Энергозатратный процесс

Первая пара по микроэкономике тянулась бесконечно. Илья сидел за предпоследней партой, тупо глядя в конспект, где буквы расплывались в мутное пятно. Преподаватель что-то бубнил про эластичность спроса, но голос доносился будто сквозь вату — монотонный, далекий, неважный. В висках стучало так, что казалось, еще немного и голова взорвется. В горле пересохло, язык будто распух, а по коже то и дело пробегала мелкая противная дрожь, не имеющая ничего общего с температурой в аудитории. Он знал это чувство. Знал слишком хорошо. — Твою мать, — прошептал он одними губами, сжимая ручку так, что пластик жалобно хрустнул. Подавители он принял утром, как обычно. Выпил таблетку за завтраком, запил чаем, даже не задумываясь. Но, видимо, вчерашний стресс из-за курсовой, которую надо сдать до следующей недели, и недосып сделали своё дело: цикл сбился, и организм решил, что сегодня идеальный день для сюрприза. Запах жимолости, обычно едва уловимый, почти незаметный даже для него самого, начал потихоньку выползать из-под контроля. Илья чувствовал его сам — сладковатый, тягучий, предательский, он сочился, пропитывал одежду, заполнял пространство вокруг. Он вжался в стул, втянул голову в плечи, надеясь, что соседи по парте слишком увлечены записью лекции, чтобы заметить. Но когда впереди сидящий парень вдруг повернулся и принюхался, Илья понял — пора сваливать. Немедленно. Когда прозвенел звонок, он вылетел в коридор первым, распихивая замешкавшихся одногруппников, надеясь затеряться в толпе и добежать до туалета, где можно умыться холодной водой и взять себя в руки. Или хотя бы просто спрятаться в кабинке, переждать, пока этот дурацкий приступ схлынет. Всего минут пятнадцать, ему нужно было просто прийти в себя. Не успел он сделать и десяти шагов, как знакомая рука легла ему на плечо. Тяжелая, теплая, властная. — Илюш, куда ты так спешишь? Петр стоял сзади, и омега кожей чувствовал, как тот втягивает воздух. Медленно, глубоко, будто пробуя на вкус. Вот чёрт. Вот же чёрт. — Нормально всё, — Илья дёрнул плечом, пытаясь сбросить руку. — Отвали. Альфа не отвалил. Наоборот, развернул Илью к себе, вглядываясь в лицо. Его ноздри чуть дрогнули, и в темно-зеленых глазах мелькнуло понимание. — Илья, — голос стал ниже, тише, в нем появились вибрирующие нотки. — Ты как? — Я в норме, — прошипел Илья, чувствуя, как щёки начинают гореть, заливаясь краской. Краска эта была горячей, липкой, она растекалась по шее, ушам, даже, кажется, по спине. — Да? Я тогда президент Олимпийского комитета, — Петр одним движением стянул с себя толстовку и накинул на Илью, закутывая в теплую, мягкую ткань, пропахшую бергамотом. Резко, бесцеремонно, но так правильно, что у омеги перехватило дыхание. — Глубже дыши и больше ни о чем не думай. Илья хотел огрызнуться, хотел вывернуться, сказать что-то язвительное, но запах Петра ударил в ноздри, и тело предательски расслабилось. Мышцы, сведенные судорогой напряжения, вдруг отпустило, плечи опустились, дыхание выровнялось. Всего на секунду, но достаточно, чтобы Петр это заметил. Его глаза чуть прищурились, в уголках губ мелькнула тень удовлетворения. — Петь, я серьёзно, не надо... — Малинин, — Петр взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Пальцы у него были горячими, и от этого прикосновения по позвоночнику Ильи пробежала дрожь, уже совсем другого толка. — Если ты сейчас не перестанешь строить из себя героя, я отведу тебя в медпункт. К тётеньке в очках, которая будет задавать вопросы и заполнять