Морем

Петя никогда особо не жаловал сборы в Сочи. Ему казалось, что все на свете создано для того, чтобы сделать его жизнь еще более невыносимой. Августовская жара, на контрасте с обжигающим холодом ледового дворца, где они проводили большую часть своего дня. Дикая нагрузка, куча отработок новых программ и тренировок прыжков и дорожек. Кто вообще придумал назвать это отпуском? Он так и в родном Питере не напрягается, не выкладывается так на льду. Еще раздражали люди, что окружали постоянно. Петя был человеком, для которого тишина и покой — основа для спокойного настроения. Но тут такого и не знали. Рядом постоянно были ребята, тащащие его то на море, то на очередную экскурсию. Откуда у них вообще силы, после изнурительных тренировок? Но все же, в этих сборах было что-то особенное, то, что можно найти только стоя на берегу бескрайнего моря, под последними лучами закатного солнца, всматриваясь в синюю гладь воды. Было в этом что-то родное, то, по чему он будет скучать весь год в дождливом Санкт-Петербурге, вплоть до следующего лета. Свое мнение на счет этих сборов Гуменник пытался сформировать каждый год. И сейчас думал об этом, заходя на очередной элемент своей свежепоставленной программы, следя краем глаза за обстановкой, чтобы не сбить кого-нибудь, кто неожиданно выскользнет прямо под конек Пети. И он не ошибся, этот идиот и правда нашелся, резко приземлившись со своего прыжка прямо под нос Гуменника, сразу теряя равновесие и цепляясь руками за опешившего Петю, валя на холодный лед сразу обоих. Этим идиотом был Влад. Приложились сильно, и удар выбил воздух из легких Пети, прижатого весом чужого тела к студеной поверхности. На контрасте с разгоряченной кожей было особенно холодно. Несколько секунд он пытался придти в себя, анализируя то, насколько болезненным было падение. Поняв, что нигде не пульсирует тупой болью, он наконец обратил внимание на Влада, все еще лежащего поперек него, придавливая. Тот дышал тяжело, загнано, прикрыв глаза. Внутри Гуменника шелохнулось беспокойство за друга. Злился ли он? Нет конечно, Дикиджи многое спускалось с рук, и если бы это сделал не он, то Петя бы отчитал нерадивого фигуриста за неосмотрительность. Но Владу можно, ему прощается. — Владос, ты как? — проронил Гуменник, пытаясь подняться и сместить с себя тело друга на лед. Тренировка подходила к концу, и все были ужасно уставшие, дорабатывая последние элементы. Некоторые ребята уже ушли, закончив раньше, чтобы успеть убежать из отеля на море, смывая тяжесть теплой водой. Петя и сам был непрочь так сделать, так как до возвращения домой осталось менее недели, и хотелось выжать все из этого "отпуска". — Живой. Вроде. Прости, Петручо, не уследил, — наконец поднимаясь, сказал Влад, привычно виновато улыбаясь. Гуменнику нравилась эта улыбка, и он тянул свою в ответ, показывая, что ему можно, ничего страшного. — Бывает. Ты все на сегодня? — Пете не терпится уйти, снять коньки с ног и размять напряженные пальцы. Было бы славно и на пляж успеть, понежится под уходящем солнцем. Влада хочется с собой взять. Да и по другому никак, без него уже совсем непривычно, за две недели срослись будто. И это не ощущалось инородно, а наоборот, то, что нужно. — Все, устал конкретно. На море пойдем? — Дикиджи неспеша отряхивает штаны от ледяной стружки, и привычно хватает Петю за руку, тянет в сторону выхода с катка. Гуменника не удивляют эти касания, ставшие обыденными для них. Влад тактильный до ужаса. Ко всем, но к Пете будто бы в десятикратном объеме. А тот наоборот, не любит такое. Но Дикиджи можно. Вновь прощается, как и постоянные объятия, сон на плече, и прочие проявления привязанности Влада. Петя на это лишь закатывает глаза, но внутри чувствует тепло от того, что тот постоянно рядом. — Пойдем пойдем. Только в номер надо заскочить, — говорит Гуменник, цепляя розовые чехлы на лезвия, и протягивая Владу его пару серых. Путь от арены до отеля — минимальный. Буквально перейти дорогу и пройти пару домов, и вот, уже на месте. Удобно, можно подольше поспать перед утренним льдом, не тратя кучу времени на то, чтобы просто добраться. По