Норвежская баллада

I Вечер пал на шпили церквей, Ветер стих — ни вздохнуть, ни вдохнуть. Эмили у края ветвей Собирала хворост в пиру свою. Жуть. Тишина обнимала холмы, Лес молчал, навострив стволы. Где-то там, за границами тьмы, Зрели громы, как стоны иглы. Воздух стал тяжелее свинца, Птицы смолкли — ни крика, ни нот. Только хруст сухостоя, слышимый нами, Да далёкий, глухой, как живот, Первый рокот — предвестник грозы, Что идёт из-за гор, из-за скал. Эмили считала стебли и лозы, Но внезапно — застыла. Узнал Шаги слух. Слишком близко. Зачем? Обернулась — и видит: стоит, Мнёт картуз в кулаке, и совсем Недалёко. И сердце болит. Ларс. Свой парень. Обычный. Как все. Ни урод, ни красавец, ни зверь. Только взгляд — как клеймо на избе, И упрямство, которому верь Не велит, но оно всё растёт. — Эмили, — говорит, и шагнул Ближе, ближе. — Чего ты, как лёд? Я ж к тебе, я ж не враг, я ж не дул Вслед тебе. Ты чего от меня? Все давно поженились, гляди. Вон у Оле — дитя уж полгода, У Марты — второй на подходе. Одни Только я да и ты, Эмили, вместе молчим. Не дело. Пора. Я же вижу, ты ждёшь, Только виду не хочешь подать. Простим Всё, что было. Пойдём. Ну, что ж? Она молчит. В руке — ветка, белеют костяшки. Смотрит мимо него, на лес, в темноту. Он не видит, не чувствует — он, как монахи, Вбил себе: «Добьюсь. Я смогу. На льстецу Не поймаю, так силой возьму». Но не силой же? Он не злой. Он просто не слышит «нельзя». — Ларс, — тихо сказала, — иди. Не просила Я тебя никогда. И сейчас — нельзя. — Почему? — в голосе сталь зазвенела. — Чем я хуже? Я ж не пьян, не урод. Я ж тебя, как умею, люблю. Неужели Не видать? Или кто тебя ждёт? Из-за моря? Из города? Кто? Здесь твой дом. Здесь твоя земля. Я упрямый. Я всё равно добьюсь. Вот Узнаешь ещё ты меня. Он шагнул. Она — попятилась в лес. Он ещё — и ветка хрустнула под ногой. — Не ходи, — прошептала. — Здесь обрыв и отвес. — Не боюсь. Я с тобой. Я — твой. Мы — одной Кровью, одной землёй. Не чужие же мы. — Нет, — сказала она. И шагнула во тьму, Где деревья смыкались, как створки тюрьмы, Где никто не поможет уже никому. Ларс остался на грани. Стоит, мнёт картуз. Туча выползла из-за гор, закрыла закат. — Эмили! — крикнул. — Вернись! Там буря! Я ж трус, Я ж не то... Я ж люблю! — Но назад Ни шагу. Она не вернулась. Молчит лес. Только первый удар грома — как выстрел в упор. Ларс стоит, не решаясь войти в этот срез Между жизнью и тем, что закроет простор. Он не войдёт. Он останется здесь, на краю. Будет ждать. Бояться. Злиться. Молиться? Едва ли. А потом повернёт в деревню, в келью свою, И всю жизнь будет помнить, как они замолчали. II Шаг. Ещё шаг. И ещё. Темнота Обступает, как вата, глушит шаги. Эмили не помнит, как сжаты уста, Как ветки хлещут по лицу — ни ноги, Ни руки не слушались. Только вперёд, Подальше от края, подальше от тех, Кто остался там, где небо всех ждёт, Где последний вечерний, прощальный смех. Лес дышит. Тяжело. Не в такт с её грудью. У него своя жизнь, своя тишина. Она чуждая здесь. И деревья, как судьи, Склоняются, шепчут: «Ты нам не нужна». Но поздно. Назад не вернуться. Дорога Исчезла за первым же поворотом стволов. Теперь только вглубь, только в сердце, где много Того, что