потную шею Хэнка с разбегу запрыгнула Смирнова, едва не снеся Борю с фанеры своей кинетической энергией. — Здарова, спортсмены и сочувствующие! — бодро пропыхтела Сашка, болтая ободранными в кровь коленками. От нее за километр разило бетонной пылью, мятной жвачкой и непробиваемым упрямством. — Сань, по-братски, слезь, а? У меня спина забита, — отозвался Хэнк, даже не попытавшись ее скинуть. — Охренеть ты тяжелая. Парнишка был после зала, куда на лето ему принудительно, в приказном порядке всучил абонемент батя-подполковник. Его отец искренне верил в спасительную силу пиздюлей и спорта: он считал, что если загрузить пацана железом, то на дурь, подворотни и хулиганку у того тупо не останется ни сил, ни времени. И сыночка станет правильным, удобным пацаном с широкой спиной, который без заминок пойдет в академию МВД и станет гордостью династии. Жаль только, что этот суровый мужик с хваленой ментовской чуйкой в упор не замечал очевидного: его идеальный сыночка уже давно и с невероятным комфортом обустроился на том самом социальном дне, от которого его так старательно пытались отгородить штангами. Хэнк виртуозно наебывал систему. Ирония заключалась в том, что гребаная качалка стала для Бори идеальным, железобетонным алиби: мятный протеиновый коктейль отлично перебивал запах вчерашнего перегара; красные, стеклянные от плотного накура глаза всегда можно было списать на лопнувшие от становой тяги капилляры; а хроническую, свинцовую усталость после ночных приключений с Кисой отец с гордостью принимал за спортивный «перетрен». Однако за это алиби приходилось платить физически. Прямо сейчас, после двух часов жестокого прессинга в зале, сил у Хенкина хватало ровно на то, чтобы поддерживать базовые функции организма — то есть не падать, смотреть в одну точку и дышать через раз, экономя кислород. Поэтому он просто сидел, глядя перед собой, как несущая железобетонная колонна. Сашка и впрямь давила всем своим весом, но Боря только тяжело, обреченно вздыхал. Он давно и безнадежно смирился с ролью передвижного турника для этой ненормальной. Батя с детства вдалбливал ему в голову, что настоящий мужик должен терпеть тяжесть и не ныть. И Хэнк терпел. Строгого отца, неподъемную штангу, ебанутого на всю голову Кису и острые Сашкины кости, которые сейчас буквально прошивали его насквозь. — Я не тяжелая, я воздушная! — Возмутилась Смирнова, все-таки неохотно спрыгивая на землю и отряхивая шорты от грязи. — Ты костлявая, — Хэнк с хрустом размял шею, глядя на нее с усталым осуждением. — Ты мне сейчас своим «воздушным» бедром чуть позвонок не пробила навылет. — Это называется грация, Борь! — фыркнула Сашка, ничуть не смутившись. — Но тебе, с твоими габаритами грузчика-рецидивиста, этого не понять. Иди дальше железо тягай, пока у тебя шея с затылком в одну сплошную мышцу не срастутся. — Лучше сплошная мышца, чем суповой набор, который сдувает ветром с Финского залива, — флегматично парировал Хэнк, потирая пострадавшую спину. — Ты жрешь одни сигареты и чужие нервы. Весишь как средний пакет из «Яблока», а бьешься, сука, как мешок с арматурой. Еще раз на меня с разбегу запрыгнешь — я тебя реально как рюкзак в рампу скину. — Ой, напугал! Ты слишком добрый для таких жестоких акций, Хенкин. У тебя на лбу написано: «терпила с золотым сердцем». — Хочешь проверить? — Давай, — она бесстрашно ткнула острым пальцем ему прямо в грудную мышцу. — Кидай. Прямо сейчас. Жду. — Я тебя не кину, Сань. Я тебя прикопаю. Прямо под этой рампой. — Не влезу. — Влезешь. Ты итак мелкая. — Ути-пути, маньяк проснулся. Ты даже муху не обидишь, Борь. — Ты хуже мухи. Ты жужжишь громче. Его тяжелая лапища легла ей прямо на макушку. Пальцы по-хозяйски зарылись в растрепанные светлые волосы, чуть сжали, фиксируя на месте. Не больно. Просто чтобы наглядно продемонстрировать разницу в весовых категориях. — Ты охренел? Отпусти! — Девчонка картинно насупилась, двумя руками пытаясь сбросить его ладонь, но с таким же успехом могла толкать бетонный блок. — Извинись. — Хрен тебе. — Я сейчас реально оторву тебя от земли и выкину в бак к чайкам. Будешь там с ними за территорию драться. Сашка звонко рассмеялась и с силой ткнула его кулаком в грудь. Удар для Хенкина был как дробина для танка, но он театрально, тяжело вздохнул и небрежным движением убрал руку с ее головы. Киса презрительно фыркнул, с отвращением наблюдая за этим ублюдским парадом милосердия и флирта