Право на тишину

∘₊✧──────✧₊∘

Эндрю до сих пор сидел на трибуне, даже после того, как все ушли. Солнце уже село за крышу спортзала, и стадион погрузился в сумерки — тот самый час, когда цвета теряют определенность, а тени становятся длинными и хищными. Эндрю не шевелился. Сигарета в пальцах догорела до фильтра минуту назад, но он не заметил. Он вообще ничего не замечал, кроме одной картинки, которая въелась в сетчатку, прожигая дыры в его спокойствии.

Он ненавидел Нила.

Ненавидел с той первобытной, животной силой, которую не мог объяснить. Ненавидел его рыжие волосы, которые горели на солнце, когда он бежал. Ненавидел его икры — длинные, сухие, с четким рельефом мышц, проступающих при каждом шаге. Ненавидел то, как ткань шорт натягивалась на бедрах — на этих бедрах, которые он теперь видел даже с закрытыми глазами.

Эндрю закрыл глаза.

Картинка стала только ярче.

Бедра. Джинсовая ткань, облегающая мышцы, которые работали при каждом толчке. Широкие, сильные, созданные для того, чтобы бежать. Или чтобы сжимать чью-то голову. Он представил свои ладони на этих бедрах. Пальцы, сжимающие ткань. Как они будут выглядеть рядом — бледные, узкие, на фоне загорелой кожи. Как он будет давить, оставляя следы, красные полосы, которые будут болеть. Чтобы Нил смотрел на них в зеркале и вспоминал, чьи они. Футболка. Серая, тонкая, которая намокла от пота и прилипла к телу, обрисовывая каждую мышцу. Грудь — не слишком широкая, но крепкая, с четким контуром. Талия — узкая, резко сужающаяся к бедрам, создавая ту самую линию, от которой у Эндрю сводило пальцы. Когда Нил бежал, футболка задиралась, открывая полоску живота — плоского, с намеком на пресс, с дорожкой волос, уходящей вниз, за пояс шорт. Эндрю сжал сигарету так, что фильтр хрустнул. Он ненавидел то, как Нил двигался. Плавно, экономно, без лишних движений. Бегун до мозга костей. Каждый шаг — идеальный. Каждое касание стопы — правильное. Он бежал так, будто за ним гнались. Или будто он сам был погоней. Когда Нил финишировал, он не запыхался. Только легкая испарина выступила на лбу, и он провел рукой по шее, стирая пот. Шея. Длинная, открытая, с бьющейся под кожей жилкой. Эндрю представил, как прижимается губами к этой жилке. Как чувствует пульс. Как Нил откидывает голову назад, открываясь, подставляясь, позволяя. Он открыл глаза. Сумерки сгустились. Стадион опустел. Только он и тишина. И картинки, которые отказывались исчезать. Он ненавидел Нила за эти картинки. Ненавидел за то, что тот надел эти шорты. За то, что бежал так, будто мир вращается вокруг его бедер. За то, что заставил Эндрю чувствовать. Чувствовать — это было слабостью. Чувствовать — это было опасно. Чувствовать — это значило потерять контроль, а контроль был единственным, что у него было.

Но хуже всего было то, что Нил даже не замечал.

Нил смотрел на него за обедом, да. Нил смотрел на него, когда думал, что Эндрю не видит. Но он смотрел так, будто разгадывал головоломку. Будто Эндрю был интересен ему как объект наблюдения, как математическая задача, которую нужно решить. Не как человек, которого можно хотеть. Не как тот, чьи руки будут сжимать его бедра.

Эндрю вспомнил взгляд Нила, когда тот стоял на дорожке, готовясь к старту. Сосредоточенный, отстраненный, пустой. И потом — когда бежал. Глаза горели. Не пустота, не осторожность — живой, яркий огонь, который заставлял кровь быстрее бежать по венам.

Эндрю хотел, чтобы Нил смотрел на него так же.

Не сквозь. Не как на загадку. А как на то, что может дать ему этот огонь. Или забрать. Фантазия пришла сама, разворачиваясь перед закрытыми глазами с пугающей четкостью. Эндрю перестал сопротивляться. Он давно научился не врать себе в темноте. Он подошел бы медленно. Так, чтобы Нил видел каждое движение. Чтобы знал — это не случайность, не рефлекс, не защита. Это выбор. Нил стоял бы у стены, прислонившись спиной к прохладным кирпичам, все еще в этих проклятых шортах, все еще с влажными после бега волосами. Он бы поднял голову, когда Эндрю приблизился, и в его глазах мелькнуло бы то самое выражение — настороженность, смешанная с чем-то еще. С тем, что Эндрю хотел видеть.

Интерес. Не вежливый, не отстраненный. Живой.