бумажки. Хочешь? Илья заткнулся. Ненавидя себя за эту слабость, ненавидя альфу за то, что тот прав, ненавидя весь мир за то, что его тело устроило этот дурацкий сбой именно сегодня. Он просто смотрел в эти темные глаза и молчал, чувствуя, как внутри все клокочет от злости. — Пойдём, — Петр взял его за руку и потащил к выходу. Ладонь у него была сухая и надежная, пальцы переплелись с пальцами Ильи, сжали крепко, но не больно. — Куда? — попытался вырваться, но хватка была слишком прочной. — Ко мне. Хватит с тебя на сегодня универа. В машине Илья откинулся на сиденье и закрыл глаза. Толстовка Петра всё ещё была на нём, и запах бергамота окутывал плотным коконом, успокаивал разбушевавшиеся нервы, но одновременно подстёгивал то, что нарастало внутри — тягучее, горячее, требовательное. Организм требовал альфу. Конкретного альфу. Того, кто сидел сейчас рядом и спокойно вел машину, будто ничего особенного не происходило. — Петь, — выдавил Илья, когда дрожь стала сильнее. Он ненавидел, как жалко звучит его голос. — Что? — Ты почему молчишь? — А что мне говорить? — Петр покосился на него. В профиль он был невозмутим, только желваки чуть играли на скулах. — Скажу что-нибудь не то — ты огрызаться начнёшь. Илья хмыкнул, но звук получился сдавленным, почти всхлипом. Он отвернулся к окну, чтобы Петр не видел его лица. — Идиот. — Сам такой. Минуту они ехали молча. За окном проплывали серые многоэтажки, витрины магазинов, редкие прохожие. Обычный городской пейзаж, такой привычный и такой далекий сейчас, потому концентрироваться не было сил и возможности. Потом Петр вдруг спросил: — Слушай, а мы же три года вместе. Как так вышло, что я тебя в течке ни разу не застал? Илья поморщился. Вопрос закономерный, правильный, но отвечать не хотелось. Пришлось заставлять себя, перебарывая внутреннее сопротивление. — Ну... — он поерзал на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее, но любое движение только напоминало о том, как сильно сейчас он хочет Петра. — Я обычно рассчитывал. Ну, знаешь, отслеживал цикл, брал подавители посильнее и просто отсиживался дома. Денек-другой перетерпеть — норм. Петр хмыкнул, в этом звуке не было насмешки, скорее задумчивость. — То есть ты специально прятался, чтобы я не узнал? — Не чтобы ты не узнал, — огрызнулся вяло, без обычной своей живости. — Чтобы ты не видел меня... таким. — Каким? — Слабым. Доступным. Квелым. Омежьим, блин. Петр усмехнулся, но усмешка была теплой, понимающей. Он протянул руку и сжал ладонь омеги, лежащую на колене. — Вот дурак-то. Я тебя и так каждый день вижу омежьим, и почему-то не жалуюсь. — Это другое. — Почему? — Обычно я себя контролирую. — А сейчас? Илья промолчал. Потому что сейчас он себя не контролировал. Совсем. И это бесило больше всего — бессилие, зависимость от собственного тела, от инстинктов, от запаха Петра, от его близости. Петр, видимо, понял, потому что ничего больше не спросил. Просто сжал его ладонь крепче и не отпускал до самого дома. — Терпи, — сказал он. — Скоро приедем. Квартира Петра оказалась обычной городской двушкой в панельной девятиэтажке. Чисто, но чувствовалось, что здесь живут люди среднего возраста: ковры на стенах, тяжелые шторы, сервант с хрусталем, на полке корешки детективов. Комната Петра была его личным пространством, резко контрастирующим с родительским уютом — плакаты с рок-группами, гитара в углу, парочка разных гантелей, разбросанные вещи и заваленный конспектами стол. Здесь пахло им. Сильнее, чем в машине, чем в универе. Здесь запах