на минималках. Выглядели они со стороны как социальная реклама фонда защиты животных: тупой, контуженный медведь-переросток, который слишком устал для агрессии, и бешеная, блохастая белка, которую забыли вовремя усыпить в ветеринарке. Идеальная, блять, пара инвалидов. Кисе срочно нужно было сломать эту идиллию, пока его не стошнило желчью прямо на бетон. — Че, будете приобщаться к высокому, или у вас тут секта свидетелей ЗОЖа? — Лениво протянул Ваня, доставая из кармана еще один замятый, но все еще вполне рабочий косяк. Он чиркнул зажигалкой, раскуривая пятку, и вопросительно протянул дымящийся бычок в их сторону. Хэнк, для которого спорт был спортом, а халявный расслабон по расписанию никто не отменял, молча забрал косяк. Сделал глубокую, опытную затяжку, задерживая едкий дым в своих бездонных легких, и блаженно прикрыл глаза, передавая эстафету. — Сань? — Киса перевел мутный взгляд на подругу. — Те отсыпать просветления? А то ты уже час эту яму своим куском фанеры насилуешь. — Обойдусь, — Смирнова брезгливо сморщила нос, отмахиваясь от сизого облака дыма. — У меня координация и так как у пьяного пингвина. Если я сейчас еще и дуну, то точно зубы на этой рампе оставлю. А услуги стоматолога в мой летний бюджет не вписываются. Мне надо олли добить. — Ты быстрее себя добьешь. Вместе с мениском и остатками мозга, — философски заметил Киса, забирая косяк у Хэнка. — Иди нахер, Вань, — откликнулась Смирнова, с самой лучезарной улыбкой, подхватывая с земли свою замученную деку. — Смотрите и учитесь, неудачники. Сейчас будет чистое искусство. Киса усмехнулся, выпуская дым через ноздри. — Спорим, опять наебнется? — Я за пять минут, — невозмутимо принял ставку Боря. — Две. Три — это потолок, — Киса стряхнул пепел на раскаленный бетон и огляделся по сторонам, словно только сейчас заметив нехватку личного состава. — А где наш штатный Далай-лама? Мы ж вроде вчетвером собирались деградировать. — У Мела сегодня культурная программа и слияние с абсолютом, — хмыкнул Хенкин. — Он мне полчаса назад писал. Повел Анжелку на дикий пляж за скалы. Сказал, будет просвещать ее духовно под шум прибоя. — Понятно. Пошли ебаться на гальке, — ровно перевел на человеческий Ваня. — Хотя-я… зная Мела, ставлю сотку, что она даст ему чисто из жалости. Либо заебется его слушать и сама скинет его с волнореза к ебеням. Я бы скинул. — Я бы помог, — меланхолично отозвался Хэнк. Он проводил фигуру Саши тяжелым, сканирующим взглядом, выпустил остатки дыма, который тут же сожрало знойное марево, и глухо резюмировал: — Она когда-нибудь точно себе шею свернет. — Значит, скинемся на красивые костыли, — равнодушно отозвался Киса, откидываясь назад на фанеру и снова закрывая глаза. — Будем к ней моторчик приделывать, чтобы быстрее гоняла. Через какую-то минуту Ваня уже полулежал на самом краю разбитой фанерной грани, свесив длинные ноги в неизменных черных джоггерах. Он стоически, с упрямством клинического идиота, игнорировал тот факт, что черная плотная ткань на июльском солнце уже припекала его тощие ляжки до состояния уверенного медиум-вэлл. Жара плавила мозги, превращая остатки серого вещества в жидкий, бесполезный суп. Хенкин же потел рядом молча, масштабно и с глубоким достоинством. Он лениво цедил теплое, отвратительное на вкус пиво из жестяной банки, которое на такой жаре наверняка напоминало ослиную мочу, но Хэнк глушил его с невозмутимым лицом аристократа на дегустации и изредка бросал флегматичные взгляды в сторону моря, которое издевательски маячило где-то за серыми крышами панелек. Киса только-только начал снова проваливаться в то самое приятное, спасительное химическое оцепенение, где не нужно было думать ни о школе, ни о хроническом отсутствии бабок, ни о том, что осенью придется как-то симулировать жизнедеятельность в одиннадцатом классе среди толпы таких же обреченных приматов, как вдруг… Щелк. Треск. Удар. Шарканье. Грохот. — Сука! — Звонкий, полный боли и отчаяния девичий голос эхом отлетел от раскаленной фанеры, распугивая чаек. Киса даже не вздрогнул. Он просто медленно перевел взгляд на свои наручные часы с разбитым стеклом, удовлетворенно кивнул и посмотрел на Хэнка. — Минута сорок. С тебя пивас, Хенкалина. Холодный. — Сам за ним и пиздуй. Я даже моргаю сейчас с усилием. — Слышь, терминатор, — мгновенно ощетинился Киса, чувствуя, как праведный гнев перебивает химический расслабон. — Уговор был? Был. Ты проебал? Проебал. Нехуй