Эндрю опустился бы на колени прямо перед ним. Не спеша. Позволяя себе наслаждаться тем, как тень от его тела падает на рыжие волосы, как Нил опускает голову, смотрит сверху вниз — и в этих глазах уже нет той спокойной, вежливой пустоты, с которой он рассматривает закаты. В них есть что-то другое. Растерянность. Жар. Ожидание. Он положил бы ладони на бедра Нила. Те самые. Широкие, сильные, обтянутые джинсовой тканью, которые преследовали его весь день. Провел бы большими пальцами по внутренней стороне, туда, где кожа тоньше, где она почти не знает солнца. Медленно. Так медленно, чтобы Нил успел забыть, как дышать. Пальцы Эндрю дрожали бы — от предвкушения, от голода, который копился днями. Он чувствовал бы, как мышцы под его руками напрягаются, перекатываются, живут своей жизнью. Шорты задирались бы под его руками — сначала сантиметр, потом два. Джинсовая ткань сопротивлялась, натягивалась, открывая полоску кожи над коленом. Эндрю наклонился бы и прижался губами к этому месту — там, где только что была ткань, а теперь он. Поцелуй. Еще один. Выше. Губы скользят по внутренней стороне бедра, оставляя влажный, горячий след. Язык пробует кожу на вкус — солоноватую после бега, нагретую, живую. Нил пахнет солнцем и потом, и этим особым, только ему свойственным запахом, от которого у Эндрю кружится голова. Он чувствовал, как его собственное тело откликается на этот запах. Как кровь приливает туда, где не должно быть ничего, кроме пустоты. Как дыхание становится глубже, тяжелее, как внутри разворачивается тугая пружина желания, которую он так долго сжимал. Он хотел этого. Хотел так, что пальцы впивались в бедра сильнее, оставляя следы, красные полумесяцы ногтей на светлой коже. Эндрю оставлял поцелуи выше. Зубы смыкались на нежной коже внутренней стороны бедра — не больно, ровно настолько, чтобы остался отпечаток. Красный, влажный, который будет болеть потом, когда Нил коснется его пальцами. Еще один. Выше. Бедра под его ладонями напрягаются, мышцы перекатываются под кожей — там, где они самые сильные, там, где они сомкнутся вокруг его головы, если Нил позволит. Он поднимает голову. Смотрит снизу вверх. Нил смотрит на него — и этот взгляд уже не о закате. В нем есть что-то, от чего кровь быстрее бежит по венам. Сосредоточенность. Жадность. То самое выражение, с которым он смотрел на дорожку перед стартом — только сейчас он смотрит на Эндрю. Пальцы Эндрю находят край ткани. Медленно, не торопясь, он тянет шорты вниз. Не снимает — просто отодвигает край, открывая то, что скрыто. Ткань натягивается, сопротивляется, и это сопротивление заставляет сердце биться чаще. Он наклоняется и проводит носом по линии, где ткань встречается с кожей. Вдыхает. Запах становится глубже, острее, насыщеннее. Нил выдыхает — резко, прерывисто, и этот звук лучше любых слов говорит о том, что контроль начинает ускользать. Эндрю чувствовал, как его собственный член пульсирует в тесных джинсах, как ткань давит, как каждое движение Нила — даже самое маленькое — отзывается в нем дрожью. Он хотел прижаться к нему, тереться, искать облегчения, но не позволял себе. Не сейчас. Сначала Нил. Только Нил. Он целует через ткань белья. Медленно, с нажимом, чувствуя, как под губами бьется чужой пульс. Член под тканью реагирует на каждое прикосновение, наливаясь тяжестью, приподнимаясь, упираясь в преграду. Нил сжимает его плечи — пальцы впиваются, не причиняя боли, просто хватаются, как за единственную опору. Эндрю ловит этот жест, запоминает. Теперь он знает, как Нил теряет равновесие. Как его дыхание сбивается. Как он забывает, что нужно быть сильным, контролировать, держать дистанцию. Он дразнит. Медленно, методично. Сначала губами, потом языком — влажным, горячим, проводя по ткани, намечая контур, заставляя Нила выгибаться в его руках. Он чувствует, как член под тканью твердеет, как увеличивается в размере, как бедра двигаются навстречу — неосознанно, отчаянно, ища большего. Эндрю встречает это движение, сжимает бедра сильнее, удерживая на месте. Не сейчас. Не так быстро. Он опускает губы ниже, туда, где ткань натянута сильнее всего. Целует — медленно, смакуя. Язык проводит по шву, по тому месту, где ткань становится влажной от его дыхания и от того, что выделяется из головки, проступая сквозь белье. Нил издает звук — не то стон, не то всхлип, что-то между. Что-то, чего Эндрю никогда не слышал. Он хочет услышать это снова. Хочет записать этот звук в память навсегда, чтобы возвращаться к нему в плохие ночи, когда таблетки не работают. Пальцы находят край ткани внизу. Там, где шорты заканчиваются и начинается кожа. Он тянет медленно, позволяя себе наслаждаться каждым мгновением. Сначала край белья — белый, простой, такой же незатейливый, как сам Нил. Потом — кожа под ним. Горячая, гладкая, с дорожкой волос, уходящей вниз, туда, где ждет то, что заставило Эндрю потерять сон. Он смотрит, не отрываясь, запоминая каждую деталь. Член — длинный, идеальной формы, с аккуратной головкой, уже влажной от возбуждения. Внутренняя сторона бедер — бледная, почти белая, с редкими веснушками, которые рассыпались там, куда не достает солнце. Дорожка волос — рыжих, таких же ярких, как на голове, — ведет вниз, к основанию, и Эндрю хочет проследить ее языком, сантиметр за сантиметром. Он наклоняется и проводит носом по этой дорожке. Вдыхает — глубже, чем прежде. Запах острее, насыщеннее, и в нем есть что-то, от чего мысли путаются, а в груди становится тесно. Пахнет Нилом. Пахнет тем местом, куда никто не добирался. По крайней мере, так хочется верить. От этой мысли внутри разгорается жар, и Эндрю чувствует, как его собственная плоть пульсирует в унисон с сердцем. Губы следуют по коже медленно, невесомо, едва касаясь. Он целует внутреннюю сторону бедра, поднимаясь выше, оставляя дорожку из влажных следов. Потом — место, где бедро встречается с телом, ту самую ложбинку, где кожа тоньше всего, где пульс бьется ближе всего к поверхности. Нил вздрагивает, и этот вздох — острый, испуганный — Эндрю чувствует всем телом.

Он хочет большего.