бергамота пропитал стены, мебель, воздух. Илья стоял посреди комнаты, чувствуя, как жар разливается по телу, концентрируясь внизу живота, отдаваясь в самые кончики пальцев на ногах. Подавители окончательно перестали работать — он знал это по тому, как обострилось обоняние. Запах Петра теперь был в его собственных лёгких. Он заполнял его, проникал под кожу, смешивался с запахом жимолости, которая сейчас, кажется, заполнила всю комнату. — Петь, — он переминался с ноги на ногу, не зная куда себя можно деть. — Я не знаю, как это... — Чего ты не знаешь? — Петр подошёл ближе, но остановился в метре, давая пространство, не нависая. — Мы уже всё делали много раз. Разница только в том, что теперь тебя трясёт немного сильнее. — Немного? — Илья засмеялся, но смех вышел нервным, истеричным. — Петь, у меня сейчас крышу снесёт. Я чувствую себя... я не знаю... как будто я горю изнутри. — По описанию больше на изжогу похоже, — Петр пожал плечами, но в глазах было не равнодушие, а спокойная уверенность. — Шучу, я рядом, а значит тебе переживать не стоит. Илья смотрел на него и не понимал — как можно быть таким спокойным? Таким уверенным? Таким... Петром? Он стоял посреди своей комнаты, в простой футболке и джинсах, взлохмаченный и выглядел так, будто готов ко всему. Будто течка — это просто еще одна задача, которую нужно решить. — Чего ты боишься? — Петр сделал ещё полшага. — Я не боюсь, — попытка отрицать очевидное. — Боишься. Я же вижу, что ты дрожишь. — Это не от страха. — Знаю. — Петр одарил той самой кривоватой улыбкой, от которой у Ильи всегда сводило что-то в груди. — Но глаза у тебя испуганные. Илюш, это я. Думаешь, я сейчас каким-то монстром стану? Илья молчал. Он правда боялся. Не Петра, а себя. Того, как его тело отключит мозг, как он станет просить, умолять, терять лицо. Как покажет эту свою уязвимую, беззащитную, омежью сущность, которую так тщательно прятал за дерзостью и острым языком. Петр шагнул вперёд и обнял его. Просто обнял, прижимая к себе, утыкаясь носом в макушку. Его руки легли на спину, прижали крепко, но бережно. Илья чувствовал, как под его ладонями перекатываются мышцы, как бьется сердце Петра — ровно, спокойно, уверенно. — Дыши, — пробормотал он в волосы. — Просто дыши. Мы никуда не спешим. Сам не заметил, как вцепился в его футболку и уткнулся лицом в грудь. Запах бергамота заполнил всё — лёгкие, голову, кровь. Тело перестало дрожать, хотя жар никуда не делся. — Петь, — прошептал он. — Я правда боюсь. — Знаю. — Не перебивай, — Илья поднял голову, глядя в глаза. В них было темно и глубоко, как в настоящем омуте. — Я боюсь, что буду... ну, сам не свой. Что буду просить тебя о том, о чём потом стыдно вспоминать. Что ты потом будешь смотреть на меня иначе. Петр слушал молча, когда Илья закончил, наклонился и поцеловал его в лоб. Долгое, самое теплое и нежное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. — Дурак, — тихо сказал он. — Мой самый умный дурачок на свете. Ты думаешь, я не знаю, какой ты на самом деле? Я тебя и дерзкого люблю, и смущённого, и когда орёшь на меня при всех. А уж в течке... Илюш, это часть тебя. И я хочу быть с тобой не только когда у тебя всё хорошо и под контролем. — Откуда ты такой взялся? — Илья сглотнул, в горле стоял ком, мешающий дышать. — Не знаю, — Петр ухмыльнулся. — Ладно, хватит сопли разводить. Иди в душ, остынь немного. А я пока постелю. — Постелишь? — Ну не на полу же нам лежать. Хотя, если хочешь, можем и на полу. Я неприхотливый. Илья закатил глаза, но внутри всё