было верить в Смирнову. Так что поднимай свою забитую протеином жопу и пиздуй к ларьку, пока я от обезвоживания не откинулся на этом бетоне. — Да я тебе карту дам, нытик, — Хэнк тяжело вздохнул, не делая даже микроскопической попытки пошевелиться, и вяло похлопал себя по карману шорт. — Внатуре, сил нет. Иди сам. Купишь себе пиво, мне минералку, а этой белке-летяге — подорожник или зеленку. Гуляем на все. Киса уставился на него с искренним, глухим омерзением. Карта. Ахуенно. С одной стороны, халявное пойло. С другой… это ж надо было, блять, встать. Оторвать свою костлявую, идеально нагретую бетоном задницу от парапета. Спуститься с небес на землю и протащиться по этому ебучему пеклу целых двести метров до ближайшего ларька. А там — духота, гудящий холодильник, и потная, вонючая теть Зина, которая будет полчаса втыкать в терминал, переспрашивая: «а пикать или вставлять?». Надо переставлять ноги. Надо дышать этим липким, раскаленным маревом, которое плавит кроссовки. Ради бутылки пива? Серьезно? Желание нажраться на халяву отчаянно боролось в Кисе с фундаментальной, патологической ленью и жарой, помноженной на отхода. Он прикинул, что пока дойдет туда и обратно, он вспотеет так, что ему понадобится не пивас, а капельница с физраствором и реанимация. Да и вообще, это дело принципа! Проебал — неси. А то раскидываются тут всякие папиными кредитками, искренне думая, что купили себе личного раба. — Я тебе че, курьер? — Ядовито прошипел Ваня, скрещивая руки на груди и всем своим видом показывая, что он скорее мумифицируется здесь насмерть, чем сделает хоть один шаг ради чужого проигрыша. — У меня желтого рюкзака нет. Ты проебал — ты и несешь. Мне глубоко поебать на твои забитые мышцы и микротравмы. Можешь ползти. Можешь перекатываться. Можешь кувырками хуярить до самого киоска. Но пиво мне принеси. Хэнк уже приоткрыл рот, чтобы выдать какую-нибудь очередную непробиваемо-флегматичную хуйню, но не успел. — Да бля-я-ять! — разорвало раскаленный воздух новым, еще более громким и заковыристым воплем. Это Смирнова снова не вписалась в приземление. Доска, жалобно скрипнув подвесками, вылетела из-под ее сбитых в мясо коленок, перевернулась в воздухе и с грохотом отлетела к ржавому металлическому ограждению. Сама Сашка чудом удержалась на ногах, нелепо взмахнув руками, как подбитая ворона, и со злостью пнула раскаленный воздух кроссовком. Гравитация и физика открыто насмехались над ней, но она с маниакальным упорством, достойным серийного убийцы, раз за разом пыталась выкрутить свое базовое, но абсолютно непокорное ей олли. Киса поморщился. Не от звука падающей доски. Его корежило от того, что эта сумасшедшая сейчас снова пойдет ее поднимать. На Смирновой были джинсовые шорты — кусок ткани настолько условный, короткий и обтрепанный, что называть это элементом гардероба было юридическим преступлением, — и Киса мысленно проклял их создателя, китайскую легкую промышленность и глобальное потепление уже раз сорок за последние пару часов. И ровно столько же раз он лично, предельно вежливо и с обещанием сломать нос, предлагал поправить зрение залетным пассажирам, которые пялились на Санину задницу. Сверху на ней болталась растянутая белая майка с проймами до самых ребер. Сквозь эти гигантские дыры нагло светился черный спортивный лифчик, демонстрируя всем желающим то, что Кисе хотелось бы замотать в брезент, обмотать колючей проволокой и спрятать от чужих сальных глаз. Но Смирновой было глубоко, кристально поебать на зрителей и чью-то там эрекцию. Пот блестел на ее острых, торчащих ключицах, горячий ветер трепал растрепанные, выжженные южным солнцем светлые волосы, которые она криво, чисто на отвали, заколола какой-то ублюдской неоновой пластиковой заколкой. Крабик выглядел так, будто она спиздила его у первоклассницы, и это вообще никак не вязалось с ее мрачным образом непризнанного гения-суицидника. А ноги… ноги были отдельным видом боди-арта для психопатов. На правом бедре, прямо поверх старых, ровных белесых шрамов — бледных памятников ее прошлым экзистенциальным пиздостраданиям с лезвием в ванной, — уже ярко и жизнерадостно расцветала свежая, сочная ссадина, пуская сукровицу вперемешку с цементной пылью. Эволюция, блять, налицо: перешли от лезвий к асфальту. Не говоря уже о том, что ее стертым в кровавое мясо коленям прямо сейчас позавидовала бы любая с федеральной трассы после двойной ночной смены