Язык проводит по основанию члена, слизывая капельку влаги, которая выступила на головке. Солоноватый, немного горьковатый, живой. Вкус Нила. Эндрю закрывает глаза, позволяя себе утонуть в этом вкусе, запомнить его навсегда. Нил дрожит. Эндрю чувствует эту дрожь пальцами, губами, всем телом, прижатым к чужим ногам. Он хочет, чтобы эта дрожь не прекращалась. Хочет, чтобы Нил развалился на части в его руках, потерял контроль, забыл, что значит быть сильным. Хочет видеть, как этот вечно настороженный, вечно контролирующий себя рыжий ломается под его губами. Пальцы впиваются в плечи сильнее. Дыхание становится рваным, прерывистым. Нил не говорит — он вообще никогда не говорит лишнего, — но Эндрю слышит его. В том, как сжимаются пальцы. В том, как бедра двигаются навстречу. В том, как тишина между ними становится тяжелой, почти осязаемой. Эндрю прижимается губами к головке. Целует, чуть надавливая, чувствуя, как член пульсирует под его ртом. Язык обводит край, нащупывая чувствительные места, запоминая форму, текстуру, вкус. Нил выдыхает — резко, срываясь на скулеж, который заставляет кровь быстрее бежать по венам. Его пальцы в волосах Эндрю — не тянут, не направляют, просто лежат, тяжелые, горячие, потерявшие всякую цель. Эндрю хочет, чтобы они сжались. Чтобы потянули. Чтобы заставили его ускориться, подчиниться, потерять себя в этом ритме. Он хочет, чтобы Нил взял то, что ему нужно, не спрашивая разрешения. Чтобы стал жадным, требовательным, голодным. Чтобы забыл, что есть какие-то границы. Но Нил только дышит — часто, неровно, и этот звук лучше любого приказа. Эндрю берет член в рот. Медленно. Сначала только головку, чувствуя, как она упирается в небо, как язык обводит чувствительный край. Он сосет, не торопясь, дразня, отступая, снова возвращаясь. Нил стонет — громче, чем прежде, и этот стон отдается в паху Эндрю тупой, тянущей болью. Он сжимает бедра сильнее, чувствуя, как его собственное тело требует освобождения. Джинсы стали невыносимо тесными. Он опускается ниже. Член скользит глубже, касаясь горла, и Эндрю расслабляет мышцы, принимая его целиком. Нос упирается в рыжие волосы на лобке, и Эндрю вдыхает этот запах — глубоко, жадно, чувствуя, как голова идет кругом от близости, от того, что он держит Нила там, где хочет. Где никто другой не был. Он двигается медленно. Вверх — обводя головку языком, собирая влагу, пробуя на вкус. Вниз — принимая член снова, чувствуя, как стенки горла сжимаются, как Нилу становится тесно, хорошо, невыносимо. Эндрю слышит его дыхание — сбитое, прерывистое, срывающееся на стоны, которые становятся громче с каждым движением. Ритм ускоряется. Эндрю берет глубже, быстрее, позволяя себе потеряться в ощущениях. Член скользит по языку, касается неба, упирается в горло. Эндрю сглатывает, и Нил выгибается, вскрикивая — коротко, испуганно, как будто не ожидал, что может чувствовать что-то подобное. Пальцы в волосах сжимаются наконец. Тянут. Не больно — просто направляют, задают ритм. Эндрю подчиняется, чувствуя, как внутри разгорается пожар. Он хочет большего. Хочет, чтобы Нил забыл, кто он. Чтобы перестал контролировать каждое движение, каждое дыхание. Чтобы стал просто — телом, голосом, желанием. Он берет член в рот снова и снова, чувствуя, как напряжение в теле Нила растет, как бедра начинают двигаться навстречу, как сбивается дыхание. Он знает этот ритм. Знает, что будет дальше. И хочет этого. Хочет, чтобы Нил кончил ему в рот, чтобы почувствовал вкус, чтобы проглотил всё до последней капли. Он ускоряется. Глубже, быстрее, острее. Руки сжимают бедра, впиваясь, оставляя следы. Нил стонет — громко, уже не сдерживаясь, и этот звук разрывает тишину спортзала на куски. Его тело выгибается, пальцы тянут волосы, бедра сжимаются вокруг головы Эндрю, и он чувствует, как член пульсирует во рту, как напряжение достигает предела —

Нил кончает.

Горячо, солоно, много. Эндрю принимает всё, сглатывая, не останавливаясь, пока член не перестает пульсировать, пока тело Нила не обмякает, опираясь на стену. Только тогда он отстраняется. Медленно. Нехотя.

Он поднимает голову, смотрит снизу вверх.

Нил стоит, прислонившись к стене, с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами, с волосами, прилипшими к вискам.

Красиво.

Так красиво, что Эндрю хочет смотреть на это вечно.

А потом Нил открывает глаза. Смотрит на него — и в этом взгляде нет ничего от вежливого интереса. Только жар. Только удовлетворение. Только то самое выражение, с которым он смотрел на дорожку после финиша — когда знал, что сделал всё правильно. Когда был доволен собой.

Эндрю хочет, чтобы Нил всегда смотрел на него так.

Пальцы дрожат — не от холода. В груди тесно, дышать трудно. Джинсы стали невыносимо тесными, и он знает, что, когда вернется домой, ему придется с этим что-то делать. Потому что иначе он не уснет. Потому что иначе картинки не отпустят. Он ненавидел Нила. Ненавидел за то, что тот заставил его хотеть — впервые по-настоящему, так, что внутри всё горело и скручивалось. Ненавидел за то, что этот рыжий даже не знает, что такое — хотеть. Что он смотрит на Эндрю, как на закат. Красиво. Но не больше.