пути ловят нескольких ребят, уже идущих на пляж, и торопящих их. Договариваются встретиться через пол часа. Внутри чувствуется какая-то тихая радость, спокойная, будто бы все проблемы на второй план отходят. Выходя из лифта, Петя роется в рюкзаке, ища карту от номера. Поселили их вместе, что не могло не радовать, хотя и временами бытовые стычки имели место быть. Дело было в разных привычках. Гуменник любил порядок и тишину, Влад же, наоборот, часто вывешивал мокрые полотенца сушиться где только можно, оставлял свои вещи на любой свободной поверхности, да и вообще считал, что это не бардак, а упорядоченный хаос. Эта фраза особо бесила Петю, как и громкая музыка, что лилась из колонки каждое утро, стоило только Дикиджи открыть глаза. Гуменник ругался, но все равно прощал. Владу было можно, особенно когда тот извинялся, смотря своим предательски жалостливым взглядом, сменяющимся довольной улыбкой, после того, как Петя просто махал рукой, мол проехали. В свою очередь, Дикиджи тоже бесился от привычек Пети. Тот постоянно пытался выстроить границы, когда казалось бы, зачем они нужны вообще. Влад считал его самым близким другом, и в его понимании, никаких границ быть не должно. Поэтому тот не обращал внимания, когда Гуменник закатывал глаза, стоило Дикиджи привычно забраться к нему на кровать, безостановочно рассказывая последние новости их штаба и фигурного катания в целом. Но все же Петя позволял, слушал, лежал рядом и болтал в ответ. Проживание вместе уже стало типичным. Так случалось на каждых сборах, соревнованиях, и просто поездках. Быть рядом друг с другом вошло в привычку. Все же нашарив рукой карту и отворяя дверь, оба врываются в номер, где царил беспорядок утренних спешных сборов. Гуменник вновь вздыхает, видя это. Но ничего не говорит, знает, что бесполезно и то, что Влад все равно приберет вечером. Каждый день был похож на предыдущий, но все равно крохотные отличия были. Заключались в том, что с каждым днем Дикиджи позволял себе все больше и больше. В плане тактильности, прикосновений и слов, казалось бы брошенных вскользь, но странный подтекст чувствовался. Петю это не напрягало, он спускал это на то, что Влад просто придуряется, как и обычно. Гуменник проходит в номер, садится на кровать, а потом и откидывается на нее спиной. Мышцы моментально расслабляются, выходя из режима повышенной напряженности. Вмиг становится так хорошо, и идти куда-то желание отпадает. Но искупаться хочется, и позагорать под лучами уходящего солнца тоже. Поворачивая голову, Петя видит Влада, метающегося по комнате, и что-то бормоча про плавки. Опять забыл куда убрал. На лице появляется улыбка, а из груди вырывается короткий смешок, видя, как Дикиджи носится по номеру. Откуда столько энергии? Влад перестает судорожно искать, переведя недоуменный взгляд на друга, все еще глупо улыбающегося. Дикиджи подходит ближе, привычно залазя на чужую кровать, и вытягиваясь рядом. Расстояние между ними минимальное, но это не кажется чем-то странным. Это уже часть жизни. — Что смеешься, Петручо? — голос Влада тихий, звучит у самого уха, и Гуменник чувствует его теплое дыхание, щекочущее шею. Отчего-то внутри, под ребрами, чешется странное чувство. Оно появлялось и ранее, но сейчас ощущается особо четко, заводя сердце в повышенном ритме. — Ты забавный, — просто отвечает Петя, стараясь игнорировать зуд внутри. Поворачивая голову, натыкается на лицо Дикиджи, совсем рядом со своим. Кажется, если передвинуться на пару сантиметров вперед, то можно стукнуться лбами. Есть желание проверить, но Гуменник топит его в себе. — Нормальный я. Плавки найти не могу, — почти шепотом роняет Влад, смотря прямо в глаза Пете. А того разбирает смех, от комичности ситуации, от того, каким расстроенным выглядит Дикиджи, из-за чего-то столь несущественного. Из груди вырывается пару смешков, прямо в лицо Владу, а он смотрит недоуменно. — Вот так и рассказывай тебе о горе, — говорит он, все же растягивая улыбку, придвигаясь чуть ближе. Почти вплотную прижимаясь. Гуменник от этого перестает смеяться, отмечая, что то самое чувство внутри усиливается, как и