пять минут до рассвета.

он пахнет потом и чем-то сладким, чем-то, от чего слюна скапливается под языком быстрее, чем должно быть позволено, быстрее, чем работает здравый смысл, быстрее, чем сердце успевает прогонять кровь по кругу. томас прижимается носом к его шее, вдыхает глубоко, жадно, до головокружения, будто пытается напиться этим запахом, ведь это единственный воздух, которым можно дышать в этой комнате, в этом городе, в этой вселенной в принципе. пахнет солью, выступившей на коже после долгого дня. чем-то мускусным, глубинным, первобытным. тем особенным, ньютовым, что томас мог бы узнать с закрытыми глазами в любой точке мира, в любой толпе и на любом расстоянии. этот запах въелся в его рецепторы, осел где-то в глубине носа, стал частью обонятельной карты мира. когда томас вдыхает его, мозг посылает сигналы во все концы тела: «свой. родной. опасности нет. можно расслабиться. можно хотеть. можно брать». ньют в ответ подставляет горло. откидывает голову назад, открывая всю нежную кожу, а вместе с тем уязвимость и доверие, которые можно разбить одним неосторожным движением. и в этом жесте — столько покорности и одновременно столько силы. только очень стойкий человек может позволить себе быть таким уязвимым. кадык ходит вверх-вниз, когда он сглатывает, и томас прослеживает это движение взглядом, а потом — языком. кожа на горле тонкая, почти прозрачная, как папиросная бумага, под ней угадываются синие ниточки вен, пульсирующие в такт сердцебиению. томас чувствует этот пульс губами — частый, неровный, выдающий всё волнение, которое ньют пытается спрятать за внешним спокойствием, расслабленной позой и пресловутым наглым разрешением «делай что хочешь». — давай, — шепчет ньют, и голос его низкий, грудной, вибрирующий где-то глубоко внутри, как басовая струна, как отдаленный гром, как предвестие бури. — делай что хочешь. томас никогда не заставляет просить дважды.

***

сначала — губы. сухие, горячие, они касаются кожи там, где пульс бьётся особенно отчётливо, прямо под челюстью. это место — самое уязвимое, самое живое, самое честное. здесь нельзя соврать, нельзя притвориться уравновешенным, когда внутри всё бурлит. ньют вздрагивает, и эта дрожь передаётся томасу, прошивает его насквозь, оседает где-то в позвоночнике тяжёлым, сладким грузом. томас чувствует, как под его губами напрягаются мышцы, а по телу ньюта пробегает волна мурашек. чужое дыхание сбивается, становится чаще, поверхностнее. он слышит, как сердце ньюта ускоряет бег — это можно различить даже без стетоскопа, просто приложившись щекой к его груди. потом — язык. мокрый, голодный, настойчивый, он проводит линию от ключицы до уха, не пропуская ни сантиметра, облизывая, пробуя, запоминая. кожа ньюта солёная, чуть влажная от пота, и этот вкус оседает на языке томаса, смешивается со слюной, становится частью его самого, его ДНК и генетического кода. он слизывает капельки пота, выступившие на шее — одну за другой, как драгоценные жемчужины. пробует кожу за ухом — там, где запах особенно сильный, концентрированный и особенно сводящий с ума. там, где бьётся ещё одна артерия, там, где жизнь подходит особенно близко к поверхности. — блять, — выдыхает ньют, и это слово выталкивается скорее стоном, чем ругательством, и даже больше молитвой, чем проклятием. — томас... томас кусает мочку. чуть сжимает зубами, тянет, отпускает. — что? — ещё. — ещё? — ещё.

