Глава 8
17 июня 2026 г., 20:30
Ночь истаяла, будто воск. Утро выдалось пронзительно серым — обычное дело для конца августа. Одри посмотрела на часы. Почти семь. Она встала с кровати и подошла к окну. Холмы за стеклом выступали из тени, обретая плоть. Облака, ещё недавно бесформенные и призрачные, наливались тяжестью, собирались в стада и медленно плыли на восток, навстречу невидимому солнцу.
Одри не помнила, когда заснула. Кажется, уже под утро, и сон её был рваным, полным обрывков лиц и голосов, которые исчезали, стоило протянуть к ним руку. Ещё не кошмары в полном смысле этого слова, но что-то близкое к ним. На душе было муторно и неспокойно.
Она попыталась поцеловать его этой ночью.
Мысль пронеслась в сознании так неожиданно и резко, что Одри поморщилась от накатившего стыда.
Господь милосердный, как же это глупо.
Она, взрослая и здравомыслящая женщина, попыталась поцеловать мужчину, которого пятнадцать лет считала своим худшим кошмаром… И всё же её тянуло к нему. Щёки вспыхнули, будто он всё ещё стоял рядом.
Нет. Думать об этом нельзя. Особенно после того, как он остановил её.
Она быстро оделась, стараясь не шуметь, спустилась и прошла на кухню. Дом молчал. На кухне было ощутимо прохладнее, чем наверху, и Одри передёрнула плечами. Взгляд сразу наткнулся на ключи от пикапа, брошенные на стол. Рядом стояла кружка с недопитым чаем. Заварка потемнела, на поверхности плавала радужная плёнка. Ужасно хотелось кофе, но Одри решила, что не станет настолько злоупотреблять гостеприимством. Она и так провела ночь в доме человека, которого не планировала снова впускать в свою жизнь ни при каких обстоятельствах. Повинуясь какому-то внезапному порыву, Одри вымыла кружку, протёрла стол, и, подумав, прихватила с собой стикер с номером телефона, приклеенный к холодильнику. В конце концов ей нужно было вернуть Малеку деньги за возню с пикапом.
На крыльце её встретил утренний холод. Он окончательно прогнал остатки сна и принесённого им чувства тревоги. В окнах дома отражался бледный рассвет. Упоительно пахло сырой хвоей и морем. Одри задержала дыхание, а потом медленно выдохнула, глядя, как пар от её дыхания тает в прозрачно-сером небе. Она могла бы пить этот воздух вечно.
Одри открыла ворота, села в пикап и оставила этот дом за спиной.
Дорога проходила вдоль леса и горных склонов. В низинах стоял туман. Одри вела медленно, опасаясь очередной ямы. Древний пикап жалобно поскрипывал на поворотах, колёса то и дело попадали в мелкие выбоины. Пальцы крепко сжимали руль, и это напряжение помогало её концентрироваться только на дороге, не думать о том, что произошло ночью.
Выехав на шоссе, Одри ещё раз набрала номер миссис Пирс. Та ответила не сразу, но голос её едва ли был сонным.
— Джуди Пирс слушает.
— Миссис Пирс, это детектив Уэйн. Прошу прощения за ранний звонок.
— Детектив? Всё в порядке? Я ждала вас вчера.
— Да. Извините, что так вышло, я… попала в небольшую аварию. Но сейчас всё в норме. Я хотела уточнить, можем ли мы всё-таки встретиться сегодня? Я понимаю, что здорово упала в ваших глазах, но мне бы очень помог бы разговор с вами. Просто беседа, без протокола.
Миссис Пирс не стала ломаться. Судя по голосу, женщиной та была мягкой и неконфликтной.
— Сегодня в шесть? Раньше я не смогу. У меня лекция онлайн и визит к врачу.
— Разумеется. В шесть я буду у вас. Спасибо, миссис Пирс.