желание коснуться лежащего рядом парня. Он ощущает его теплую кожу, прислонившуюся к его. Сердце продолжает стучать быстро-быстро. — В ванной они, Владос, на сушилке. Ты такой драматичный, — негромко заключает Петя, ожидая то, что сейчас Дикиджи побежит в ванную, и ловя себя на легком расстройстве от того, что странная близость прервется. Хочется продлить момент. — О, спасибо, — отвечает Влад, но вставать не спешит. Все так же прижимается к Гуменнику, и размерено дышит. Петя кивает в ответ, вновь поворачивая голову в сторону друга, смотря на его точеный профиль и острые черты лица, слегка растрепанные волосы. В голове всплывает одно слово, ломающее прежнее восприятие. Красиво. Гуменник никогда не думал так о Владе. Нет, он конечно видел, что тот привлекательный, но никогда не смотрел так, как сейчас. Слышится вздох, особо громкий, и Дикиджи поворачивает голову, рассматривая в ответ. Видит странный Петин взгляд, и слегка хмурится. Влад не привык, что бы тот рассматривал его так. Так жадно, что ли? Петя всегда для него был самым близким, тем, кто не осудит, кому можно рассказать все что угодно, тем, с кем можно быть самим собой. Их дружба зародилась годами ранее, когда Влад, еще совсем зеленый, тренировался у Дайнеко, как и Петя. В новом штабе Дикиджи чувствовал себя чужим, и вкупе с тем, что у него первое время вообще прыжки не шли, давление было колоссальным. Его буквально спас Гуменник, подойдя после очередной неудачной тренировки, к Владу, сидящему отдельно от всех, на дальней скамье в раздевалке. Подошел, посмотрел своими пронзительно-зелеными глазами и просто улыбнулся, сев рядом. Сначала диалог не шел, Дикиджи ждал подвоха, потому что Петя был негласным лидером группы. Но в итоге никаких подтекстов не оказалось, и они поговорили, легко, будто знали друг друга годы до этого. Гуменник смог вселить уверенность обратно, помог словом и делом. За это Влад и любил его. И сейчас, смотря в те же самые зеленые, как бутылочное стекло, глаза, Дикиджи чувствовал привычное тепло. И необычное желание дотронуться, но не так, как обычно, просто утоляя жажду тактильности. А по новому, вкладывая смысл. Он не хотел себе отказывать в этом. Петя поймет. Петя разрешит. Рука, прижатая к чужому телу, отрывается, слегка замирая в воздухе, в нерешительности. Это сотрет границу для Влада, проложит путь к чему-то свежему, ранее неизведанному. Ладонь Дикиджи опустилась на сжатые пальцы Пети, аккуратно оглаживая, заставляя того расслабить руку. Взгляд Гуменника все так же прикован к лицу напротив, он чувствует внезапное вторжение. Не так, как обычно. Влад не касается так трепетно, нерешительно. Он обычно словно ураган, проносится рядом, утягивая за собой всех, кого видит, и Петю в особенности. А сейчас по-другому, нежно, несмело. От этой робости сердце щемит чем-то родным, хорошим. И Петя отвечает, в непривычной ему манере. Разжимает пальцы, и ловит чужую ладонь, вновь сжимая, но уже руку Влада, смотря прямо тому в глаза. Дикиджи удивленно выдыхает. Он не привык к тому, что Гуменник проявляет хоть какую-то инициативу. Но на лице появляется улыбка, а пальцы стискивают в ответ, вкладывая в действие известный только им двоим смысл. Спустя секунды, голос Пети разрезает вязкую, ленивую тишину номера. — Наверное, собираться нужно. Нас ребята ждут, — едва слышно роняет Гуменник, боясь испортить особенный момент. — Наверное, — в тон ему отвечает Влад, но вставать не торопится. Не хочет лопать тот пузырь спокойствия, что словно был надут вокруг них. Спустя пару минут молчания, Петя все же отстраняется, вытаскивая руку из чужой хватки. И правда нужно было идти, но те мгновения новых, особых ощущений все еще лейтмотивом проходят сквозь все мысли Гуменника, который уже поднимается с кровати, направляясь в ванную. У самой двери останавливается, зачем-то оглядываясь через плечо на друга, все еще валявшегося на его, Пети, кровати. Влад лениво ухмыляется, хлопая рукой рядом, зовя обратно. Соблазн велик, но Гуменник вновь напоминает о том, что их ждут, и тянет какую-то извиняющуюся улыбку, скрываясь в ванной. Спустя десяток минут, все же