без наколенников. Выглядела Саня так, будто последние два часа не базовое олли на скейте дрочила, а в поте лица отрабатывала крупный долг перед местным картелем на асфальте. «Святая мученица ордена святого полиуретана», — мрачно подумал Киса, с трудом подавляя желание подойти, сорвать с себя худи, которое болталось завязанным на плечах, и замотать ее в него по самый подбородок. Она тяжело дышала. Наклонилась, подбирая свой скейт за подвеску, и... провела ладонью по наждаку гриптейпа. Ласково так провела. Нежно. Словно гладила любимого кота, а не кусок фанеры с наждачкой, который только что в десятый раз пытался переломать ей обе ноги. В свои шестнадцать Киса уже успел перепробовать столько сортов дерьма, что мог бы защитить кандидатскую по деградации личности, но ни один химический приход, не бил по мозгам так разрушительно, как осознание, что эта ебучая, потертая доска проводила между ног Смирновой больше времени, чем кто-либо другой. И не то, что бы он сам туда стремился, но, сука… Она зажимала скейт голыми, потными бедрами, когда стояла на краю рампы и переводила дух. Она вставала на него, перенося весь свой вес, вдавливая подошвы в шкурку. Она таскала его прижатым к груди, словно это был не кусок фанеры, а гребаный котенок. Эта бездушная фанера знала каждый изгиб ее тела в движении, чувствовала ее пульс через вибрацию асфальта и ловила на себя капли ее пота. Смирнова падала, расшибалась в мясо, материла этот кусок дерева, но потом снова поднимала его, прижимала к себе и лезла наверх. Ахуенная, сука, верность. Кислов бы тоже так хотел. Чтобы его били, материли, а потом снова прижимали к себе голыми коленками. Вот это в его извращенной системе координат и называлось «здоровыми отношениями». Никаких тебе мозгоебств в стиле «где ты был», «мы мало разговариваем» и «ты меня не любишь». Никаких душных претензий и попыток залезть в телефон. Ебнулся об грань, отбил подвеску — получил порцию искренней, неподдельной ласки. Идеально. Абсолютный, кристально чистый симбиоз двух кусков дерева — скейта и самого Вани. Только вот у скейта шансов было объективно больше. Потому что баб вокруг всегда было как грязи весной в их районе. Да даже больше. Достаточно было просто выползти вечером на набережную, накинуть капюшон, состроить ебало поугрюмее — эдакий непонятый философ с криминальным уклоном, — и всё, капкан захлопнулся. Местные дурочки с пулей в голове, скучающие курортницы, начитавшиеся ванильных пабликов про плохих парней... Они липли сами, как мухи на сладкую, липкую ленту от насекомых, висящую в мясном ларьке. Готовые раздвинуть ноги за бесплатный пивас, за халявную дорогу стаффа или просто за святую, блять, иллюзию того, что именно их «светлая любовь» и подорожник на душевную ранку смогут спасти этого мрачного пацана от тюрьмы, наркоты и самого себя. Синдром спасательницы — страшная болезнь, но Киса регулярно пользовался ею в терапевтических целях. Киса мог менять их хоть каждый день, как зажигалки. Чиркнул, получил искру, выкинул, когда газ закончился. Но внутри всё равно стоял глухой, звенящий вакуум. Ни искры. Ни малейшего, сука, завалящего бенгальского огонька. Никакого короткого замыкания, чтобы хоть на секунду пробило грудную клетку и заставило сердце биться не от лошадиной дозы стимуляторов, а от живого человека. Бери — не хочу. Вот только толку от этого шведского стола было ровно нихуя. Сплошная тупая механика и физиология на уровне инфузории-туфельки: вставил, вынул, застегнул ширинку, забыл имя. Скука такая, что сводило челюсти. Порой так тошно от своих пиздостарданий было, что даже кончить не мог. А тут... тут перед ним скакала невыносимая, эгоистичная истеричка, которая не давала ему ровным счетом ни-ху-я. Она не смотрела на него преданными, влажными глазами. Она не заглядывала ему в рот, ожидая умных мыслей, не гладила по голове после тяжелых отходов, — если бы он начал ныть ей в плечо, Смирнова скорее добила бы его табуреткой, чисто из гуманных соображений, чтоб не портил атмосферу своим нытьем, — и уж точно она не пыталась его «спасти». Саня вообще никого не пыталась спасти, даже саму себя. Если бы Киса прямо сейчас упал замертво, истекая кровью, она бы, наверное, сначала пнула его кедом, чтобы проверить, не притворяется ли, потом вытащила бы из его кармана сигареты, забрала зажигалку, выгребла заначку стаффа — не пропадать же добру! — и, только после этого лениво набрала бы 