***

рот послушно спускается ниже. не торопясь, смакуя каждый миллиметр, каждую пору, каждый волосок, вставший дыбом от прохладного воздуха комнаты, от предвкушения, от этого бесконечного «ещё». язык очерчивает ключицы — две острые линии, которые хочется кусать, пробовать на вкус снова и снова. и томас кусает. несильно, но достаточно, чтобы ньют выгнулся, а на коже его остался розовый след. значит, завтра будет что вспоминать, проводя пальцами по багровеющим отметинам. он проводит языком по ключицам снова и снова, пока кожа не начинает розоветь, пока ньют не начинает постанывать от каждого прикосновения, пока эти звуки не заполняют комнату, смешиваясь с тихим шорохом простыней и дыханием двоих. грудная клетка вздымается часто-часто, как море в шторм и грудь птицы после долгого полёта. рёбра здесь, кажется, действительно можно пересчитать губами — и томас считает. проводит языком по каждой косточке, по каждой впадине между ними, по каждому миллиметру этой живой, дышащей, желанной плоти. раз, два, три, четыре — и так до бесконечности, до потери счёта, до того момента, когда цифры перестают иметь значение, и остаётся только кожа под языком да тихие стоны, срывающиеся с губ ньюта. а ещё этот жар, который разливается между ними, как расплавленный воск. ньют дрожит. весь. от макушки до пяток. как натянутая струна перед тем, как лопнуть, издав самый красивый звук в своей жизни. как провод под напряжением, когда вот-вот выбьет пробки и комната погрузится в темноту. как стекло, по которому пошла трещина, и эта трещина растёт, ветвится, заполняет собой всё. как земля перед землетрясением, когда всё живое замирает в ожидании толчка. — томми, — стонет он. — томми, пожалуйста... томас поднимает голову. смотрит на него сверху вниз. ньют под ним — разобранный на части, раскрытый, мокрый от пота и ещё бог знает от чего. глаза закатились, зрачки расширены так, что радужки почти не видно, только бездонная чернота, в которой тонет весь свет. губы прикушены до крови, и эта кровь — тёмно-рубиновая, почти обсидиановая — блестит на нижней губе. грудь ходит ходуном, как кузнечные мехи. на животе блестит тонкая плёнка пота, и каждый мускул перекатывается под кожей при вздохе. — что — пожалуйста? — не останавливайся. — и не собирался.

***

живот — отдельная песня. там, где мышцы напрягаются и расслабляются под языком, как живые существа. там, где кожа особенно тонкая, особенно тёплая, особенно живая. там, где каждое прикосновение отдаётся эхом во всём теле. томас водит носом по блядской дорожке, вдыхает, выдыхает, дразнит. он чувствует, как под его дыханием сокращаются мышцы, как ньют пытается контролировать себя, но проигрывает эту битву с каждой секундой всё отчаяннее. он проводит языком вокруг пупка, выписывая круги, сужая их с каждым разом, как хищник, приближающийся к жертве. ньют дёргается, пытаясь поймать это прикосновение и заставить томаса коснуться там, где он хочется, где уже больно от желания и сосредоточен весь этот пожар. но томас не даётся. он медлит. смакует. наслаждается властью, которую даёт ему это тело, это доверие и эта любовь. — какой же ты, — шепчет он куда-то в кожу, его губы щекочут каждый миллиметр. — какой же ты... — какой? — голос ньюта хриплый, сбитый, почти не узнаваемый, будто принадлежит кому-то другому, кому-то, кто живёт только здесь и сейчас, в этой комнате, в этой постели, в этом моменте. — мой. вкусный. бесконечный. сводящий с ума. самый красивый из всех, кого я видел. самый желанный. самый нужный. ньют стонет от этих слов не меньше, чем от прикосновений. слова имеют вес. слова имеют вкус. слова проникают под кожу так же глубоко, как язык, пальцы и всё остальное.

***

далее томас проводит языком по линии, где живот переходит в бедро. там, где кожа особенно чувствительная, особенно нежная, особенно отзывчивая на каждое прикосновение. там, где пульс бьётся где-то совсем близко, и можно губами считать удары сердца. ньют вздрагивает, сжимает пальцами простыни так, что ткань натягивается, как парус под ветром. — томми, — выдыхает он. — томми, ну пожалуйста... — что? — не дразни. просто... — просто — что? — коснись меня. там. томас улыбается. эта улыбка — хищная, довольная, любящая. — где — там? ньют скулит. отчаянно, безнадёжно, с таким откровенным желанием, что у томаса самого подкашиваются ноги, перехватывает дыхание, останавливается сердце. — там, где я тебя жду. где ты нужен мне больше всего.