выходят на улицу, где заметно посвежело. Уже не было удушливой жары, самое то для вечернего променада. Искупаться тоже хотелось, поэтому они спешили на пляж, пока солнце окончательно не ушло за горизонт. Влад бесконечно болтал обо всем, что видели его глаза, и это вызывало привычную легкую усмешку у Пети. Было хорошо. — Петручо, а ты как смотришь на какой-нибудь фильм сегодня вечером? — спрашивал Дикиджи, хотя ответ знал прекрасно, Гуменник не откажет, как и всегда, когда дело касалось желаний Влада. — Крайне положительно, если это не очередные ужасы, — отвечает Петя, высматривая ребят на пляже, не находя знакомых силуэтов. Видать и правда поздно пришли. — Так и быть, твоя взяла, — снисходительно говорит Дикиджи, уже спускаясь по лестнице набережной к пляжу, где народу намного меньше, чем днем, да и тот уже собирается. — Не дождались нас, наверное, — заключает Петя, так и не увидев знакомых. И правда, прошло явно больше того времени, на которое договаривались. Ну ничего, с Владом вдвоем хорошо, других Гуменнику и не нужно. Быстро скинув рюкзак и одежду на свободный лежак, оба мчатся в море. Вода теплая, как и всегда в августе. Влад несется быстрее, буквально запрыгивая в синеву, погружаясь с головой. Петя же, спокойно идет, заходя все глубже, пока вода не доходит до уровня плеч. Дикиджи выныривает в паре метров от него, откидывая мокрые кудри со лба назад. Подплывает ближе к Гуменнику, обрызгивая того соленой водой, от активной гребли ногами. Влад дурачился и нырял, пытаясь затянуть за собой и Петю. Все же получилось, но тот вынырнул почти сразу, стирая с лица лишнюю соленую воду. Следом за ним, из толщи воды показалась голова Влада. Он обернулся, хотел сказать что-то, но слова закончились, уступив место немому восхищению. Причина была перед ним, откидывала мокрые длинные волосы с лица, попутно ругая Дикиджи на чем свет стоит. Но тот не слышал, слишком был поглощен тем, как последний закатные лучи отражаются на влажной коже Пети, подсвечивая ее красивым, оранжево-красным светом. Золото скользило по мокрым плечам, спускаясь к ключицам, отражаясь от глади моря. Глаза казались столь яркими, бездонно малахитовыми. А капли соленой воды на лице, подсвеченные солнцем, выглядели как растопленный янтарь. Влад конкретно засмотрелся, и Петя конечно увидел это, сопоставив непривычное молчание того с восхищенным взглядом, направленным на Гуменника. Это смущало, но все же расплывалась приятным теплом в районе солнечного сплетения. Петя подплывает ближе, пытаясь вывести друга из оцепенения прикосновением к плечу, но восторг из взгляда никуда не пропадает, лишь приглушается привычным веселым выражением. — Чего застыл? — Петя одновременно и хочет, и опасается услышать ответ. — Засмотрелся, — просто пожимает плечами Дикиджи, будто его слова не были из ряда вон. Будто они не могли смутить Гуменника. Будто это ничего не значило. Последняя мысль не радует. — Понравилось? — вновь играет с огнем Петя, хочет убедится. Сам не знает, в чем. Но спросить кажется правильным. — Ты — да, — снова честно отвечает Влад, обезоруживающе улыбаясь, вынуждая и Гуменника. Так проще, сделать вид, что это не откровение, что это ничего не меняет между ними. А меняет? Петя не знал. — В честь чего комплименты? — Гуменник решает сгладить небольшое напряжение, отворачиваясь от Дикиджи и смотря на, стремительно уходящее за горизонт, солнце. Было спокойно, ощущение правильности сидело внутри. — Просто так, Петручо, — говорит Влад из-за спины Пети, подплывая ближе и кладя руку тому на плечо. Место касания жжет приятным огнем. Из воды вылазят тогда, когда пляж почти пустеет, только самые заядлые любители остаются купаться поздним вечером. Медленно натягивают вещи на все еще влажную кожу. Петя привычно ругается на Влада за то, что затянул его под воду, намочив все волосы, что долго сохли. Дикиджи на это лишь заливисто смеется, говоря, что всегда готов постричь его по последней моде. Гуменник привычно называет его идиотом, но сам широко улыбается. Хорошо, даже с мокрой головой. В отель возвращаются спустя минут сорок, по пути зайдя в магазин и купив