оттаяло. Он выпустил футболку Петра, сделал шаг назад, чувствуя, как без его тепла сразу становится холодно. — Воды попей сначала, — альфа сунул ему в руки бутылку с минералкой, предусмотрительно открытую, — а то обезвоживание потом обеспечено. Душ помог — но не сильно. Горячая вода смывала напряжение, расслабляла мышцы, но стоило выключить, как жар вернулся с новой силой. Илья стоял в ванной, закутавшись в чужое махровое полотенце, пахнущее тем же бергамотом, и смотрел на себя в запотевшее зеркало. Щёки раскраснелись, зрачки расширены так, что радужки почти не видно, губы прикушены до красноты. Красиво, чёрт возьми, и стыдно до ужаса. Он провел рукой по мокрым волосам, пытаясь привести их в порядок, потом махнул рукой — кого он обманывает? Петру плевать, как он выглядит. Петру вообще, кажется, плевать на всё, кроме того, чтобы Илья был в порядке. Он вышел из ванной и замер в дверях спальни. Петр сидел на кровати, листая телефон. Увидел Илью — отложил. Взгляд скользнул по мокрым волосам, по голым ногам, по тому, как полотенце держится на бедрах. В глазах ярко вспыхнуло желание, но Петр тут же отвел взгляд, давая пространство. — Иди сюда, — Петр похлопал по месту рядом. — Ложись. — Петь, я... — Хватит сторониться меня, как прокаженного. Сразу спать же не обязательно. Постель пахла Петром — чистые простыни, но запах уже пропитал их. Петр накрыл их обоих одеялом и притянул Илью к себе, обнимая со спины, утыкаясь носом в затылок. Илья чувствовал, как тот глубоко вдыхает, втягивая запах жимолости. Это было... интимно. По-настоящему интимно. — Так нормально? — Угу. — Если что говори. Если станет совсем невмоготу — тоже говори. Я не кусаюсь. — А если я буду кусаться? — Потерплю, — Петр чмокнул его в шею, туда, где бился пульс. — Только крови не пей слишком много, вампиреныш. Илья тихо засмеялся и расслабился. Запах бергамота окутывал, проникал под кожу, успокаивал разбушевавшиеся гормоны. Он чувствовал тепло Петра спиной, его дыхание на затылке, его руку на своей талии. Хорошо. Спокойно. Безопасно. Но только на время. Минут через десять он почувствовал, как внутри снова начинает нарастать знакомое, тянущее напряжение в мышцах. Жар поднимался откуда-то из живота, растекался по телу, концентрировался в паху. Илья заерзал, пытаясь устроиться поудобнее, но любое движение только усиливало трение, а от трения становилось только хуже. Член набух, уперся в живот, и даже легкое касание простыни вызывало неприятное покалывание по коже. — Петь, — выдохнул он. — Не помогает. — Знаю, — альфа чуть отодвинулся, давая ему пространство, но руку не убрал. — Что нужно? Илья зажмурился. Как же бесило это состояние, когда мозг ещё работал, но тело уже жило своей жизнью. Когда хотелось одновременно провалиться сквозь землю от стыда и развернуться и вцепиться в Петра зубами. — Ты, — выдавил он. — Ты нужен. Петр молча развернул его к себе. Теперь они лежали лицом друг к другу, и Илья видел его глаза — тёмные, тягучие, но спокойные. Без нетерпения, без хищного блеска. Просто готовность и принятие. — Хорошо, — сказал так же ровно, как и все до этого. — Только давай договоримся: если что-то не так, ты сразу говоришь. Если больно, если страшно, если просто передумал — говори. Я остановлюсь. — Петь, я не передумаю. Мне реально плохо. — Знаю, но скажи, что понял. — Понял, — выдохнул Илья. — Господи, какой же ты зануда. Петр улыбнулся и поцеловал его. Медленно, глубоко, смакуя. Его губы были мягкими, горячими, они двигались в ритме, который успокаивал и заводил