Нил не интересуется. Никем. Никогда.

И Эндрю ненавидел его за это. Ненавидел за то, что не мог перестать хотеть. За то, что каждую ночь возвращался к этим картинкам. За то, что знал: он придет на стадион во вторник. Сядет на трибуну. Будет смотреть, как Нил бежит. И будет ненавидеть его за то, что не может оторвать взгляд от его бедер. Он поднялся, чувствуя, как одежда давит на разгоряченное тело. Зашагал к выходу, не оглядываясь.

Во вторник он будет здесь.

И будет ненавидеть.

И будет хотеть.

Потому что не мог иначе.

И это самое мерзкое, — подумал Эндрю, выходя со стадиона. — Я ненавижу его за то, что он заставил меня хотеть, а сам даже не знает, что такое — хотеть. Он смотрит на меня, как на закат. Красиво. Но не больше.

А я хочу, чтобы он смотрел так, как смотрел на дорожку. Сосредоточенно. Жадно. С ожиданием.

И я ненавижу себя за это желание.

И ненавижу его за то, что он его вызывает.

И ненавижу эти гребаные джинсовые шорты.

Он зашагал к парковке, где его ждала машина. В голове горело только одно: вторник. Нил сказал, что придет во вторник. На бег. Эндрю тоже придет. Не потому что хочет. Просто чтобы убедиться, что этот рыжий не сделает ничего, что заставит его снова потерять контроль. Или, может быть, чтобы посмотреть на его бедра. Он не знал. Не хотел знать. Просто знал, что будет там. И ненавидел это знание.