еды, так как отельный ужин они успешно пропустили, плескаясь в море. Ни о чем не жалея, решено было есть готовую еду из местного супермаркета. Оказалось сносно, даже вкусно. Это не могло не радовать. Расправившись с нехитрым ужином, и быстро сходив в душ по очереди, дело доходит до выбора фильма на вечер, уже перетекающий в ночь. Петя хочет что-то адекватное, а Влад, как обычно, настаивает на ужасах. В этот раз побеждает Гуменник, и выбирает что-то к просмотру самостоятельно. Дикиджи делает недовольное лицо, но долго расстроеная гримаса на лице не держится. Просто потому что это Влад. Иногда Пете кажется, что грусть отсутствует у него в базовых настройках. Так и было, наверное. Гуменник гасит свет, оставляя только телевизор, на котором уже играет начало выбранного им фильма. Комната погружается в тьму, разбавляемую светом экрана. Петя проходит к своей кровати, и залазит под тонкое одеяло, готовясь к просмотру. Краем глаза видит, что Влад уже сидит на соседней кровати, взбивая подушку руками. Первые минут сорок проходит в относительной тишине, за исключением вечных комментариев Дикиджи о том, что герой поступает нелогично, и вообще он мог бы лучше. Петя в ответ просто смеется, соглашаясь со словами друга. На часах уже перевалило за полночь. Глаза слипались, но благо завтра тренировка началась позже обычного, и можно было позволить себе дополнительные несколько часов сна. Гуменник встает с кровати, отправляясь в ванную, говоря Владу о том, что можно не ставить на паузу. Спустя пару минут, выходя из санузла, он видит Дикиджи, спокойно лежащего на его кровати. Как и всегда, без особых заморочек. Захотел — пришел. Это и бесило и восхищало Петю. — Меняемся кроватями? — уточняет Гуменник, открывая холодильник и доставая холодную бутылку с водой. Открывая, оборачивается на Влада, желая получить ответ. Тот смотрит спокойно, и привычно хлопает рукой по матрасу рядом с собой. Петя закатывает глаза, но все же подходит и ложится рядом, сохраняя небольшую дистанцию, продолжая следить за событиями на экране. Дикиджи вновь комментирует неумолкая, за что получает тычок локтем под ребра, не слишком сильно, но ощутимо. — Вот так вот ты со мной, Петручо. Мое сердце разбито, знай, — выдает Влад с глупой улыбкой, вызывая новый приступ закатывания глаз у Гуменника. — Ты и правда такой драматичный, Владос, — улыбаясь в ответ говорит Петя, подавляя зевок. Спать хотелось сильно, и он держался на последних морально-волевых силах. Увидив то, как Дикиджи зевает, широко, открыто, он все же зевает в ответ, пытаясь нашарить пульт, что бы выключить телевизор. Смысл смотреть пропадает, если обоих рубит от усталости. Наконец, найдя пульт, Петя гасит единственный источник света, погружая комнату во тьму, лишь слегка разбавляемую льющимся слабым лунным светом из окна. Этого недостаточно, что бы разглядеть хотя бы что-то вокруг. Гуменник недоумевает, почему Влад не ушел к себе, а лишь ближе придвинулся к нему, откидываясь на вторую подушку, которую явно прихватил со своей кровати. — Сегодня вместе спим, Петручо, — просто объясняет Дикиджи, будто для них это было обычным делом, делить одну кровать. — А чего? — это все, что может выдать из себя уставшее и удивленное сознание Гуменника. Но получить вразумительную причину хочется. — Одному скучно. Как будто это что-то объясняет. Ничего подобного. Но спорить нет сил, как и выяснять реальные причины. Петя выдыхает тихое "ладно" и ложится рядом, чувствуя спиной чужую и выпирающие позвонки на ней. Влад поворачивается в другую сторону, неожиданно прижимаясь лбом к коже Гуменника, куда-то меж лопаток, в основании шеи, выдыхая теплый воздух, вызывая покалывания мурашек. Дышать отчего-то становится тяжелее, воздух густеет, оседая в легких. Петя ощущает ладонь на талии, теплую, уже знакомую. Однако сейчас прикосновения чувствуются по-другому, более интимно, не кажутся случайными или ошибочными. Гуменник расслабляется, чувствуя как рука Дикиджи обвивает его, слегка придвигая к себе. Петя не сопротивляется, внутри приятное чувство наполненности, словно так быть и должно. Владу можно, оба это знают.