одновременно. Илья ответил, приоткрывая рот, впуская язык Петра. Руки Петра скользнули по его телу — по спине, по пояснице, сжимая ягодицы, притягивая ближе. Илья выгнулся навстречу, чувствуя, как с губ срывается стон. Трение тел, жар кожи, запах — всё смешалось в один коктейль, от которого сносило крышу. Поцелуй становился глубже, более жадным и требовательным. Петр уже не нежил — он брал, и Илья отдавал, позволяя, прося, кажется, только о большем. Когда Петр оторвался от его губ и переместился на шею, втягивая кожу, посасывая, оставляя влажные следы, которые завтра превратятся в засосы, омега запрокинул голову, открываясь ещё больше. — Петь, я там... уже... — Знаю, — Петр провёл рукой по его животу, скользнул ниже, коснулся промежности поверх боксеров. Илья дёрнулся, задохнувшись — ткань была мокрой насквозь. — Охренеть, Малинин. Ты там просто течёшь. — Капитан очевидность, у меня течка, — прошипел Илья, но стыд был странным — он не отталкивал, а наоборот, подстегивал возбуждение. — Не, ну я серьёзно. — Петр приподнялся, глядя ему в глаза с той самой ухмылкой. — Это вот всё — для меня? — Петь, блин, я тебя сейчас ударю. — Ударишь потом, — Петр наклонился и поцеловал его в грудь, спускаясь ниже, к животу. Язык описал круг вокруг соска, потом губы сомкнулись, втягивая и посасывая. Илья выгнулся, ловя ртом воздух. Петр переключился на второй, уделяя ему не меньше внимания. — Дай попробую. — Что? — Илья не успел ничего сообразить, как альфа уже стянул с него трусы и развёл бёдра в стороны. — Петь, ты чего? Куда ты лезешь! — Тихо. — Петр погладил его по внутренней стороне бедра, большим пальцем проводя по нежной коже. — Доверься. Он слышал про такое, конечно. Даже представлял иногда, когда оставался один, думая о Петре. Но чтобы вот так, в реальности, когда альфа уже между его ног... Тёплое дыхание коснулось самого интимного места, и Илья вцепился в простыню, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Ты... это... там же... — Илюш, я тебя целиком люблю. И если для тебя это норм, то для меня тем более. — Петр поднял голову, усмехаясь. В глазах плясали чёртики, но одновременно в них была такая нежность. Илья хотел возразить, хотел сказать, что это странно, что не надо, что он стесняется, но Петр снова наклонился, и первое касание языка заставило его забыть обо всём. Это было ни с чем не сравнимо. Петр водил языком медленно, пробуя на вкус, исследуя. Илья чувствовал каждое движение — влажное, горячее, дразнящее. Когда язык прошёлся по самому входу, он дёрнулся, застонав сквозь зубы. Это было слишком интенсивно и ярко, сложно было собрать собственные ощущения в кучу, чтобы оценить их. — Петь... —не понимал просить ли продолжать или умолять остановиться. Альфа словно не слышал и находился сейчас в совершенно другой реальности. Он облизывал складочки, втягивал в себя, проникал внутрь кончиком языка, и от каждого такого движения по телу Ильи пробегали разряды тока. Он чувствовал, как смазки становится ещё больше, как тело раскрывается навстречу, как внутри всё пульсирует в такт языку Петра. — Вкусно, — раздался приглушённый голос Петра. Он оторвался на секунду, и Илья заскулил от потери. — Ты там такой сладкий и мокрый. Весь для меня. — Не надо... — прошептал Илья, но сам не понимал, о чём просит. — Надо, — Петр снова нырнул языком внутрь, и Илья закричал, больше от неожиданности вновь нахлынувших ощущений. Он вцепился в волосы Петра, то притягивая ближе, то пытаясь отодвинуть — слишком интенсивно, слишком хорошо. Петр