∘₊✧──────✧₊∘

Курилка за школой была асфальтовым пятачком, зажатым между кирпичной стеной спортзала и железным забором, за которым начиналась автомобильная стоянка. Три скамейки, урна, переполненная окурками, и неизменный запах табака, перемешанный с дешевым кофе из автомата. Место, где собирались те, кому было плевать на правила, и те, кому просто нужно было перевести дыхание между уроками. Эндрю стоял у стены, прислонившись спиной к холодным кирпичам, и методично уничтожал сигарету. Дым тянулся вверх, к бледному весеннему небу, растворяясь в воздухе, который пах сыростью и близким дождем. Он не смотрел ни на кого конкретно — взгляд блуждал где-то между урной и дальним углом забора, там, где асфальт треснул и сквозь него пробилась чахлая трава. Рядом, опершись бедром о скамейку, стоял Сет. Он курил жадно, с каким-то озлобленным усердием, как будто сигарета была личным врагом, которого нужно победить. Его темные волосы падали на лоб, тяжелый взгляд исподлобья скользил по пустому двору, ни на чем не задерживаясь. Каждые несколько секунд он стряхивал пепел резким, нервным движением. Элисон сидела на скамейке, поджав под себя ноги, и даже здесь, в курилке, у школьной стены, выглядела так, будто позирует для обложки. Платиновые волосы уложены с хирургической точностью, макияж безупречен, на коленях — дизайнерская сумка, которую она держала так, будто это не аксессуар, а маленькая собачка, требующая постоянного внимания. Она не курила. Она просто была здесь, потому что Рене была здесь, а Рене была везде, где нужна. Рене стояла чуть в стороне, прислонившись к забору, с бумажным стаканчиком кофе в руках. Её светлые волосы сегодня были собраны в низкий хвост, на плечи наброшен легкий кардиган, и вся она выглядела так, будто сошла с картины, где художник забыл добавить красок, оставив только пастельные тона. Она ни на кого не смотрела конкретно, но Эндрю знал — она видит всё. Как всегда. — Ну и вид у тебя, — сказала Элисон, не глядя на него. Она копалась в сумке, выуживая помаду. — Как будто кошка сметану обожралась и теперь мучается животом. Эндрю выпустил дым в сторону забора. — Не обожрался. — А что тогда? — Элисон наконец подняла голову, и в её серых глазах загорелось знакомое выражение — то самое, с которым она бралась за любую загадку, обещая не отступить, пока не докопается до сути. — Второй день ходишь сам не свой. Аарон сказал, что тебя как будто подменили. — Аарон слишком много болтает. — Аарон беспокоится. — Она поднесла помаду к губам, замерла. — Мы все беспокоимся. — Не надо. — Слишком поздно. Эндрю промолчал. Дым тянулся вверх, и он следил за ним, позволяя тишине растянуться. Элисон закончила красить губы, убрала помаду, сложила руки на коленях. Сет докурил, затушил окурок об урну с таким ожесточением, будто тот был личным обидчиком, и закурил новую. — Это из-за рыжего, да? — спросила Элисон. Тон был небрежным, но в голосе звенела сталь — она не спрашивала, она утверждала. Эндрю не ответил. — О, боже, — Элисон откинула волосы, и на её лице расцвела улыбка — широкая, предвкушающая. — Ты покраснел. — Не краснею. — Краснеешь. Я вижу. Рене, он краснеет? Рене сделала глоток кофе, пряча улыбку за краем стаканчика. — Возможно. — Я не краснею, — повторил Эндрю. — Краснеешь, — отрезала Элисон. Она подалась вперед, упершись локтями в колени, и смотрела на него так, будто он был экспонатом в музее, который она наконец-то добралась изучить. — Знаешь, что я заметила? — Ничего. — У тебя отличный вкус на парней. Эндрю замер. Сигарета замерла на полпути ко рту. — Что? — Вкус, говорю, у тебя отличный, — повторила Элисон, и в её голосе не было насмешки. Только констатация факта, поданная с той прямотой, на которую была способна только она. — Красивые лица, хорошая фигура, бегает, не ноет. Ты умеешь выбирать. — Я никого не выбирал. — Выбрал, выбрал, не скромничай. — Она махнула рукой, отметая возражения. — Только вот раньше у тебя были... как бы это сказать... не самые умные экземпляры. Сет хмыкнул в сторону, выпуская дым. — Это мягко сказано. — Заткнись, ты тоже не подарок, — бросила Элисон, не поворачивая головы. — Так вот. Раньше ты выбирал красивых, но... — она покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — пустых. Красивая оболочка, и всё. А этот... Она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то новое. Не насмешка, не любопытство. Уважение, смешанное с легким удивлением. — Этот не тупой, — сказала она наконец. — Совсем. Эндрю смотрел на нее, не понимая, к чему она ведет. — Может сложный? — подсказала Рене из своего угла. Голос тихий, ровный, но в нем слышалась улыбка. — Сложный, — повторила Элисон, слово пробуя слово на вкус. — Нет... скорее... — Ебанутый, — сказал Сет. Слово вылетело коротко, как выстрел, но в нем не было злости. Скорее утверждение, поданное без прикрас. Он и Рене сказали это одновременно. Их голоса — низкий, хриплый у Сета и тихий, мелодичный у Рене — слились в странный, неожиданный аккорд. Элисон подняла бровь. Сет скосил глаза на Рене, но та смотрела на Эндрю. Ждала. — Ебанутый, — повторил Эндрю. Сигарета в его пальцах дрогнула. Он посмотрел на дым, на асфальт, на треснувший кирпич стены. В голове крутились картинки — рыжие волосы, бедра в шортах, взгляд, который не отводится, когда ты бьешь его в живот. Взгляд, в котором нет страха. Только вопросы. И ответы, которые он не дает. — Ебанутые тянутся к ебанутым. Тишина повисла на секунду. Элисон замерла с открытым ртом. Сет поперхнулся дымом, закашлялся, выронил сигарету. Рене улыбнулась — той самой тихой, понимающей улыбкой, которая делала ее похожей на человека, знающего ответы на все вопросы, но не спешащего их озвучивать. — Святой боже, — выдохнула Элисон. Ее глаза расширились, и на лице расцвела улыбка — от уха до уха, настоящая, не накрашенная. — Наш карманный монстр только что пошутил. Сам. Добровольно. — Я не шучу, — сказал Эндрю. — Ты пошутил. Ты определенно пошутил. — Она повернулась к Рене. — Ты слышала? Он пошутил. Он сказал «ебанутые тянутся к ебанутым». Это шутка. Это смешно. — Это правда, — поправила Рене, но в её глазах плясали смешинки. — Правда, которая звучит как шутка, — не сдавалась Элисон. Она смотрела на Эндрю с выражением, которое он не мог расшифровать — восхищение, удивление, что-то еще. — Ты знаешь, что ты сейчас сделал? — Нет. — Ты признал, что рыжий — твой. В своем стиле. В своем, мать его, стиле. — Я не признавал. — Признал. Ты сказал. Это значит, что он ебанутый, и ты ебанутый, и вы тянетесь. — Она развела руками, как фокусник, показывающий пустой рукав. — Логика. Эндрю затянулся. Дым обжег горло, но не принес облегчения. Он знал, что она права. Знал, что сказал больше, чем планировал. И знал, что эта дурацкая, болтливая, вечно красящая губы девчонка только что прочитала его, как открытую книгу. — Это из-за любви, — сказала Элисон. Ее голос вдруг стал мягче, почти ласковым. — Сильной любви. Которая делает даже таких монстров, как ты, немного человечнее. Эндрю посмотрел на неё. Она улыбалась, и в этой улыбке не было издевки. Только тепло. Только то странное, невозможное принятие, которое он находил только за этим столом, в этой компании, в этом странном месте, которое называл домом. — Я не монстр, — сказал он. — Монстр, — поправил Сет, поднимая с асфальта потушенную сигарету. — Но это комплимент. — Это вообще не комплимент. — Комплимент, — повторил Сет. — Означает, что ты можешь защитить. Эндрю промолчал. Докурил сигарету, затушил об урну. Элисон смотрела на него, и в её глазах горело то самое выражение, которое он научился распознавать как «я сказала всё, что хотела, теперь можешь идти». — Он придет во вторник, — сказал Эндрю. Это прозвучало как вопрос. Или как утверждение.

Или как молитва, которую он не хотел произносить вслух.

— Придет, — сказала Рене. — Откуда знаешь? Она улыбнулась. — Вопрос в том, откуда знаешь ты? — Рене лукаво прищурилась, пряча улыбку за стаканчиком кофе. В её глазах плясали смешинки — те самые, которые означали, что она видит больше, чем говорит. Как всегда. Эндрю смотрел на неё несколько секунд. Потом фыркнул — коротко, сухо, почти неслышно. Оттолкнулся от стены, поправил ремень сумки на плече. — Ты ведь знаешь, что я не отвечу на твой вопрос, — сказал он. — Знаю. — Рене кивнула, не переставая улыбаться. — Но факт остается фактом. Эндрю покачал головой. Провел двумя пальцами от виска — жест, который у него означал всё: и «вы меня достали», и «вы правы, но я не признаю», и «увидимся». Повернулся к ним спиной и зашагал прочь, огибая угол спортзала. Скрываясь за поворотом, он услышал голос Элисон: — Он что, только что улыбнулся? — Нет, — ответил Сет. — Мне показалось? — Тебе показалось. — Рене, он улыбнулся? — Возможно, — донеслось последним, прежде чем стена спортзала поглотила звуки. Эндрю шел по коридору, чувствуя, как губы сами складываются в ту самую улыбку, которую он тут же стер. Бесполезно. Рене видела. Рене всегда видела. От неё скрываться не было смысла. Он думал о том, что во вторник сядет на трибуну. Что Нил придет. Что он будет смотреть, как Нил бежит. Что будет ненавидеть. Что будет хотеть. И что Рене будет знать об этом. И ничего не скажет. Просто будет рядом. Как всегда. Эндрю свернул к лестнице, ведущей на второй этаж. В голове крутились слова, которые он сказал в курилке.