***

не поддаться на подобное означало бы высшую степень богохульства. именно поэтому томас опускается ниже. между ног уже мокро — так мокро, что хоть выжимай, собирай в ладони и пей. влага сочится, течёт, пропитывает кожу, бельё, простыни. ньют никогда не думал, что способен на такое. что его тело может течь, как река в половодье, смывающая всё на своём пути. как потоп, после которого остаётся только новая земля. как что-то бесконечное и неуправляемое, что невозможно контролировать, невозможно остановить и невозможно спрятать. томас смотрит на него. на этого человека, разобранного на части, раскрытого, доступного, дрожащего под его взглядом. на его глаза — мутные, влажные, бесконечно родные, в которых плещется целый океан чувств. на его рот — приоткрытый, ловящий воздух, с прикушенной губой и капелькой крови в уголке. на его руки — сжимающие простыни до белых костяшек, дрожи в пальцах и синяков, которые завтра напомнят об этой ночи. на его тело — выгнутое, напряжённое, готовое принять, готовое отдать. готовое действительно на всё. — красиво, — говорит томас, и голос его низкий, тяжёлый, как расплавленный металл, как ртуть, как что-то текучее и обжигающее. — ты очень красивый, когда так течёшь. когда ждёшь. когда так сильно жаждешь. и особенно, когда смотришь на меня так, будто я — единственный человек на земле. ньют хочет ответить что-то едкое по привычке, сказать, что томас — придурок, что так нельзя, что это слишком, что он сейчас умрёт от ожидания, голода, от величины любви. но вместо этого только стонет. потому что рот томаса снова на нём.

***

теперь язык везде. внутри — горячий, настойчивый, глубокий, до самого основания, до самого центра, до самой сути. снаружи — нежный, дразнящий, бегущий по краям, обводящий контуры, изучающий каждый изгиб. по длине — медленно, смакуя каждый сантиметр, каждую складочку, каждую пульсацию и каждую венку. у основания — с нажимом, от которого подкашиваются ноги, темнеет в глазах, а мир сужается до одной точки. ньют кусает собственные пальцы. честно пытается не кричать слишком громко. пытается не разбудить соседей. сохранить хоть каплю достоинства или крупицу контроля, хоть намёк на то, что он ещё владеет собой. но достоинство утекает так же быстро, как влага из его тела, как силы, как мысли, как всё, кроме этого яростного рта. томас работает языком умело, жадно, со знанием дела, будто всю жизнь только и делал, что изучал тело ньюта, его реакции, его слабые места и точки удовольствия. он знает, где нажать, где провести, а где задержаться, чтобы ньют начал задыхаться, чтобы из его горла вырывались эти беспомощные, отчаянные звуки. — томми... — стонет он, и имя растягивается, ломается, тонет в хрипе, лопается на тысячу осколков. — томми, я... — знаю, — отвечает томас, не отрываясь, и голос его вибрирует там, где язык встречается с кожей. — я знаю, малыш. давай.

***

он кончает с криком. с хрипом, вырывающимся из самой глубины лёгких, души, да пусть даже из самой глубины существа. с именем томаса на губах, повторённым снова и снова, словно мантра, молитва, как единственное слово, которое имеет значение в этой вселенной. с дугой, в которую выгибается тело, отрываясь от кровати, застывая на мгновение в воздухе, как натянутый лук. выгибается, бьётся, дрожит. а томас не останавливается. продолжает лизать, собирать, пить. до последней капли. до того, что становится слишком чувствительно. до того, что ньют начинает отталкивать его, пытаясь увернуться от этого переизбытка ощущений, накатывающим лавиной, похожей на пламенное цунами. — хватит, — просит он. — хватит, я не могу... — можешь, — отвечает томас, поднимая голову, и губы у него вульгарно блестят, мокрые, припухшие, довольные, как у кота, который добрался до сметаны. — ты всё можешь. он облизывается, смакуя, и ньют видит это движение — зрелище заводит его ещё больше, несмотря на только что пережитую разрядку и остаточную дрожь в ногах.