не останавливался. Он нашёл ритм — то медленно, дразняще, обводя кругами, то быстрее, нажимая языком туда, где чувствовал, что Илья сжимается сильнее. Он словно читал его тело, как единственно выученный билет на экзамене. Одновременно его руки гладили бёдра Ильи, спускались к ягодицам, сжимали, разводили шире, открывая ещё больше пространства для ласк. Илья чувствовал себя полностью раскрытым, полностью уязвимым, и от этого становилось только жарче. Он не видел себя со стороны, но знал, как это выглядит — омега в течке, раскинувшийся под альфой, стонущий в голос. И вместо стыда пришло странное, пьянящее чувство свободы. — Петь, — сквозь стон, который теперь совсем не хотелось сдерживать. — Петь, я сейчас... — Не спеши, — Петр на секунду оторвался, и Илья заскулил от потери, выгибаясь, пытаясь поймать его губы. — Я хочу, чтобы ты кончил по-другому. Он потянулся к тумбочке, достал смазку. Илья смотрел, как Петр выдавливает прозрачный гель на пальцы, и сглатывал, облизывая пересохшие губы. Альфа сел удобнее, положил руку ему на бедро. — Расслабься, — возвращаясь, начал комментировать, как по учебнику, — просто дыши. Первый палец вошел легко — смазки и естественной влажности было более чем достаточно. Илья выдохнул, привыкая к ощущению инородного тела внутри. Петр двигал пальцем медленно, массируя изнутри, и одновременно наклонился и снова поцеловал его — в губы, глубоко, с привкусом самого Ильи. Это было так интимно, что последняя капля рассудка и стыда покинула до этого перегруженную голову. — Нравится? — прошептал Петр, отрываясь. — А так? Второй палец вошел следом, и Илья выгнулся, чувствуя растяжение. Петр работал аккуратно, но настойчиво, раздвигая, подготавливая. Он двигал пальцами внутри, то разводя их, то сводя, то сильнее нажимая на стенки. Когда он задел ту точку — ту самую, от которой у Ильи подкашивались ноги даже в обычные дни, — Илья вскрикнул, выгибаясь сильнее, вцепившись в плечи Петра, явно этим действием оставляя на них следы, которые еще не скоро сойдут. — Здесь? — Петр нажал снова, целясь точно. — Да, господи... — Господи? Я знал, что найду путь в этот храм, — Петр поглаживал это место изнутри, массируя круговыми движениями, и одновременно другой рукой ласкал член Ильи — медленно, в такт движениям пальцев. Прикосновения заставляли уже второй раз приблизится к грани. Илья чувствовал, как внутри всё сжимается, пульсирует, как тело требует большего, глубже, жестче. Он уже не стеснялся своих стонов, не пытался сдерживаться. Он хотел, чтобы Петр знал, как ему хорошо. Чтобы слышал, как он сходит с ума от его рук, от его пальцев, от его запаха. — Петь, давай уже... я готов. — Уверен? — Да, блин, да! Петр усмехнулся, убрал пальцы — Илья застонал от пустоты внутри — и потянулся за презервативом. Омега смотрел, как он раскатывает резинку по члену, и облизывал пересохшие губы. Альфа был возбужден, это было видно по его лицу, по тяжелому дыханию, по тому, как подрагивали руки, когда он разрывал упаковку. — Как хочешь? — Петр, не теряя времени, уже нависал над ним. — Вот так. — Илья обхватил его ногами за талию, притягивая ближе. — Хочу видеть тебя. Петр наклонился, поцеловал его — коротко, но обещающе, — и начал входить. Медленно. Специально медленно. Илья чувствовал каждый миллиметр, каждое продвижение. Головка раздвигала мышцы, проникала глубже, и он закусил нижнюю губу, чтобы не закричать слишком рано. Петр смотрел на него в упор, следя за реакцией, ловя каждую смену выражения на лице. Петр вошёл до конца и замер, давая