***
Вместо гостиницы Одри сразу поехала в участок. Ей нужно было отправить в Сиэтл промежуточную сводку по Northmark, проверить ответ по перевозчикам, уточнить график разгрузок, отдать Томпсону копии запросов и, если повезет, увидеть хоть краем глаза материалы по второму телу. Чутьё копа подсказывало ей, что и там она наткнётся на уже знакомую татуировку и знакомый символ. После того, как цифры начали плясать перед глазами, Одри спустилась вниз, в комнату отдыха. Там сидела Линда. Перед ней лежала стопка распечаток, и Одри тут же сделала стойку. — Доброе утро. Кофе будешь? — Линда достала термос. — Да, если он не растворимый. — Обижаешь. Линда встала и пошла за кружкой. Одри тут же скосила взгляд на листы. Это были материалы по второму телу — фотографии, описание, показания свидетелей. Она успела прочитать только первые строчки, когда Линда обернулась. — Одри, — укоризненно протянула она. — Я просто посмотрела. — Томпсон ясно сказал: материалы по убийствам федералам не давать. Я и так достаточно тебе помогала, имей совесть, а? — Линда… — Нет. И не проси. — Ну пожалуйста. Ты же знаешь, что мудак Томпсон даже тупо из вредности не даст мне эти материалы. Я для него смазливая выскочка из Сиэтла, получившая должность за красивые глаза. Он даже угрозу для своего авторитета во мне не чувствует, не то что профессионала. А время, между тем, уходит. И кто знает, когда появится следующая жертва. Линда посмотрела на дверь, потом на Одри. Судя по морщинам, перерезавшим её гладкий лоб, внутри неё проходила мучительная борьба между профессиональным долгом и личной выгодой. Второе победило. — У тебя тридцать секунд, пока я хожу за сахаром. И ты всё ещё моя должница. — Да-да, свидание с Коулом я организую завтра, — Одри уже тянулась к папке. В этот момент она была готова пообещать Линде всё, что угодно — хоть оргазм от президента, хоть билет на Марс. — Смотри у меня, — Линда вышла в коридор. Одри быстро открыла папку, сделала фото распечаток и перешла к снимкам. Татуировка и вырезанный символ предсказуемо оказались на месте. Криминалист хорошо потрудился над снимком, чтобы контур знака был виден с предельной чёткостью. Одри сглотнула горькую слюну и вновь сделала фото.***
Ровно в шесть Одри уже стояла у дома Джуди Пирс. Район был старым и мрачноватым. Но дом миссис Пирс выглядел весьма симпатично. Невысокий, светлый, с крошечным крыльцом и гортензиями в вазонах. На двери висел колокольчик в форме кита. Профессор оказалась приятной женщиной в годах. Она любезно предложила девушке кофе. — Надеюсь, кофе не сделает нашу беседу менее формальной, — сказала миссис Пирс. — Это не допрос, — ещё раз уточнила Одри, отмечая настороженность в глазах женщины, несмотря на то, что повторила несколько раз по телефону, что собирается просто побеседовать с ней. — Что ж, тогда спрашивайте, — Джуди сняла турку с джезвы, поставила перед девушкой сахарницу и тарелку с овсяным печеньем. Одри достала блокнот и включила диктофон. — Вы не против записи? — Нет, не против. Вряд ли я поведаю вам что-то запретное или что-то личное. Тем более, прошло столько лет. — Хорошо. Начнём с того, почему вы вообще заинтересовались «Серыми Садами»? — Моя двоюродная сестра была там, — вздохнула Джуди. — Она приехала на Аляску в конце девяностых, после тяжёлого развода. Она тогда была… — Джуди поискала слово. — Уничтожена, что ли. Измена мужа подкосила её настолько, что она хотела сбежать не только от прошлого, но и от себя самой. В общем-то, идеальная жертва. — Что с ней сейчас? — Живёт в пригороде Сиэтла отшельницей. Мы созваниваемся раз в несколько недель, но говорить с ней это всё равно, что говорить со стенкой. — Джуди сделала глоток кофе. — Она свидетельствовала насчёт убийства после закрытия общины? — Давала показания. Потом отказалась приезжать на допросы. Сказала, что хочет всё забыть. Одри случайно разломила печенье в пальцах. — У неё получилось? — А вы как думаете? — Джуди посмотрела на нее поверх чашки. Одри не ответила. — Знаете, детектив, я не профессиональный исследователь культов, а антрополог, религиозные практики я изучала больше ради интереса. Даже не ради сестры. Джуди принялась говорить уже известные Одри факты. Он появился на Аляске в 1996 году. Выходец из Алабамы, до этого он несколько лет жил в Орегоне, Айдахо, Ванкувере… Строгая мормонская семья, неоконченная семинария, пресвитерианская церковь, арест за мошенничество в конце восьмидесятых — собирал пожертвования на несуществующую миссионерскую школу. Дело тогда развалилось: свидетели отказались от показаний, так как деньги им