не спросишь ни у кого. Компас пляшет. Стрелка дрожит, как осина, Мечется меж севером и пустотой. — Куда ты ведёшь меня? — шепчет душа Эмилина, Но ответа не слышит. И вдруг — стой. Тишина стала плотной, как стены жилища. Воздух сжался, застыл, перестал течь. Кто-то здесь. Кто-то близко. Кто-то здесь рыщет Её пульс, её страх, её тонкую речь. Она слышит, как сердце стучит в ушах, Словно кто-то за много миль его ловит. Лес молчит, но молчанье — не страх, А предчувствие. Кто-то там, наготове, Смотрит. Ждёт. Наслаждается игрой, Переходом от страха к тому состоянью, Когда человек становится сам не свой, Когда сдаётся, теряет последнее знанье. И тогда — свист. Тонкий, как лезвие, Режет воздух, ввинчивается в висок. В нём приказ: «Иди. Здесь спасение твоё. Здесь покой. Здесь конец. Сделай шаг, ещё шаг». Эмили идёт. Не своей волей — чужой. Ноги сами несут, глаза смотрят в пустоту. Лес расступается, шепчет: «Следуй за мной». Кто-то там, впереди, примеряет свою высоту. И она видит. В просвете меж чёрных стволов — Силуэт. Человеческий? Нет. Не похож. Выше сосен, выше ночных облаков, Тот, кто ждал её здесь, тот, кто знает, что ждёт. Четыре метра. Тощий, как скелет, Костистый, острый, безгубый рот. Глаза — две чёрных дыры, где света нет, Где смерть живёт и оттуда поёт. Вместо головы — олений череп с рогами, Белая свалявшаяся шерсть до земли. Пальцы длинные, с когтями, с ножами, Что спокойно черепа пробивать могли. Вендиго. Древний охотник. Хозяин лесов. Тот, кто любит игру, кто ведёт её тонко. Кто умеет позвать голосами отцов, Кто умеет смеяться, кто плачет ребёнком. Он смотрит на неё. Чёрные дыры глаз Вбирают её страх, её боль, её душу. — Ну, здравствуй, — скрипит он. — Я ждал тебя. Сейчас Мы станцуем с тобой. Я не трушу, Я не спешу. Я люблю этот миг, Когда жертва ещё не знает, что поймана. Ты будешь бежать. Я буду молчать. Лишь крик Твой последний горный хребет огласит. Он делает шаг. Земля стонет под ним. Тьма сгущается — на час раньше срока. Волки воют вдали, вторят хором лесным, И вороны кружат над дорогой широкой. Эмили пятится. Падает. Встать не способна. Сердце колотится, как птица в силках. Вендиго наклоняется, тянет к ней морду, Когти уже в нескольких вершках. — Ты вкусная, — шепчет. — Я чую твой страх. Ты сладкая, как последний вздох перед тьмой. Я буду есть тебя долго, на всех языках Воспевая наш пир, наш танец с тобой. Но вдруг — замер он. Повёл головой. Ноздри втянули воздух, как зверь. Что-то новое, странное, неживое, чужой Запах, звук, свет — не понять, но поверь: Там, за грядой, где деревья реже, Где скала поднимается к небу стеной, Что-то есть. Что-то, что не даёт, как прежде, Наслаждаться охотой. То, что шлёт всем покой? Нет, не покой — тревогу. Страх. Но не тот, Что у жертвы в глазах, а иной — древний, свой. Вендиго отступает. Впервые. Вперёд Не идёт, а пятится, словно впервые живой Перед мёртвым. И шепчет: «Там кровь. Там Он. Тот, кто не должен здесь быть. Тот, кто старше меня. Там распятие. Там запретный закон. Там — не моя земля. Там — не моя стряпня». Он смотрит на Эмили. Голод в глазах не угас, Но что-то сильнее велит: не тронь, обойди. — Иди, — скрипит он. — Иди. В последний раз Я тебя