103, попутно жалуясь диспетчеру скорой, что местная администрация совсем охуела и не убирает трупы из скейт-парка. Эмпатия Смирновой была на уровне кирпича. Худшая инвестиция нервных клеток в истории человечества. Но от одного только мимолетного взгляда на то, как эта социопатка сейчас ласково поглаживает шершавый наждак своего скейта, Кису плавило изнутри похлеще, чем этот июльский асфальт. Очередной щелчок тейла о бетон. Прыжок. Шуршание наждака. Глухой удар полиуретановых колес. Отборный многоэтажный мат. Ваня сверлил доску таким тяжелым, свинцовым взглядом, что наждачка на ней должна была самовоспламениться прямо в Сашкиных руках и осыпаться пеплом. Он маниакально, с какой-то извращенной, мазохистской дотошностью пялился на то, как подошва ее драного, протертого до дыр «конверса» уверенно впечатывается в черную, шершавую поверхность. Как доска послушно подлетает в воздух, повинуясь каждому ее неуклюжему, но резкому движению ноги. Как Смирнова ловит этот кусок ебаной фанеры в воздухе, прижимая к себе, зажимая подмышкой, прислоняя к потному бедру, когда в очередной раз тяжело переводит дух. Он, блять, завидовал куску дерева. Канадскому, сука, клену. Неживому, неодушевленному куску фанеры с наклеенной шкуркой и четырьмя потертыми колесиками. Потому что у этой фанеры личной жизни, преданности и тактильного контакта со Смирновой было в разы больше, чем у него. И, судя по довольной, хоть и перекошенной от боли Сашкиной роже, фанера справлялась с ее потребностями куда лучше, чем справился бы любой живой человек. «Охуеть дожили», — мрачно подумал Кислов, стряхивая пепел на бетон, но вслух выдал почему-то абсолютно другое: — Хочу сломать эту хуйню пополам. Жара, определенно, плавила мозг. — Доску или Саню? — Абсолютно серьезно уточнил Хэнк. — Обоих. — Не вывезешь, — философски констатировал Боря. — Доска крепкая, канадский клен. А Саня тебе потом за нее кадык вырвет. Тем более, ты сам ей эти подшипники на прошлой неделе чистил и смазывал. Два часа в солидоле возился. — Вот именно, блять, — Киса зло потер костяшки пальцев, на которых до сих пор, как стигматы, оставались въевшиеся следы машинной смазки. — Я ее обслуживаю, а катается на ней она. Где, сука, справедливость? Хэнк наконец-то оторвал взгляд от горизонта, повернул тяжелую голову и посмотрел на друга. Взгляд у него был мудрый, глубокий и полный безграничного, почти библейского сочувствия к чужому непроходимому идиотизму. — Справедливость, Вань, это когда ты признаешься себе, что готов стать роликовой доской, лишь бы Сашка на тебя так же наступила. Хорош ее гипнотизировать. Киса дернулся. Щеки предательски полыхнули — благо, на жаре плюс тридцать в тени, когда плавится даже гудрон на крышах, этот стыдливый румянец легко можно было списать на солнечный удар или скачок давления от травы. — Завали ебало, Борь, — мгновенно огрызнулся Киса, натягивая на лицо свою самую агрессивную гримасу и выпуская густой дым прямо в сторону друга. — Я смотрю, как она гробит подвеску! Как она тейлом об бетон хуярит! У нее стойка кривая, как моя жизнь.  — Ага. А слюни у тебя текут от глубокого сочувствия к подшипникам, — флегматично парировал Хенкин, вытирая пот со лба. — Чувак, ты сейчас этот кусок дерева взглядом изнасиловал. Еще пара минут, и у скейта родится от тебя маленький фингерборд. Будешь платить алименты наждачкой. — Я просто думаю, что если эта кривоногая сейчас ебнется и сломает себе шею, то тащить ее в травмпункт придется нам, — прошипел он, яростно и маниакально втаптывая окурок в бетон пяткой своего потрепанного «Вэнса». — И я, блять, не собираюсь надрывать спину из-за того, что Смирнова решила поиграть в Тони Хоука с задержкой в развитии! — Пиздобол, — лаконично резюмировал Хэнк, скрещивая руки на груди и возвращаясь к созерцанию пейзажа. — Да пиздатая доска у нее, хули! Новый папашка ж расщедрился! — Не унимался Кислов, которого уже несло по кочкам. — Типа: «На тебе, деточка, игрушку за тридцать косарей, комплит от топового бренда. Только иди, пожалуйста, убейся где-нибудь за гаражами, чтоб не портить нам семейную идиллию, и чтоб твои маргинальные друзья не терлись у нашего элитного ЖК». Киса сплюнул на асфальт, выражая всю свою пролетарскую ненависть к буржуазии. — Борь, ты же сечешь фишку? Это не забота, блять. Это долгосрочная инвестиция в ее скорейший перелом позвоночника. — А ты, значит, инвестируешь в ее безопасность? — Хэнк даже не улыбнулся. — Ты