частично вернули, и прокурор решил не тратить ресурсы штата на мелкого афериста. — Кадьяк он выбрал намеренно, — сказала Джуди. — Естественная изоляция, небольшое население, да и люди здесь, в основном, приезжие. Сезонные рабочие, рыбаки. Гарвер понимал: физическая изоляция очень быстро становится психологической. Отрежь человека от мира, и через месяц он станет податливой глиной в твоих руках. — Разумный выбор, — хмыкнула Одри. — Так и есть. Когда человеку плохо, он хочет сбежать из собственной кожи. А тут тебе предлагают не только избавление, но ещё и какую-то цель, прикрываясь словами о высоком. И люди отчаянно жаждут верить, что их боль имела смысл, что они страдали не просто так, а ради высшей цели, пусть и эфемерной. Это слабое место почти каждого человека. Джуди отставила чашку и смахнула со скатерти невидимую глазу пыль. Лицо её чуть осунулось, будто ей стало неприятно говорить с Одри. Но она продолжила. — Люди часто думают о сектах как о грязных фермах и фанатиках с безумными глазами. Но большая часть жизни там выглядела не так. Совместные ужины, пение, помощь соседям, милые детки, распевающие гимны, женщины, пекущие хлеб, мужчины, чинящие крышу… Всё мирно, пасторально, красиво в каком-то смысле. Человек словно попадал в утерянный рай. Если бы там было только зло, никто бы не оставался настолько долго, чтобы не втянуться и отринуть мирскую жизнь. Но за всё нужно платить. А когда сказка оборачивалась кошмаром, человек был уже опутан паутиной иллюзий и лжи. — В общине было много детей? — спросила Одри с замиранием сердца. — Не больше, чем в других общинах подобного типа. К первой категории относились дети членов общины, рождённые уже там или прибывшие с родителями. Ко второй — дети, которых Гарвер брал под опеку. Сироты, дети из неблагополучных семей, подростки из системы социальной защиты. Аляска — большой штат с разветвлённой сетью социальных служб, и в конце девяностых-начале двухтысячных отследить, что происходило с конкретным ребёнком в конкретной религиозной общине, было сложно. Девочки традиционно занимались домом и кухней, а мальчиков он учил охотиться, обращаться с оружием, выживать в дикой природе. Это было частью его теологии — мужчина должен быть воином Господним, физически сильным, дисциплинированным, готовым защитить общину. На практике это создавало у мальчиков чувство особой избранности и особого долга. Очень простая схема, которая не раз доказывала свою эффективность. — Преданность через исключительность. — Именно. Одри закрыла блокнот и помассировала переносицу. Голова слегка побаливала от долгой дороги и недосыпа. — Вы сказали, ваша сестра живет в пригороде Сиэтла. Она согласилась бы поговорить со мной? — Нет, это исключено. — Вы уверены? — Абсолютно. Она уже двадцать лет говорит со мной только о погоде, своей кошке и скидках на лекарства. Если вы придете к ней с вопросами о её прошлом, она больше никогда не ответит на мой звонок. — Понимаю. — Тогда уважайте её решение. Иногда единственный способ помочь человеку — это оставить его в покое. Одри кивнула. В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Пора было уходить, но у неё оставался ещё один вопрос. Тот, ради которого она, возможно, проделала весь этот путь. — Хорошо. Тогда последний вопрос, — голос слегка дрогнул. Одри достала из папки прозрачный файл. Внутри лежала распечатка: увеличенный фрагмент фотографии, обрезанный так, что невозможно было понять, где именно находился символ. Хорошо, что криминалист сделал техническое увеличение и отдельно приложил контур. Она была почти уверена, что этот символ был связан с «Серыми Садами». Но память всё же могла сыграть с ней злую шутку. Тем более, что проверить свою теорию она не могла — за столько лет упоминания секты стёрлись окончательно даже из всемирной паутины. Слишком незначительной была та история. Сердце колотилось, как бешеное, когда она отдавала распечатку в руки Джуди. — Вы узнаёте этот символ? Джуди нацепила очки и внимательно посмотрела на рисунок. — Древо жизни из Бытия и Откровения. Дерево, от которого человек был отлучен после грехопадения. В конце Библии, в Откровении, оно возвращается уже как знак исцелённого мира: дерево жизни, приносящее плоды, листья которого служат исцелению народов, — она отложила бумагу и сняла очки. — Это символ секты Гарвера. Три плода нового рождения — послушание, служение, свидетельство. — Каждый обращённый должен стать деревом, пересаженным из мёртвой земли мира в сад Господа. И все деревья вместе образуют один сад, — медленно протянула Одри. Слова сами всплыли в памяти. — Вы