отпускаю. Туда, впереди. Там решится твоя судьба. Не моими руками. Там, где кровь течёт из проколотых рук. Я не пойду за тобой и не буду средь вас. Этот пир — не для нас. Для нас он недуг. Он исчезает. Мгновенно. Как не было. Только тьма отступает, светлеет восток. Эмили одна. Но теперь ей не верится, Что спаслась. Что всё это — не урок, А отсрочка. Она поднимается, смотрит туда, Где за чёрными скалами что-то алеет. Там, где Вендиго не смеет ступать, где вода Не замерзает, где кровь, не старея, теплеет. И она идёт. Не потому, что есть силы. Их нет. А потому, что некуда больше идти. Там, за грядой, за краем могилы, Кто-то ждёт её. Кто-то, кто сможет найти. III Она выползла на берег речки, Где вода не желала замерзнуть вовек. Подломились колени, повисли крылечки Запястий, и понял замерзший человек: Этот лес — не про сосны и не про валуны. Этот лес — это сбившийся с курса ковчег. Здесь деревья — как гвозди в одну сторону вбиты, И скрипят, словно ставни, под тяжестью вех. Подняла голову. Чёрный на сером. То, что увидела, — не умещалось в груди. Там, на скале, пригвождённый к ней телом, Тот, кого быть не могло впереди. Он висел, склонив голову. Взгляд — только вниз, Туда, где кровь собиралась в ручей у подножья. Ни пророка, ни Бога — лишь мокрая высь, Лишь молчание, ставшее плотью. Осторожно Она узнала. Ладони прижала ко рту, Чтоб не крикнуть, не рухнуть, не взять и не взвыть. Этого не могло быть. На этом посту Должно быть пусто. Здесь некому быть. Он умер. Две тысячи лет. В другой земле. Он воскрес — так сказано. Он на небесах. А это висит на скале, в декабре, во мгле, И молчит, и кровь течёт на камнях. — Господи, — шепчет. — Господи, это Ты? Тишина. Только капли стучат по камням. Он не смотрит. Ему до неё — с высоты Креста, до неё ли? Он там, по ту сторону, сам В своём вечном распятии, в своей вечной тоске, Не замечая, что кто-то ползёт к нему в кровь. Она ждёт, что он поднимет глаза, и в этой тоске Увидит и скажет: «Зачем ты?» Но вновь Тишина. Только кровь. Только тёплый пар, Поднимающийся от ручья к ледяным небесам. Эмили делает шаг. Ещё. Это дар Или кара — она не поймёт. Но там, В этой тёплой реке, что течёт из Его руки, Есть единственное, что не отвергло её. Лес гнал её. Вендиго ждал у реки. Ларс остался на грани. А здесь — жильё? Нет, не жильё. Не приют, не спасенье, не свет. Просто кровь. Просто тепло. Просто то, что не льёт Ниоткуда, нигде, никогда. И ответ Не придёт. Он молчит. Он не встанет. Он ждёт? Чего? Кого? Эмили не знает. Она Подходит ближе. Кровь доходит до колен. Он не смотрит. Ему не нужна она. Только капли стучат, отмеряя взамен Время, что остановилось. Или его больше нет. Эмили смотрит на руки Его — на разрывы, Откуда течёт этот тёплый, густой, неземной Свет, что кровью зовут. И она, прозревая, что живы Только те, кто уходит, — кладет ладонь В алый поток. Он принимает. Ладонь не жжёт, Не леденит. Просто тепло, как огонь, Но без пламени. Просто вода. И вот Она понимает: Он не спасёт. Он не здесь Для неё. Он здесь для чего-то другого, давно, С того века, когда пригвоздили, и крест Не пустует, и кровь течёт, и в окно Этой ночи, этого леса, этой скалы Смотрит кто-то, кто выше, чем Бог и чем смерть. Эмили падает