Это не шутка. Это правда.

И Рене знает это. И Элисон знает. И Сет.

Они все знают.

∘₊✧──────✧₊∘

Три месяца. Двенадцать недель. Восемьдесят четыре дня. Эндрю не считал. Он просто знал. Потому что каждое утро, заходя в школу, он сканировал холл в поисках рыжей макушки. Потому что каждый обед он сидел за своим столом и краем глаза следил, как Нил ест свой дурацкий салат, как поправляет ремень рюкзака, как наклоняет голову, слушая Мэтта. Потому что каждую ночь он засыпал с картинками, которые не становились тусклее, не уходили, не переставали жечь. Три месяца. И Эндрю чувствовал себя сталкером. Трусом. Идиотом. Аутистом. Список оскорблений, которые он на себя навешивал, рос с каждым днем, ветвился, обрастал новыми определениями, которые он находил в тихие ночные часы, когда таблетки уже подействовали, но сон еще не пришел. Дебил. Кретин. Мазохист. Слабак. Он придумывал новые каждую неделю, чтобы не повторяться. Это было единственное творчество, которым он занимался последние три месяца. Эндрю чувствовал себя сталкером. Трусом. Идиотом. Аутистом. И ещё двадцатью семью оскорблениями, которые он успел придумать за три месяца, пока следил за Нилом. Три месяца он сидел на трибуне, делая вид, что смотрит на поле. Три месяца занимал место в столовой так, чтобы видеть рыжую макушку. Три месяца на литературе смотрел не в книгу, а на веснушки на скулах соседа по парте. Он видел, как Нил подружился с Дэн и Мэттом. Это случилось незаметно — сначала Мэтт начал называть его «братан» и хлопать по плечу (Нил вздрагивал при каждом прикосновении, но перестал отстраняться), потом Дэн стала подсаживаться к нему на физике, потом они начали уходить из школы вместе, что-то обсуждая. В столовой они сели по бокам от Нила, создавая вокруг него невидимый кокон. За обедом кто-то — кажется, Мэтт, — пошутил, что они с Дэн выглядят как приёмные родители, которые берегут Нила от всяких идиотов. Лисы за столом заржали. Дэн закатила глаза, Мэтт покладисто развёл руками. Нил фыркнул в свой салат и не поднял головы. Эндрю не смеялся. Он вообще редко смеялся. Но краем глаза заметил, как Элисон прикрыла рот ладонью и посмотрела на него. Взгляд у неё был такой — предвкушающий. Эндрю сделал вид, что не заметил. После обеда он вышел в курилку. Сет уже там стоял, привалившись к стене, с сигаретой в зубах. Эндрю достал свою, прикурил.

Дверь хлопнула снова.

— Эндрю, — голос Элисон звучал напряжённо, как струна, которая вот-вот лопнет, — Эндрю, Боже... Она прислонилась к стене рядом с ним и вдруг начала смеяться. Не так, как обычно — сдержанно, со вкусом. Нет. Она смеялась так, будто её прорвало. — Я сдерживалась, — выдохнула она между всхлипами, — я сдерживалась с самого обеда... Эндрю затянулся, глядя на неё. Элисон согнулась пополам, хватаясь рукой за живот. Из её горла вырывались звуки, похожие на предсмертные хрипы. — Рене, — просипела она, — Рене, я сейчас умру. Рене, которая вышла следом и всё это время стояла рядом, мягко провела ладонью по её спине. Круговыми движениями. Спокойно, терпеливо, как заведённая. — Дыши, — сказала Рене. — Не могу, — выдавила Элисон, поднимая мокрое лицо. — Эндрю, ты понимаешь? Они правда не знают про твои чувства, но подсознательно чувствуют, что зад их приёмного ребёнка в опасности! Сет поперхнулся дымом. — Я не опасность, — сказал Эндрю. — Ты опасность, — выдохнул Сет, кашляя и пряча улыбку в воротник. — Ты опасность для его задницы. В переносном смысле. И в прямом тоже. — Заткнись. — Правда глаза колет, — хмыкнул Сет и отвернулся, но Эндрю видел, как дёрнулся уголок его губ. Элисон снова зашлась в приступе. Рене гладила её по спине, и на её лице была та самая мягкая, всё понимающая улыбка. Эндрю выпустил дым в серое весеннее небо. Он не стал спорить. Потому что, может, они и правы. Кевин за эти три месяца заебал Эндрю больше обычного. А это был высокий уровень, учитывая, что Кевин умел заёбывать профессионально. Началось все с того, что Кевин заметил. Конечно, заметил. Кевин не замечал только то, что касалось его собственной жизни — например, того, что Аарон звал его на свидание четыре раза за последний год.

Четыре раза.

Эндрю считал. Он вообще много чего считал, когда нужно было отвлечься от мыслей о рыжих волосах и бедрах, обтянутых джинсой. Аарон звал Кевина в кино. Аарон звал Кевина на новый ресторан, который открылся в центре. Аарон звал Кевина посмотреть на звезды в обсерваторию за городом. Аарон звал Кевина на его же гребаный лакросс, и Кевин сказал: «Ты же не играешь, зачем тебе?» Аарон ответил: «Посмотреть» А Кевин сказал: «На что?» — и Эндрю хотелось взять брата за плечи и встряхнуть, пока зубы не застучат.