уверены, что это символ «Серых Садов»? — Абсолютно. К тому же не так много сект, где практикуют татуировки. Айзек придерживался мнения пророка Иезекиля. В его книге Бог велит поставить знак на челах людей, которые скорбят о мерзостях города, чтобы они были сохранены от уничтожения. В Откровении есть печать Бога на челах избранных, а Айзек переиначил это под себя. Печать отличает тех, кто принадлежит истинному миру. Одри машинально потёрла левую руку. Ей показалось, что кожа предплечья горит от боли. Огонь побежал вверх, к плечу, к шее, сдавливая горло, к которому подступила тошнота. Она впилась ногтями в запястье, и боль немного отрезвила. — Одри? — голос Джуди стал ближе. — Вы побледнели. — Всё нормально, — сказала она на автомате. Но кухня уходила всё дальше. Кофе, стол, Джуди, пейзаж за окном — всё стало плоским, бумажным, почти нарисованным. В ушах появился тонкий жалящий звук. Одри тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение, и торопливо засобиралась. — Спасибо. Вы мне очень помогли, — она запихала блокнот в сумку и поднялась. — Да не за что. Не очень понимаю, правда, зачем вам это, но если мой рассказ вам чем-то помог, значит, эта встреча была не зря. Берегите себя, детектив. Одри кивнула, отметив про себя, что её согрело доброе напутствие Джуди, сгребла куртку и почти бегом покинула её дом.***
Мама была лёгкой. Воздушной, как безе. Красила ногти в разные цвета, не выходила из дома без помады, верила гороскопам из дешёвых журналов. Носила платья с глубоким вырезом и любила пропустить бокал-другой вина под какое-нибудь вечернее шоу. Материнство в привычном смысле её никогда не интересовало. Одри была её союзницей. Маленьким солдатиком в войне против остального мира, который отторг их, как инородное тело. — Мам, а кто мой папа? — спросила Одри однажды, лет в пять. Мама замерла с пудреницей в руках, посмотрела на своё отражение, потом на дочь. — Хороший вопрос, солнышко, — ответила она с усмешкой. — Понятия не имею, если честно. Имелись у меня несколько кандидатов, и все такие милые, что выбирать было бы просто неприлично. Она рассмеялась, как смеются над хорошей шуткой. Одри тоже засмеялась, хотя не до конца понимала, над чем. Она не врала. Одри узнала это потом, много лет спустя. Мать крутила романы с кем попало, и Одри появилась случайно, «подарок судьбы, от которого неудобно отказаться», как выражалась мать, когда бывала в благодушном настроении. Сколько их было потом, этих одноразовых пап, которые не задерживались в их жизнях дольше месяца... Одри не считала, привыкнув, что всё это временно. После каждого такого исчезновения мама словно расцветала ещё ярче. Смеялась громче, надевала платья смелее, вела себя раскованнее. Одри рано поняла: если мама выглядит счастливой, значит, ей больно. А потом появился Он. Сначала Одри решила, что он скучный. Такой же, как и все до него. И ей совсем не обязательно привыкать к нему — всё равно он однажды исчезнет. Но затем девочка заметила, что мама рядом с ним меняется и всё меньше напоминает себя прежнюю. Она совсем перестала кокетничать. Когда он приходил к ним домой, Одри отсылали в свою комнату, но она имела привычку подслушивать, и видела, что мама никогда не перебивала его, не закатывала глаза, не строила из себя весёлую дурочку, какой часто становилась при мужчинах. И маленькую Одри пугали эти перемены. Ведь та женщина, которая была ей мамой, постепенно исчезала. — Мы должны быть примером для других, — объявила она как-то утром, выкидывая в мусор все свои косметические сокровища. — Столько людей живут на этом свете, не зная истины. А мы узнаем. Мы будем светить им. Одри вновь почувствовала, что её включили в какой-то тайный орден без её согласия. Мама взяла её за руку и перетащила на свою сторону баррикады, отделяющие их «мы» от «Остального Мира». И пусть этот Остальной Мир продолжал оставаться врагом, Одри почему-то сразу же захотелось туда вернуться. Сначала исчезли помады, лаки и духи. Потом в мешок для благотворительности перекочевали фривольные платья с вырезами. Мать перестала краситься, курить, пить кофе, слушать легковесный поп и старину Элвиса. Последнего было особенно жаль. Одри любила дурачиться и кружиться с мамой под Its Now or Never. Мама пела в расчёску, изображая кинозвезду, а Одри любовалась ею и гордилась, что у неё такая красивая и юная мама. Превратившись из ветреной красотки в ревнительницу веры, мама не утратила страстности — просто перенаправила её. По воскресеньям она изводила Одри блиц-опросами по Библии, которую торжественно читала перед сном. Сначала