у нас теперь фонд социального страхования? Иисус из подворотни? Тебе нимб капюшон не жмет? — Я просто не люблю, когда хорошие механизмы гробят кривыми ногами! — Рявкнул Ваня, упрямо цепляясь за свою идиотскую легенду о любви к механике. — Ноги у нее нормальные, — спокойно возразил Хэнк, кивнув в сторону рампы. — Тебе вон отсюда отлично видно. Ты ж глаз не сводишь с ее «кривых ног» уже минут двадцать. — Я оцениваю амплитуду прыжка! — Ты оцениваешь, как у нее шорты задираются, когда она приседает перед щелчком, физик-ядерщик ты хуев, — Хэнк вздохнул с такой вселенской усталостью, словно работал в детском саду для трудных подростков. — Вань, ты можешь сколько угодно обсирать ее отчима, доску и стойку. Но факт остается фактом: отчим купил, доска катает, а ты сидишь тут на бетонной плите с грязными руками, потным ебалом и пытаешься доказать мне, что тебе похуй. Ты в этой пищевой цепочке сейчас даже не на втором месте. Ты где-то между асфальтом и той чайкой на мусорке. — Да пошел ты, — Киса отвернулся, и полез в карман за новой сигаретой. — Если она сейчас наебнется, я даже не пошевелюсь. Пусть сама свои зубы по парку собирает. Я ей не мать Тереза. Сломает челюсть — будет через трубочку питаться. Мне вообще насрать. Хэнк ничего не ответил. Только посмотрел на часы. В этот самый момент внизу, в чаше рампы, раздался очередной, особенно мерзкий грохот. Сашка перекрутила доску. Полиуретановые колеса с визгом проскользнули по краю железного уголка, скейт вылетел из-под ее кроссовок, как выпущенная торпеда, и девчонка с размаху, не успев сгруппироваться, рухнула на раскаленный бетон. Звук удара голой плоти об асфальт был таким отчетливым, что у Кисы внутри что-то оборвалось. — Сука-а-а! — Раскатисто, с душой и неподдельной трагедией разнеслось по скейт-парку. Местная фауна в лице жирных чаек и пары обрыганов за гаражами уважительно заткнулась, признавая доминирование этого мата. Киса подскочил раньше, чем его прокуренный мозг вообще успел загрузить операционную систему и отдать команду «сидеть на жопе ровно и не палиться». Сознание истошно мигало красными табличками, пытаясь обработать его же собственное правило, озвученное минуту назад: «упадет — даже пальцем не пошевелю». Но организм, ведомый какими-то неконтролируемыми первобытными инстинктами, предательски клал огромный, несмазанный болт на всю его уличную философию и напускной похуизм. Тело тупо жило своей жизнью, в которой сохранность целостности Смирновой почему-то стояла в приоритете повыше, чем его собственный уличный авторитет. Для всего остального города он был человеком, у которого вместо нервной системы натянуты гитарные струны, щедро покрытые ржавчиной, а вместо эмпатии зияет черная дыра, доверху забитая окурками и пустыми зип-локами. По его ежедневной рутине студенты меда могли бы писать дипломные работы и преподавать наглядные лекции по тяжелым душевным расстройствам: параноидальный синдром, пограничное расстройство, склонность к суицидальному риску, химическая зависимость и тотальная аутоагрессия — Кислов собирал диагнозы, как местные дурочки собирают лайки. А сам он был хуже врачебного почерка на рецепте с сильным транквилизатором: абсолютно неразборчивый, дерганый, кривой, оборванный на полуслове — хер расшифруешь, — ходячая, агрессивная энциклопедия того, как методично и со вкусом проебать собственную жизнь, даже не дожив до совершеннолетия. Но вот в чем заключалась главная, самая ублюдская ирония его существования: стоило этой не скоординированной катастрофе с разодранным в мясо коленом просто зашипеть от удара об асфальт, как весь этот сложный, неразборчивый шифр мгновенно взламывался без всякого пароля. На его месте оказывался просто перепуганный до усрачки пацан, у которого пульс ебашил в горле с такой силой, что готов был пробить кадык. Его тело реагировало на ее боль быстрее, чем мозг успевал придумать очередную циничную отмазку. И именно эта животная, неподконтрольная ему самому привязанность к Смирновой бесила Ваню Кислова больше всего на свете. Его сдуло с раскаленного парапета так резко, что он чуть сам не наебнулся, позорно запнувшись о собственные длинные ноги. Координация покинула чат. Недокуренная сигарета выскользнула из ослабевших, дрогнувших пальцев и обиженно шлепнулась в пожухлую зеленую траву, пуская последнюю жалкую струйку дыма. План «быть хладнокровным мудаком» с треском провалился, даже не успев