Кевин, будучи полным идиотом в отношениях — иначе Эндрю не понимал.

— Ты где? — спрашивал Кевин на тренировках, когда Эндрю пропускал удар, потому что думал о том, как Нил сегодня поправил волосы на литературе, откидывая их со лба, и открылась полоска кожи на виске, бледная, чистая, и Эндрю хотел прижаться к ней губами. — Ты вообще здесь? — Нет, — отвечал Эндрю. — Я в астрале. Не мешай. — Ты теряешь концентрацию, — повторял Кевин после тренировки. Стоял в раздевалке, сжимая клюшку, и смотрел с этим своим выражением — смесью превосходства и озабоченности. — На поле. В последнее время. — Не теряю. — Теряешь. — Кевин шагнул ближе. — Если будешь так играть, я выгоню тебя. — Выгони. — Эндрю. Эндрю поднял голову. Посмотрел в упор. — Кевин. Скажи спасибо, что я вообще прихожу на твои грёбаные тренировки. И что я не лежу сейчас в воротах, считая балки на потолке. Кевин открыл рот. Закрыл. На его лице отразилась целая гамма чувств — от возмущения до растерянности. Эндрю подхватил сумку и вышел, чувствуя спиной взгляд, который буравил его до самого выхода. Он знал, что Кевин прав. Он терял концентрацию. Потому что всё, о чём он мог думать, — это рыжие волосы и голос, который звучал тише, чем хотелось бы. — Ты смотришь на новенького, — сказал Кевин однажды после тренировки, когда они остались в раздевалке вдвоем. Эндрю завязывал шнурки. Не дернулся. Не показал, что услышал. — Я не слепой. — Кевин стоял у своего шкафчика, сжимая бутылку с водой так, будто она была личным врагом. — Ты на него смотришь так, как смотрят на... — он запнулся, подбирая слово. — На что? — спросил Эндрю, не поднимая головы. — На то, что хотят. — Спасибо, что просветил, — сказал Эндрю. — А теперь иди нахуй. — Я просто... — Иди. Нахуй. Кевин ушел. Эндрю остался сидеть на скамейке, глядя на свои руки. Пальцы дрожали. Не от злости. От того, что Кевин, идиот Кевин, который не видел очевидного даже тогда, когда ему под нос тыкали, увидел это. Увидел то, что Эндрю пытался спрятать. С тех пор Кевин стал заебывать его еще больше. Не словами — взглядами. Эндрю чувствовал на затылке этот взгляд каждый раз, когда Нил появлялся в поле зрения. Кевин смотрел на него, потом на Нила, потом снова на него, и на его лице застывало выражение, которое Эндрю не мог прочитать. С Нилом они говорили мало. Пару раз на литературе, когда учительница заставляла работать в паре. Иногда за столом, когда Эндрю мог и хотел вставить свои четыре копейки. Короткие фразы. Обрывки. Ничего значительного.

А потом они начали спорить.

Началось с ерунды. Мэтт спросил про зомби-апокалипсис, кто кого возьмёт. Все отвечали — кто с кем, кто один. А Нил сказал: — Один. Максимум вдвоем. Но если придётся выбирать — брошу второго. Эндрю тогда впервые за три месяца посмотрел на него не как на объект воздыхания. А как на человека, которого хотелось разобрать на части. — Это глупо, — сказал он. Нил повернул голову. Посмотрел. В голубых глазах мелькнуло что-то — не обида, скорее холодный, спокойный интерес. — Почему? — Один — это смерть. Ты не можешь спать. Не можешь следить за всеми направлениями. Не можешь нести припасы и защищаться одновременно. — Двое — это риск. Второй может предать. Или умереть. Или оказаться обузой. Нил говорил ровно, будто лекцию читал. Но Эндрю видел, как напряглись его плечи. Как пальцы сжали вилку чуть сильнее, чем нужно. — Ты не выживешь один. В долгой перспективе. — Выживал. Тишина. Нил сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде. Будто ничего особенного не сказал. Но Эндрю услышал. Услышал, как за этим «выживал» стояло что-то тяжёлое. Что-то, что Нил носил в себе, как старую рану, которая никогда не заживала до конца. Эндрю смотрел на него, и в груди разгоралось что-то странное. Не только желание — хотя и оно никуда не делось. Но что-то ещё. Более острое. Более голодное. Сначала я хотел просто отсосать ему. Теперь я хочу вытащить из него правду. Каждое слово. Каждый секрет. Каждую деталь того, что с ним случилось.

И это было опаснее. Намного.

— Твой план — дерьмо, — сказал Эндрю. — Твой — тоже, — ответил Нил. — Но мой реалистичнее. — Реалистичнее — не значит лучше. — Лучше — это когда ты жив. Они смотрели друг на друга. Весь стол молчал. Элисон смотрела, приоткрыв рот. Мэтт замер с пиццей на полпути. Рене улыбалась в свою тарелку. — Вы оба ебанутые, — сказал Сет. — Знаем, — ответили они одновременно. Эндрю почувствовал, как уголок губ дёрнулся сам собой. Он не улыбнулся. Но что-то внутри него — что-то, что давно спало, — начало просыпаться.

После того спора всё изменилось.