привыкнуть. Илья чувствовал его глубоко внутри, полностью заполненным. Это было... неописуемо. Хорошо, правильно, горячо. Член Петра пульсировал внутри. — Двигайся, пожалуйста. Петр начал — медленно, плавно, почти не выходя. Илья выгибался навстречу, ловя ритм, и от каждого толчка кровь приливала к лицу. С каждым толчком становилось жарче, глубже, теснее. Петр наклонялся и целовал его — в губы, в шею, в ключицу, — не переставая двигаться. — Быстрее, — буквы в голове скакали, не желая собираться в слова. — Можешь быстрее. Петр ускорился. Теперь толчки стали глубже, он входил до самого конца, затем также резко покидая тело под собой. Илья стонал в голос, вцепившись в спину Петра, царапая её, чувствуя под пальцами горячую влажную кожу, на которой оставляет свои автографы. В комнате пахло бергамотом и жимолостью, и этот запах пьянил сильнее любого алкоголя. Илья чувствовал, как внутри всё сжимается, как напряжение растет, как ещё немного — и он взорвется. —Я сейчас... — Давай, — выдохнул Петр ему в губы. Илья кончил со стоном, сжимаясь вокруг Петра, чувствуя, как мир взрывается яркими вспышками перед глазами, уникальный эффект усиления оргазма в течку. Петр выдержал ещё несколько толчков, входя в него сквозь спазмы, и замер, кончая следом, уткнувшись лицом в шею Ильи, тяжело дыша. Несколько минут они лежали неподвижно, переплетённые, мокрые от пота, пытаясь отдышаться. Илья чувствовал, как по телу разливается приятная слабость, как мышцы постепенно наконец расслабляются. Петр первый пошевелился — вышел, осторожно, чтобы не сделать больно, снял презерватив, завязал и выбросил в мусорку у стола. Потом вернулся с влажными салфетками и принялся вытирать Илью — бережно, аккуратно, касаясь так нежно, будто тот был сделан из чего-то донельзя хрупкого. — Ты как? — ложась рядом и притягивая Илью к себе. — Хорошо, — Илья уткнулся носом ему в шею, вдыхая смесь бергамота, пота и секса, —даже слишком. Петр поцеловал его в макушку. Помолчал. А потом тихо засмеялся. — Чего? — Илья поднял голову. — Да думаю, — Петр всё еще улыбался, глядя на него, — ты говорил, что будешь просить о чём-то, что потом стыдно вспоминать, а попросил всего лишь трахнуть. Скучно, Малинин. Илья замер. Потом до него дошло. Он ткнул Петра кулаком в плечо. — А что? Я ждал чего-то эпичного. — Ты сейчас серьёзно? — Ну, мог бы и раскрепоститься. — Тебе надо запретить думать, — Илья помолчал, собираясь с мыслями. Потом тихо добавил: — но то, что ты делал… языком было… я даже не думал, что так может быть. Петр хмыкнул довольно, поглаживая его по спине. — Ну так я же альфа, должен уметь позаботиться о тебе. — Забота у тебя специфическая. — Зато эффективная. Илья опять пихнул его локтем в бок, но беззлобно, скорее чтобы альфа не расслаблялся слишком сильно. Петр засмеялся и поцеловал его. — Ладно, отдыхай. У нас ещё два дня впереди. — Петь, так хорошо сейчас, — Илья поднял голову, глядя на него с прищуром. — Пожалуйста, не начинай опять бред нести. — Когда такое было? — Петр сделал честное лицо, но в глазах плясали чёртики. — Хотя вообще-то течка — это серьёзный энергозатратный процесс. Твоему организму сейчас не помешало бы... — Гуменник, не беси меня! — Молчу-молчу, — Петр чмокнул его в нос. Илья вздохнул и уткнулся лицом ему в плечо, пряча улыбку. За окном уже темнело, где-то лаяла собака, в соседней квартире играла музыка — глухие басы пробивались сквозь стены. А здесь, в маленькой комнате, пахло бергамотом и жимолостью, и это был их запах, самый безопасный в мире.