danger in safety

Рёв моторов рассекает ночной воздух, мышцы рук горят, яростно выкручивая руль мотоцикла на полную, асфальт, кажется, горит под колёсами, отпечатывая на себе черные полосы от шин. Ещё секунда, тело дрожит, а в ушах неумолимо звенит, заглушая любые посторонние звуки, и вот колёса белого мотоцикла пересекают финишную чёрту первыми, а на месту звону, в уши ударяет громкий рёв различных голосов. Субин совершает манёвр, останавливая свой мотоцикл и снимает шлем, мокрые волосы липнут к лицу, щёки алые, а в глазах розовый огонь пылает, крики становятся громче, а Чхве лишь чувствует пристальный взгляд глубоких, родных глаз из под шлема. Чужая лукавая улыбка и бушующие волны во взгляде чувствуются на периферии, залезая под кожу и пробирая до мурашек. Субин измотанный своими эмоциями и этими гонками лишь поднимает голову вверх. В следующий момент его голова впечатывается в стенку. В глазах плывёт, хотя кажется в помещении кромешная тьма, лишь аккуратно стоящий торшер, отдающим холодным светом, напоминает своим существованием, что он в квартире Ёнджуна. Горячие поцелуи ощущаться отметинами на шее, а большие руки неприлично залезают под рубашку, ресуя на гладкой коже свои узоры, понятные лишь им двоим. Субин хватается за Ёнджуна как за наркотик, как за каплю воды в пустыне, постоянные мягкие поцелуи в уголок губ и тихое "Ты справишься" перед гонками, уже не привычка, а натуральная зависимость, с которой парень справится не в силах, да он и не хочет. Субин запускает руки в блондинистые волосы, словно вымаливая пощады и целует глубоко, смазанно, так что потом ниточка слюны между ними появляется. — Ты так гнал сегодня, думал разобьёшься, — звучит шёпотом у самых губ. Сокравенный секрет, который другим знать не обязательно. — Готов был бросить все на финише и понестись к тебе. Выглядел ты чертовски сексуально, — руки не церемонясь ползут выше, играя с сосками, изо рта напротив вырывается резкий вздох. — На себя посмотри, я пускал на тебя слюни весь старт. Удивлюсь, если это никто не заметил, — смешок в тишине мыслей ощущается громом, но Ёнджун лишь в ответ улыбается приторно нежно. В этом весь кайф их отношений, складывать игры со смертью вместе с играми в приставку и умножать нежность со страстью. — Мне нужна была эта победа, многие до сих пор считают меня лишь папеньким сынком. — Перестань доказывать что-то кому-то и гоняй ради себя, в первую очередь. В этом вся суть, не забывай, — одна рука хватается за галстук оттягивая его медленно, с чувством, а вторая шею обхватывает, чуть нажимая на кадык, заставляя Субина поскорее сглотнуть вязкую слюну. — Ты отрёкся от своего отца и его наследства ради гонок, только ленивый это не знает. Да и эти оры, это нечто, я начинаю ревновать. — Не смеши меня, это ни к чему. Тем более ты сам просил скрываться, — рука ползет с галстука выше, забираясь в волосы и рвано притягивая чужое лицо ближе. Рука Субина опускается на талию, найдя своё успокоение в изящных линиях, а другая постукивая пальчиками ложится поверх той, что на шее, медленно сплетая пальцы между собой. — Я боялся твоего отца, ты знаешь, а сейчас я пока... не готов, — звучит тихо, как сказка на ночь заснувшему ребёнку или сплетни на последней парте во время урока. Субин все это знает и понимает, ему не надо лишних слов, они ни к чему, часто глаза и руки говорят больше слов. В тишине комнаты утопает сокровенное, лишь руки рисуют на телах, то о чем говорить непринято, рваные вздохи рассекают воздух, пробираясь в барабанные перепонки и отпечатываясь на подкорке мозга. Никакого секса, все удовольствия сосредотачивается в касаниях, иногда чересчур нежных, а иногда прямолинейно грубых, расчерчивать карту на тёплой коже, отдающей лавандой и облачком мыслей, иногда меняя ориентиры, изменяя материки и океаны, звучит правильно до трясучки. Все это отвлекает от сути, запрятанной в стоге сена туманных мыслей, заменяя её косвенными вопросами и обходя окольными путями, иногда легче гору обойти, чтобы не умереть, не добравшись до вершины, перекрывать вязкие мысли слепым удовольствием не в стиле Субина, зато раскидывать их на пустые дороги, рассекая воздух немыслимыми скоростями своего мотоцикла, вполне нужный вариант. Для Субина гонки всегда были отдушиной, на больших скоростях пропадало желание, в первую очередь думать, да и некогда было — тут либо ты, либо тебя, но сладкий коктейль небытия оставлял кислое послевкусие, которое стреляло в голову разными мерзкими мыслями, тревожность активизировалась наполную, но именно в тот момент, в маленькой студийке Ёнджуна, по началу было много разговоров о том, о сём, а после слова стали ненужны, все оставалось через тепло объятий, залезая под