Одри охотно отвечала на вопросы, вроде сколько филистимлян убил Самсон ослиной челюстью. Она гордилась, что знает больше других детей, что мама хвалит её. Но воскресенья повторялись, вопросы становились всё сложнее и изощрённее, и постепенно день Господень превратился в день пытки. — Почему Бог потребовал от Авраама принести в жертву Исаака? — Чтобы испытать веру. — А если бы он отказался? — Не знаю, мамочка. — Плохо, Одри. Я разочарована. Садись, читай Писание, пока не поймёшь. И она читала. Пыталась понять логику Бога, который требует убивать детей ради проверки. Но эта истина не открылась ни Кьеркегору, ни экзистенциалистам, куда уж было постичь её маленькой девочке из заштатного городка? Единственным плюсом изменившейся мамы было то, что она стала благодушно относиться к животным. Раньше она могла прогнать бездомную кошку или отчитать Одри за то, что та покормила щенка, считая, что не стоит давать надежду бродяжкам. Теперь же мать считала своим долгом заботиться о них. Так у Одри появился Авессалом. Смешной рыжий кокер-спаниель с печальными глазами. Имя ему, конечно, дала мама. Хотя Одри хотела назвать его Джеком или Бубенчиком за заливистый лай. Пёс вечно убегал к соседям, чем подтверждал своё имя. Мама сердилась, читала ему нотации, но Авессалом только вилял хвостом и смотрел на неё с такой наивно-дурашливой глупостью, что она не выдерживала и смеялась. В эти минуты Одри узнавала прежнюю маму. Она ловила этот смех, как ловят свет ладонями. Жаль, что смеялась она всё реже. Одри помнила, как познакомилась с Ним ближе. Это было в их первый день в Общине. Каким же забитым мышонком была она тогда, в детстве. Одного звука шагов нового папочки хватило, чтобы замереть от ужаса. Её нисколько не успокаивало присутствие матери рядом. Напротив, становилось ещё страшнее, потому что мать боялась тоже. Пальцы её подрагивали на плече Одри, но лицо сияло заискивающей преданностью. Он был высок, статен и пугающе магнетичен. Какую первобытную власть он излучал в те годы. Как, к её собственному отвращению, он был красив… И эти длинные, узкие кисти рук, и идеальная осанка, и гипнотическая грация. А эти глаза! Что за глаза были у Айзека — пронзительные, светлые, ледяные, точно воды озера Коцит. Но эти самые глаза — выковыривающие душу из тела, препарирующие детские мысли на предмет греховности, — стали одним из самых жутких переживаний в её жизни. Потому что, проигнорировав маму с её заискивающей преданностью, эти глаза намертво впились в неё. Та Одри могла бы поклясться, что от его внимания кровь мгновенно превратилась в лёд. Его взгляд прошёл сквозь маму, как через стекло, и обрушился на Одри. Она знала, что нужно опустить глаза, но стояла и смотрела, как зачарованная. — Малышка Одри, — выдохнул он. — Ты подросла. Сколько тебе уже? — Восемь, — едва слышно прошептала Одри, упрямо глядя на носки своих туфелек, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Игнорируя законную жену, он шагнул к девочке и опустился перед ней на одно колено, оказавшись с ней на одном уровне. — Маленькая, чистая душа. Как же я ждал тебя, — прохладные пальцы властно коснулись её подбородка, заставляя поднять лицо. Одри зажмурилась и почувствовала, как Айзек коснулся её волос. Провёл длинными пальцами по макушке, точно священник, благословляющий верующего. Она открыла глаза, ощутив, что он убрал руку, и краем глаза увидела, как у матери дрожат губы, как она смотрит на Айзека почти с благодарностью. — В тебе много света, — произнёс он. — И свет этот нужно беречь. Мир снаружи грязен. Люди снаружи лгут, крадут, прелюбодействуют, портят всё, к чему прикасаются. Вы с мамой оказались здесь вовремя. Одри не понимала половины сказанного, но от каждого слова становилось холоднее. Она чувствовала себя не девочкой, а вещью. — Здесь ты будешь в безопасности, — продолжил Айзек. — Со мной. И затем на неё обрушилась вся тяжесть его пугающей привязанности, прострелившая навылет детское сердце. Он улыбнулся. У неё и до этого душа уходила в пятки, а тут она просто онемела. Вырвавшись, когда он наконец отпустил её, она попятилась, не разбирая дороги, но в конце концов уткнулась в подол маминого платья. Та дрожащими руками пригладила её волосы, отчаянно пытаясь сделать вид, что это было обычное отцовское благословение, и всучила ей яблоко. Не желая огорчать маму и выдавать свой животный страх, Одри как смогла улыбнулась и вонзила зубы в мякоть, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Длинный виток истёртых детских воспоминаний обвивался вокруг её шеи. И Одри чувствовала, как задыхается.
