Шторм рядом, ближется гроза.

Представьте, что однажды утром вы просыпаетесь и понимаете: всё, во что вы верили — ложь. Нет, не так мелко. Представьте, что вы просыпаетесь и понимаете: сама ткань мира, законы, по которым всё работает — они не для вас написаны. Кто-то другой сидел за пультом, когда вселенную проектировали. А вам просто разрешили жить. Я расскажу вам об одном мире. Он далеко, не пытайтесь найти его на картах. Там время течёт чуть иначе, небо другого оттенка, а в центре континента уже тысячу лет стоит шторм, который не двигается с места. Ни на метр. Ни за тысячу лет. Представьте грозу размером с целую страну. Представьте, что она не кончается. Никогда. Внутри неё рвётся пространство, из разрывов лезут твари, которым нет названия, а время ведёт себя как пьяный математик — то зацикливается, то бежит вспять, то складывается само с собой гармошкой. Учёные называют это аномалией. Обычные люди называют это адом. И те и те правы. Тридцать лет назад имперское правительство построило комплекс прямо у границы шторма. Огромный, серый, похожий на бетонную опухоль, вросшую в мёрзлую землю. Официально — исследовательский центр. Неофициально — фабрика смерти, только вместо станков там дети. Потому что взрослые в шторме не выживают. Их просто... переписывает. Понимаете, аномалия ломает код реальности. У взрослого человека этот код уже застыл, как бетон. И когда шторм начинает менять в нём буквы — тело рассыпается. У кого-то сердце заменяется камнем. У кого-то исчезает половина костей. Кто-то просто становится куском мяса, потому что его атомы решили стать атомами гриба. А дети — выживают. Их код ещё не застыл. Он гнётся, тянется, ломается, но не рассыпается. У них слетают параметры — уровень, здоровье, защита — в дикие цифры, в минуса, в бессмысленные символы, но они живут. Они могут заходить в шторм и возвращаться. Поэтому их отправляют туда. Снова и снова. Зачищать тварей, добывать образцы, проверять новые разрывы на прочность. Им дают номера вместо имён. Им вешают на шею кулоны с душами мёртвых — чтобы те «помогали» советами, чтобы было с кем поговорить перед смертью. Детей много. Сирот, нищих, никому не нужных. Империя не обеднеет. В этом комплексе живут двое. Один из них четырнадцатилетний парень. Чёрные волосы, серые глаза, вечно в тени, вечно молчит. Как и у других детей у него есть свой номер, "1459", но когда-то одна девочка назвала его Эмилем, и он это имя носит как единственную ценную вещь. У него нет таланта быть особенным. Нет цвета, который делал бы его сильнее в чём-то одном. Он просто парень, который хочет, чтобы та, кого он любит, всегда была рядом. Второй человек, его любимая. тоже четырнадцатилетний ребёнок попавший сюда по несчастью и живущий тут с рождения. Розовые волосы, красные глаза, маленькая, хрупкая, похожая на игрушку. Номер "1845". Она сама придумала себе имя — Эмми. И не только себе. Она дала имена почти всем детям в комплексе. Потому что у неё дар — чувствовать людей, привязывать их к себе, делать так, что даже в аду становится чуть теплее. Розовый цвет души. Привязанность. Любовь. Она не боец, слишком слабая. Она готовит других к рейдам, чистит снаряжение, лежит на столах в лабораториях, пока учёные проверяют, как далеко можно зайти, прежде чем она сломается. У неё кулон — розовый ураган. У него — серое сердце. Они связаны. Не словами — чувствами. Где бы он ни был, что бы с ним ни делали, она всегда знает: он жив, ему больно, ему страшно, ему тепло. И он знает то же самое о ней. Для них это единственное, что держит мир на месте. Я просто рассказчик. Моё дело — водить словами и надеяться, что вы почувствуете хоть часть того, что чувствуют они. Не для того, чтобы вам стало плохо. А для того, чтобы вы поняли: даже в самом чёрном аду есть одно розовое пятно, ради которого стоит дышать. Дальше: прямая запись.