начаться. Иисус из подворотни все-таки досрочно вышел на смену. Правда, вместо белых льняных одежд на нем была черная футболка, нимб подозрительно смердел вишневым «Чапманом» и потом, а вместо исцеляющих молитв Спаситель уже набирал в грудь побольше горячего воздуха. Потому что свою непутевую, покалеченную паству он собирался не благословлять, а обложить таким трехэтажным, виртуозным хуесосивом, от которого у местных чаек должны были выпасть перья. В конце концов, он ее, конечно, спасет. Отковыряет от асфальта, зальет перекисью, заклеит пластырем и стоически вытерпит ее змеиное шипение. Но сначала отпиздит морально. Чтобы неповадно было. Он опустил тяжелый, полный животной ненависти взгляд на виновника торжества — обшарпанный кусок канадского клена с наклейкой «Thrasher», который валялся на бетоне колесами вверх с видом исполненного долга. Доска словно ехидно улыбалась ему своими стертыми полиуретановыми шариками. «Разломать бы тебя пополам, и в печку, дрова ебаные», — мысленно пообещал Киса скейту. Он резко, с показательной злостью наступил подошвой кеда на самый край тейла. Доска послушно взлетела в воздух рычагом, и Ваня перехватил ее рукой, вцепившись в шершавый наждак так, будто собирался нести эту хуйню прямо на костер инквизиции. Затем он перевел взгляд на Сашку. Смирнова, шипя сквозь стиснутые зубы и смешно морщась, неохотно отлеплялась от раскаленного асфальта. Выглядела она как героиня криминальной хроники после неудачного ограбления ларька: майка перекошена, на локте уже наливается сизо-красная ссадина, а с голого колена весело и жизнерадостно капала кровь, смешиваясь с цементной крошкой и грязью. Но шла она к ним с таким упрямым, надменным ебалом, гордо задрав подбородок, словно только что выиграла золото на Олимпиаде, а не позорно проиграла схватку с гравитацией, физикой и собственным клиническим скудоумием. У Кисы невыносимо чесались руки. Свою фирменную, пропахшую табаком шапку он ей на глаза сейчас натянуть не мог при всем желании — июль на дворе, плюс тридцать в тени, асфальт плавится, — от такого жеста заботы она бы просто словила тепловой удар и откинулась прямо здесь, добавив ему статью за непредумышленное. Но вот отобрать этот проклятый кусок фанеры, взять девчонку за острые плечи, встряхнуть, чтобы остатки мозгов встали на место, и высказать в лицо все, что он думает о ее вестибулярном аппарате, полном отсутствии инстинкта самосохранения и, блять, этих невыносимо коротких шортах, он был просто обязан. В образовательных целях, естественно. Исключительно ради ее же блага, а не потому, что у него сердце сейчас в горле колотилось от того звука, с которым она приложилась об бетон. Хэнк остался сидеть на краю рампы, напоминая огромного, потного буддийского монаха, познавшего всю глубину тщетности бытия. Он неспеша сделал еще один микроскопический глоток теплого, мерзкого пива, поморщился и посмотрел вниз. Там, в чаше парка, Кислов уже коршуном нависал над огрызающейся Смирновой. Ваня размахивал скейтом перед ее носом и с бешеной жестикуляцией орал что-то про то, что ноги у нее растут из того же места, где по задумке природы должна была находиться координация. А Сашка в ответ посылала его на хуй с таким энтузиазмом, будто это было ее любимое туристическое направление и она искренне желала ему там путевку с открытой датой. Хэнк тяжело вздохнул и посмотрел на Ваню. Кислов сейчас был похож на взбесившийся электровеник: глаза в кучу, челюсть ходуном, орет что-то про «физику процесса» и «гравитацию для тупых». Глядя на то, как Киса с маниакальным упорством пытается доказать Саше, что она — ходячая катастрофа, Боря пришел к выводу, что Киса был слепым, клиническим идиотом. Он с пеной у рта играл в сурового уличного надзирателя, совершенно не отдупляя, что со стороны его истерика выглядит как паника сумасшедшей мамаши, у которой корзиночка упала с качелей. Он вцепился в эту девчонку мертвой хваткой, но вместо того, чтобы просто прижать к себе, продолжал бить ее по рукам. И этот ебучий цирк не мог продолжаться вечно. Девичий ресурс терпения — штука конечная, даже у таких отбитых, как Смирнова. Если этот придурок в ближайший год не начнет пользоваться мозгом по назначению, а не только для того, чтобы подставлять его под удары, то свято место пустовать точно не будет. А Киса пусть и дальше ебет мозги бетону. — Слышь, ты, оратор, — Хэнк подал голос, лениво перекатывая банку в руках. — Твои