Они не спорили постоянно — они не идиоты. Но если за столом начиналась тема, в которую нужно было углубиться, если разговор касался выживания, доверия, человеческой природы — их взгляды сталкивались, и начиналось. Спорили о том, можно ли доверять незнакомцу. — Нет, — говорил Нил. — Никогда. — Зависит от незнакомца, — говорил Эндрю. — Слишком много переменных. — Проще — не значит правильно. — Правильно — это когда ты жив. Это становилось их рефреном. Спорили о том, сколько человек нужно для устойчивой группы. — Двое, — говорил Нил. — Максимум трое. — Шесть-восемь, — отвечал Эндрю. — Чтобы разделить обязанности и организовать круглосуточное дежурство. Нил криво усмехался, и в этой усмешке было что-то такое, от чего у Эндрю сводило живот. — Ты мыслишь как военный, — говорил Нил. — А ты — как тот, кого Пол жизни гнали, как забитое животное.

Нил замолкал. Смотрел на него дольше, чем обычно.

И в этом взгляде Эндрю видел что-то новое. Не просто вежливый интерес. Не просто «сосед по столу».

Что-то, от чего хотелось спрашивать. Копать. Лезть под кожу.

Спорили они и о других вещах. О том, где лучше прятаться — в городе или в лесу. — В лесу, — говорил Нил. — Подальше от людей. — В городе, — отвечал Эндрю. — Там ресурсы и укрытия. — Люди — главная угроза. — Голод и холод — тоже. Нил смотрел на него, и в глазах горел огонь. Живой. Яркий. Настоящий. И Эндрю хотел, чтобы этот огонь горел для него.

Только для него.

Но Нил смотрел так на всех. Когда спорил. Когда бежал. Когда решал сложную задачу, склонив голову и закусывая губу. Это был огонь интеллекта. А не чувств. Эндрю знал разницу. Он просто надеялся, что однажды эта разница исчезнет. — Вы опять? — Элисон отложила вилку, когда они с Нилом начали в сотый раз. — Не лезь, — сказал Эндрю, не отрывая взгляда от Нила. — Я просто хочу понять логику, — Нил наклонил голову, и в его голосе слышалось что-то, отдалённо напоминающее вызов. — Ты говоришь, что нужно спасать полезных. Кто определяет полезность? Ты? — Да. — А если ты ошибёшься? — Я не выберу того, в ком не уверен. — Уверенность, которая убивает. — Сомнения убивают быстрее. Элисон посмотрела на Дэн. Дэн пожала плечами. Мэтт тихо спросил у Рене: «О чём они вообще?» Рене улыбнулась и сказала: «Не мешай». Эндрю слышал их краем уха. Но всё его внимание было приковано к Нилу. К его рукам, которые жестикулировали, когда он объяснял. К его голосу, который становился чуть громче, когда Эндрю говорил что-то, с чем он не соглашался. Ты знаешь больше. Я чувствую. Ты не просто читал про выживание. Ты жил этим. И я вытащу из тебя каждую деталь. — Ты невыносим, — сказал Нил под конец спора. — Взаимно, — ответил Эндрю. Нил фыркнул. Отвёл взгляд. Но Эндрю успел заметить, как дёрнулся уголок его губ.

Этого было достаточно.

За три месяца Эндрю многое понял про Нила.

Что он не умеет врать в мелочах. Что он не выносит, когда трогают его вещи. Что он никогда не смеётся по-настоящему, только криво усмехается или фыркает. Эндрю хотел услышать, как Нил смеётся. Хотел быть тем, кто заставит его смеяться. Он понял, что Нил не доверяет. Никому. Даже Дэн и Мэтту, которые возили его по магазинам и таскали еду. Даже Рене, которая смотрела с бесконечным терпением. И это бесило. Потому что Эндрю сам таким был.

Раньше.

А теперь?

Теперь он сидел за столом с людьми, которых готов был защищать. С Аароном, который бесил каждый день, но ради которого он перевернул бы землю. С Рене, с которой можно было молчать. С Элисон, которая смеялась над ним, и Сетом, который делал вид, что ему всё равно. Эндрю доверял им. Не до конца, не слепо. Но достаточно, чтобы знать — они не предадут. Нил не принимал. Нил всё ещё смотрел на них как на загадку. Как на потенциальную угрозу. И Эндрю ненавидел его за это. Ненавидел за то, что Нил не мог позволить себе чувствовать. За то, что смотрел на него как на закат — красиво, но не больше. Но внутри этой ненависти горело что-то ещё. Что-то, что не давало ему уйти. Я хочу не просто твоё тело. Я хочу твою правду. Твои секреты. Твои шрамы. Я хочу знать, что сделало тебя таким. И я хочу быть тем, кто покажет тебе, что можно иначе. Он сидел на трибуне по вторникам и четвергам.

Всегда.

Нил бежал по дорожке. Белая футболка прилипла к спине, шорты обтягивали бёдра.

Но сегодня что-то было иначе.

Нил финишировал. Перешёл на шаг. Поднял голову.

Посмотрел прямо на него.

И в этом взгляде было что-то, чего Эндрю не видел раньше. Не спокойное наблюдение. Не вежливый интерес.

Что-то, от чего сердце пропустило удар.

Нил отвернулся первым. Пошёл к скамейке за водой. Эндрю остался сидеть, сжимая в пальцах сигарету, которую даже не зажёг. Три месяца он ждал. И сейчас, впервые за всё это время, ему показалось — или Нил посмотрел на него так, будто видел не закат. А что-то, к чему хотелось прикоснуться.

Может, ему показалось.

Может, нет.

Он всё равно будет здесь. Во вторник. В четверг. И через месяц. Потому что он был терпелив. Потому что научился ждать. Потому что теперь он хотел не просто стоны Нила. Он хотел его правду.

И Эндрю умел добиваться своего.