***

потом томас переворачивает его. ньют утыкается лицом в подушку, раздвигает ноги, открывается весь — без стыда и без страха. спина — длинная линия, изгибающаяся в пояснице, переходящая в ягодицы, сжатые в ожидании. каждый мускул виден под кожей, а каждый позвонок можно пересчитать. томас замирает на секунду. просто смотрит. на эту спину, покрытую мурашками, дрожащую от каждого его вздоха, от каждого движения воздуха в комнате. на каждый позвонок, выступающий под кожей, как горный хребет. на эти ягодицы — упругие, круглые, идеальные для того, чтобы сжимать их пальцами, кусать, гладить, оставлять отметины. на этот влажный след, оставленный на простынях, тёмное пятно, расползающееся по ткани, как чернила по зимней глади. на то, как ньют ждёт — напряжённый, замерший, готовый на всё. в моменте он поворачивает голову, и в глазах у него — голод, желание, нетерпение, любовь, всё в равной степени, и именно это оказывается губительным. в томасе скалит пасть зверь. — мой. весь мой. от макушки до пяток. от каждого волоска до кончиков пальцев. от каждой мысли до каждого вздоха. — так докажи.

***

томас не заставляет ждать. он наклоняется, проводит языком по позвоночнику — от копчика до шеи, медленно, смакуя, чувствуя, как под языком напрягаются, сразу же расслабляясь, мышцы, как кожа покрывается мурашками, и как ньют выгибается навстречу каждому движению. ньют стонет в подушку, сжимает пальцами край кровати так, что костяшки белеют, а ногти впиваются в ткань. потом — зубы. лёгкие укусы вдоль всей линии, оставляющие розовые следы на бледной коже. завтра они будут очередными синяками — тёмными, красивыми, напоминающими о том, что было этой ночью. завтра ньют будет трогать их пальцами и вспоминать тот жар, что пережил, а ещё руки на своём теле и безжалостные зубы. томас разводит его ягодицы руками. смотрит. там всё ещё мокро, всё ещё открыто и всё ещё ждёт. — только посмотри на себя, — шепчет он. — какой ты красивый. какой готовый. какой мой. ньют стонет в подушку. — томми... — голос его тонкий, приглушённый тканью, но в нём слышно всё — мольба, желание, искренность. — томми, ну пожалуйста... — что — пожалуйста? — войди в меня. уже. сейчас. я не могу больше.

***

когда томас наконец входит в него, мир взрывается. не метафорически — буквально. взрывается светом под закрытыми веками — белым, ослепительным, как вспышка. взрывается звуком в ушах — гулом, который заглушает всё вокруг. взрывается всем телом, каждой клеткой, каждым нервом, каждым синапсом. и ньют чувствует каждую мышцу, каждое малейшее движение, каждую пульсацию глубоко внутри. ощущает, как наполняется, растягивается и принимает — благодарно, бесконечно. томас входит медленно. до упора. до того, что оба выдыхают одновременно — одним дыханием, одной грудью, одним существом. — да, — шепчет ньют. — да, да, да... томас двигается сначала медленно и бережливо. раскачивает их обоих, как на волнах или качелях, и это похоже на ритм самого древнего танца. пробует глубину. ищет тот самый угол, от которого ньют начинает задыхаться, срываться на крик, терять контроль. находит. — здесь? — спрашивает он, ударяя точно в цель. — там! блять, да, там, ещё, не останавливайся, боже, да...