вопли тут ситуацию не улучшают, только птиц пугаешь. Кислов замер, медленно повернув к нему голову. В глазах плескалась такая густая, концентрированная ненависть, что Боря на секунду реально прикинул траекторию полета скейтборда. — Не лезь, а? Эта дура опять пытается убиться о рампу! — Так ты ж ее не спасаешь, — заметил Хэнк, поднимаясь с рампы и разминая затекшую спину. — Ты на нее орешь так, будто она тебе денег должна. — Она мне и должна, — буркнул Киса. — Она мне должна... дохуя всего, Хэнк. И, блять, я еще не все долги выбил. Хэнк лениво почесал бровь, абсолютно не впечатлившись. — Выбиватель хуев. Ты сейчас не долги выбиваешь, Кис. Ты сейчас выглядишь как припадочная яжмать. Еще слюни ей платочком вытри и по жопе шлепни для профилактики. — Я, блять, технадзор! — Киса задохнулся от возмущения, дернув скейтом в воздухе, словно дубиной. — Ебучая экспертная комиссия по выживанию слабоумных! Без моего жесткого контроля эта ракета класса «земля-асфальт» самоуничтожилась бы еще в седьмом классе! Я инвестирую в ее жизнеспособность свои последние, сука, нервы! — Херовый из тебя инвестор, братан, — спокойно парировал Хенкин, скрещивая руки на груди. — У тебя активы кровью истекают, а ты вместо пластыря ей лекцию по аэродинамике читаешь. Отдай доску и отведи ее в аптеку. Или в ветеринарку, раз уж ты так любишь с ней как с бродячей собакой общаться. Заодно чип ей вшей, чтоб по геолокации искать, когда она в следующий раз с парапета ебнется. — Я ей не чип, я ей ебучий защитный воротник на шею надену! — Рявкнул Кислов, окончательно срываясь с цепи, тыча пальцем в Сашку, которая в этот момент пыталась отряхнуть ладони. — Тот самый, блять, пластиковый, в виде огромной воронки! Чтобы она асфальт грызть перестала и под ноги, сука, смотрела! — Себе намордник купи, — невозмутимо посоветовал Боря, глядя на друга с высоты своего спокойствия. Саша, стоявшая между ними и вынужденная слушать, как эти два придурка обсуждают ее так, словно она глухонемой кусок мебели с дефектами сборки, громко, ядовито хмыкнула. Она вытерла тыльной стороной ладони потный лоб, живописно размазывая цементную пыль по лицу, и смерила обоих убийственным взглядом. — Вы че, блять, решили в семейных психологов поиграть? — Процедила она, выхватывая свой скейт из ослабевших от шока рук Кисы так резко, что он едва не порезал пальцы о наждак. — Консилиум долбоебов открыт? Хэнк, засунь свое просветление себе в жопу. А ты, Кис, иди и найди себе другой объект для дрессировки. Купи себе тамагочи, блять, и ори на него, когда он срет! Я сегодня не в настроении быть вашим подопытным кроликом. — Если ты сегодня не в настроении быть подопытным кроликом, значит, блять, будешь им завтра! — Тут же огрызнулся Ваня, упрямо выкручивая тумблер своей защитной агрессии на максимум, лишь бы не показать, как у него дергается кадык от вида ее окровавленного колена. Ему жизненно необходимо было оставить последнее слово за собой. — Я тебе в расписание запишу! По графику у нас завтра «расширение сознания и поиск глубокого смысла жизни через синяки»! Подходи к трем, я тебе подорожник нарву и зеленку куплю! — Иди ты нахуй, — бросила она, даже не обернувшись. — И зеленку свою выпей. Может, поумнеешь. Девчонка развернулась на пятках стертых конверсов и, прихрамывая, но с максимально независимым видом, пошагала к выходу из парка, зажимая доску подмышкой. Тонкая струйка крови медленно ползла по ее пыльной, поцарапанной икре, но Смирнова гордо несла свое ранение, всем своим напряженным позвоночником показывая, что клала огромный болт на гравитацию, физику и мнение двух уебанов у нее за спиной, которых она почему-то до сих пор считала своими друзьями. Уже на выходе, так и не повернув головы, она взметнула в воздух свободную руку, демонстрируя им ровный, изящный и предельно выразительный средний палец. Хэнк молча проводил ее взглядом. Нет, серьезно. Если до этого придурка не дойдет, что он нихуя не «уличный опекун» и не заботливый батя, то место вакантно. И он, пожалуй, справится с этой ролью куда лучше, чем этот ходячий приступ эпилепсии с кучей долгов и амбиций Бога. Жара плавила асфальт, а гормоны плавили мозги. Лето обещало быть долгим. А Киса, так ничего и не поняв, уже надрывал глотку, лая Сане в спину какую-то очередную злую, колкую хуйню про ее кривую походку, и совершенно не осознавая, что его «верный брат» только что официально подал заявку на отжатие территории.