кожу, засыпая кислоту послевкусия притарно нежным сахаром, на любой яд всегда найдётся свое противоядие. — Прокатимся? — одни губы накрывают другие в немой просьбе, поддерживая. На затылок давит рука, в нёбо язык, а в голову осознание тяжести, но а когда было легко. — Чур я за рулём, — звучит чётко, возражения тут ни к чему. Для Ёнджуна Субин ощущается как неразгаданная загадка, ключ для которой лежит в самом пекле, куда сунуться сможет лишь самый отчаянный. Рука ползёт ниже, касаясь каждого кубика пресса, чувствуя чужое сбивчивое дыхание, оглаживая талию, почти не касаясь. Ёнджун лишь заглядывает в глаза напротив, находя в них бурю, что давно разрушила рамки возможного, поэтому целует самый кончик носа, словно пытаясь остановить этот вихрь, пока он не снес ещё и его рамки, не заполнив собой сознание. Ночной ветер ударяет в лицо словно пощёчина. Субин едет без шлема, самоуверенно держась за сидушку, откидывая голову назад, Ёнджун наверняка зачитал бы лекцию, но учений хватает в каждом дне сполна, поэтому тот лишь нервно поджимает губы, сбавляя скорость на поворотах. Рубашка внизу бесцеремонно разлетается, оголяя живот, Субин даже застегнуть до конца ее не удосужился, но на улице ни души, поэтому стеснение прячется в дальнем ящике подсознания, только взгляд Ёндужна, устремленный в маленькое боковое зеркало, останавливается на чистой коже дольше положенного. Огни ночного Сеула поражают своим искусством, стоит белому мотоциклу пролететь быстрее дозволенного мимо сотни зданий, скорость стирает рамки, каша в голове Субина выливается из котелка, промывная мозги своей солёностью. Ёнджун гонит в одно единственное место, туда, куда они приежали сотни тысяч раз до и будут приезжать после, там зародилась их история и ее ядро живет тоже именно там. Резкий тормоз поднимает столб дыма, а перед глазами открывается обрыв, чуть поодаль шина в виде качели и небольшая беседка, обустроенная только ими и для них. Субин спрыгивает с мотоцикла быстрее, чем Ёнджун успевает окончательно затормозить. Он подходит к краю, на секунду останавливается, обдумывая, задумываясь, а после приземляется на сухую землю прямо в своей белоснежной рубашке и дорогих штанах, одно из немногих, что напоминало о прошлом и то, что Субин хранил с особой бережностью. Перед глазами открывается вид на ночной Сеул, за городом, с чистым воздухом и тихим щебетанием птиц, все огни города приобретают особое значение, позволяя раствориться. Ёнджун не спрашивает, лишь молча садится рядом, почти вплотную, чтобы делить тепло в тишине вечера и говорить без слов. Близкие называют их странными, неизведанными, потому что между ними звонко звучит история, проговоренная сотни раз, но без шума, высокий децибел, что слышен не каждому. — И всё чаще я задумываюсь о том, что было бы, если бы я не рискнул, жил за маской высокого статуса и притворно улыбался, потому что фальш единственное, что может предложить богатое общество, — Субин поворачивает голову в сторону Ёнджуна, в глазах обоих горит огонь, у Субин разгоревшийся, болюче обжигающий, как то, откуда он сбежал, то где вырос. У Ёнджуна тихий, слегка тёплый, как и он сам, как тот чай, что делает для Субина, как его собственные объятия, когда тяжело. — Сначала ты лижешь всем жопы, а потом получаешь за это партнёрство и кучу бабла. Напыщенные дяденьки в официальных костюмах действительно думают, что это и есть жизнь, что именно к этому нужно стремиться. Идиоты, — выпаливает он на одном дыхании, впиваясь взглядом в чужой, словно иглами, но он не колючий, наоборот, молящий. — Где бы ты ни был, я бы пришел и спас тебя, утащил от этих злобных трёхголовых драконов, — Ёнджун усмехается, изображая злобного дракона. Он дурачится, а у Субина начинает черезмерно ощутимо биться сердце, вот-вот и он утонел в любви, что течёт внутри по венам и затекает во внутренности. — Что бы ни случилось, я всегда найду тебя. Даже если тебя заставят оборвать контакты, совершить непоправимое, я окажусь рядом, чтобы стать разменной монетой с лжи на гоночные заезды и невесомые поцелуи. Я обещаю, хорошо? — Ёнджун говорит это все тихо, почти в полушепоте, уже совершенно серьёзно и размеренно, но у Субина все это на подсознании звенит, отзываясь покалыванием на кончиках пальцев. Он почти задыхается, когда хватает чужую руку, как спасательный круг, и сжимает крепче. — А я всегда пойду за тобой, чтобы не случилось, чтобы ты не предложил, я всегда поддержу. Если ты в пекло — я за тобой, — губы в губы говорит Субин, в следующую секунду целуя так мягко, будто на его губах собрались все чувства, долго тлеющие в израненном сердце, которое все заклеено любимыми ёнджуновыми пластырями с ромашкой и запятнанно самой чистой любовью.