***

потом быстрее. ещё быстрее. так, что сбивается дыхание. так, что кровать начинает скрипеть в такт, отбивая ритм, как барабанная установка. так, что соседи наверняка всё слышат — и им обоим плевать. ньют вжимается лицом в подушку, кусает ткань, пытается не орать. у него не получается. стоны вырываются сами, хриплые, громкие, бесстыдные, заполняющие комнату, вырывающиеся в коридор, окно и даже в ночь. томас одной рукой сжимает его бедро, пальцами дико впивается в кожу, оставляя следы. второй рукой тянет за пшеничные волосы, запрокидывая голову, открывая шею, заставляя таким образом смотреть в потолок и чувствовать каждое движение ещё острее. — не надо, — рычит он на ухо, продолжая двигаться, не сбавляя темпа, даже слегка ускоряясь. — не затыкайся. я хочу тебя слышать. хочу, чтобы все знали, чей ты. чтобы весь мир знал, что ты принадлежишь мне. ньют пьяно открывает рот. и выпускает наружу всё. стоны. крики. имя томаса, повторённое сотни раз, как мантра, как единственное слово, которое имеет смысл в этой вселенной. соседи наверняка всё слышат. соседи наверняка ненавидят их. соседи наверняка уже вызвали полицию, скорую, да вообще всех, кого только можно — ньюту так плевать теперь. абсолютно плевать на всё, кроме этого тела внутри, этих рук на бёдрах, этого дыхания на шее, этого ритма, этого жара, этой близости, этого сводящего с ума единения. — ещё, — просит ньют. — ещё, пожалуйста, ещё... и томас даёт. снова и снова. без остановки. пока ноги не подкашиваются, сознание не начинает плыть, а мир вновь не стискивается до одной точки — там, где они соединены, там, где они одно целое, там, где нет никого, кроме них. он чувствует, как ньют сжимается вокруг него, приближаясь к краю, как вибрирует каждый мускул. — давай, — шепчет он. — кончай, малыш. я с тобой.

***

второй раз накрывает их быстрее. ньют изливается, даже не касаясь себя, просто от движений томаса внутри, от его голоса, его запаха, от того, как сильно, глубоко и как чертовски правильно. кончает с криком, с новой дугой, с содроганием и ощущением, что тело больше не принадлежит ему, что оно — часть чего-то большего. а томас ловит этот момент, чувствует, как пульсирует внутри него, вбивается ещё глубже, ещё сильнее, и кончает следом, утыкаясь лицом в плечо, рыча, кусая, оставляя метку на коже, навсегда, навечно. потом они падают рядом. мокрые, обессиленные, счастливые, разбитые и такие целые одновременно.

***

минута тишины. только дыхание — частое, сбитое, возвращающееся к норме, постепенно, нехотя, будто не хочет покидать этот момент. ньют водит пальцем по груди томаса, рисует узоры, круги, бессмысленные линии, которые складываются в иероглифы, понятные только им двоим. изучает каждый мускул, каждую впадинку, каждый шрам, каждую родинку. — знаешь, — говорит он. — ты как наркотик. — плохой? — лучший. самый дорогой. самый желанный. самый привыкание-вызывающий из всех, что существуют. от которого невозможно отказаться и от которого не хочется отказываться. томас смеётся. тихо, довольно, лучисто. целует его в висок, в мокрую от пота кожу, под которой бьётся жилка. — отдохни, — говорит он. — через пять минут начнём снова. — пять минут? — ньют приподнимает бровь, и в глазах у него — вызов, азарт, голод, любовь. — это всё, на что ты способен? томас переворачивается на него сверху. нависает, опираясь на локти. смотрит в глаза. — проверь сам.

***

вторая волна накатывает столь же быстро, как и первая. тела снова сплетаются, снова ищут друг друга, не могут насытиться, будто между ними не было этих минут отдыха, будто они не умирали от неги всего несколько мгновений назад. ньют теперь сверху. двигается сам. задаёт ритм. контролирует глубину. томас смотрит на него снизу вверх. на эту грудь, покрытую испариной, блестящую в тусклом свете ночника, как мрамор, как что-то античное и прекрасное. на эти бёдра, сжимающие его бока, сильные, уверенные и блядски властные. на это лицо, искажённое наслаждением, с прикушенной губой и закатившимися глазами. на то, как ньют откидывает голову назад, открывая горло, предоставляясь весь, без остатка. — охренеть, — выдыхает он. — ты такой охуенный. ньют улыбается сквозь стон. — знаю. — и мой. — и твой. — самый красивый. — знаю. — самый желанный. — тоже знаю. — заткнись уже и двигайся. ньют смеётся и ускоряется.