на колени средь мглы, Не молясь, не прося, не умея терпеть. — Я пришла, — шепчет. — Я не знаю, зачем. Ты не смотришь. Ты молчишь. Ты не здесь. Но я здесь. И в крови я Твоей. И ни с чем Не уйду. Потому что некуда. Весь Лес остался за мной. И Вендиго ушёл. И Ларс там, на опушке. А я — у креста. Ты молчишь. Это, видно, мой удел. Быть одной. Даже здесь. Даже Ты. Пустота Отвечает мне. Только кровь течёт, Только пар поднимается к небу, где нет никого. Эмили закрывает глаза. И вот Ей становится всё равно. Всё мертво, Кроме этого теплого алого языка, Что лижет её ладони, колени, бока. Она ложится в ручей. Она глубока, Как никогда. И над нею — ни облака, Ни ответа, ни взгляда, ни слова, ни тьмы, Кроме той, что внутри. И последнее, что слышит она: Капли. Только капли. И шум той самой, Что течёт и течёт, и которой не нужно дна. IV Кровь Христа. Это слово она повторяла, Когда пальцы чернели, сжимая кору. Это слово в утробе утробно звучало, Заменяя молитву, надежду, искру. Кровь Христа под ногами — не тает, не стынет. Кровь Христа добирает свой путь до низин. Кто-то там, на Голгофе, её не оспорил, Кто-то здесь, в Норвегии, был лишь один. Поднимается ветер с востока, с заката, Раскачивает сосны, как звон меди лом. Эмили, Эмили, ты слишком богата, Ты купила весь лес этим алым рубцом. Эмили, ты рождена в лютеранской семье. О Боге говорили тебе с детских лет, О милосердии и Его доброте. С пастором сельским говорила тет-а-тет. Но что же? Ты видишь пред собою немого, Несильного и молчаливого всесвятого. Или просто не хочет говорить он с тобою? Не о таком ей говорили Боге. Она вспомнила вдруг: пастор говорил, Что Христос победил смерть и дьявола с ней. Но здесь он висит. И нет никаких сил. И Вендиго ушёл — не от силы, от тени своей? Или правда: есть что-то, что выше охоты, Выше леса, выше голода, выше зимы? Не победа — а тишина, и в ней ноты Того, что не нужно победы. Что мы Не поймём никогда. Что язычник бежит Не от силы — от слабости, ставшей стеной. Эмили в крови Его тихо лежит, И над нею — ни слова. Только покой, Чуждый, холодный, как этот снег, Как этот лес, как эта скала. Но он её принял. Хотя бы на миг. Хотя бы так. V — О, сон! Это был лишь сон! — Эмили, с подушки голову приподнимая, Чувствует, как тревожит её боль головная. — Какой ужасный был же он! Но слышит тихий плач Агнесы, Матери родной своей. — Боже, очнулась! Эмилина! Нашли тебя в крови твоей. Маркус, плотник, тот, что Крышу чинил нам в прошлом году, С утра пошёл с другими в лес. Тебя нашли на берегу, Где Кровавой рекой кличут испокон веков За красный цвет воды. Ты вся в крови была, без слов, Без памяти. Мы ждали беды. — Но крест? — Эмили шепчет. — Там, на скале, Распятый был. Он кровью истекал. — Дочь, нет там креста. На той земле Лишь камни да вода. Ты, видно, устала, Замёрзла, бредила. Три дня В лесу — не шутка. Пей, вот вода. Эмили смотрит на руки. На них — ни царапины. Но мать сказала: «В крови нашли». Подходит к окну — снег за стеклом, краски размазаны. И тихо так, словно её никогда не жгли Ни когти Вендиго, ни взгляд распятого. Только вдали, где лес уходит в туман, Что-то блеснуло — то ли железом проклятым, То ли просто вода, то ли ей, сумасшедшей, обман.