***

третий раз случается почти без перерыва. они уже не контролируют себя, не думают, не соображают. только тела, только ритм, только жар. ньют сидит верхом, двигается быстро, жадно, как будто от этого зависит его жизнь, как будто это последний раз, как будто завтра не наступит никогда и поэтому они должны успеть всё прямо сейчас, в эту секунду. томас помогает ему, толкаясь снизу, встречая каждое движение, усиливая проникновения и вылавливая каждый стон. в комнате жарко. душно. влажно. как в бане, как в тропиках, как в раю, как в аду — уже непонятно, где сад, где чистилище, а где они сами. пот стекает по их телам, смешивается, капает на простыни, образуя мрачные пятна. воздух густой, как сироп или мёд, как что-то, что можно резать ножом. запах секса заполнил всё — каждую пору, каждую щель, каждую клетку этой комнаты. — томми, — стонет ньют. — томми, я сейчас... — давай. вместе. они кончают почти одновременно. ньют — с криком, запрокинув голову, выгнувшись так, что видно каждое ребро, что, кажется, сейчас сломается. томас — с рыком, впиваясь пальцами в молочные бёдра с животным остервенением. потом ньют валится на него сверху, мокрый, тяжёлый, обессиленный, как будто из него вынули все кости, и он стал жидким, текучим, как вода.

***

утро приходит слишком быстро. солнце лезет в окно, противное, яркое, ненужное, раздражающее, наглое. а они лежат, сплетённые, разможжённые удовольствием. простыни скомканы и сброшены на пол — на них уже невозможно лежать, они пропитаны всем, что было ночью. подушки — одна под ними, две — на полу, одна валяется в углу, куда её отбросило в какой-то особенно страстный момент. одежда разбросана по всей комнате — от двери до кровати, от окна до шкафа, как следы урагана. в комнате пахнет сексом, а чем-то сладким и терпким, чем-то таким, что бывает только после очень долгой ночи, когда не спали, когда любили, когда были друг у друга. — сколько раз мы сделали это? — спрашивает томас, глядя в потолок. — я не считал. — я тоже. ньют поворачивается к нему. кладёт голову на грудь, слушает, как бьётся сердце — всё ещё часто, но уже значительно ровнее, успокаиваясь, возвращаясь к нормальному ритму. — знаешь, что я понял? — что? — я никогда не устану от тебя. никогда. ни завтра, ни через год, ни через десять лет. ни в этой жизни, ни в следующей. томас гладит его по волосам. проводит пальцами по влажным прядям, массирует кожу головы, чувствует, как ньют мурлыкает от удовольствия и расслабляется под его рукой, доверчиво прижимаясь ближе. — я тоже, — говорит он. — никогда.

***

они лежат так долго. молчат. дышат в такт — уже ровно, спокойно, как одно целое. иногда томас целует его в макушку — просто так, без причины, потому что может, потому что хочет, потому что это – счастье. иногда ньют проводит пальцем по его груди, рисуя нечто витиеватое и особенное. иногда они просто смотрят друг на друга и улыбаются — глупо и заспанно. солнце поднимается выше, заливает комнату жидким золотом, делает её почти нереальной, сказочной, практически не принадлежащей этому миру. — знаешь, — говорит наконец томас. — у меня такое чувство, что я действительно никогда не наемся тобой. — а это проблема? — скорее, просто факт. данность. то, с чем придётся жить. ньют приподнимается на локте. смотрит на него сверху вниз. в глазах — то самое, от чего у томаса внутри всё переворачивается, замирает, а потом начинает биться быстрее, снова и снова, как в первый раз. — значит, — говорит ньют, — придётся кормить тебя вечно. — а ты справишься? вон какой хиленький. — так попробуй останови меня. томас тянет его на себя. целует — долго, глубоко, благодарно, с таким чувством, будто это первый поцелуй в их жизни и единственный поцелуй, который вообще имеет значение. а за окном уже совсем светло, и день начинается, и жизнь продолжается. а это только начало.