На войне не без людей.

Медный привкус на кончике языка навсегда останется, и, наверное, ляжет вместе с ним гроб. Эта мысль сопровождала юношу на протяжении всего времени, что шла война. Думаю, вы, мой дорогой читатель, уже хотели было заскучать, а то, и подавно пропустить предысловие, а может быть и ещё хуже - закрыть книгу! Но хочу внести второе дыхание, и просить прощения за столь длинные лирические отступления, - каюсь, дурная привычка, что бежит по всей моей жизни! Здесь вы не найдёте сладости военный героев и санитаров, я хочу показать иную сторону медали, я хочу показать вам то, о чем не расскажу в учебниках истории и литературы. Я расскажу вам о том, что на войне были люди. Не подумайте, что я спятил и сошёл с ума, вовсе нет! Люди были с двух сторон, но остались ли они ими после первого выстрела и окончания войны - увы, поведать не смогу не только я, но и никто другой правды вам не скажет. На дворе стоял декабрь срок второго, блокада Ленинграда продолжалась уже год, но есть стало нечего уже давно, месяцев точно так девять назад. Не смотря на все это, к великому удивлению, кузов с хлебом уже приехал, и продолжал стоять у аварийного входа сзади, если быть точнее, рядом с бывшим детским отделением. О такой ли жизни мечтал Алексей? Конечно нет. Кто в здравом уме подпишет себе едва ли смертный приговор, уехав в осажденный город? Но назвать Алексея не в своём уме слишком просто, и, все же нельзя. Медиком он был что нужно как говорится. Не смотря на свои хлипкие плечи, и не очень высокий рост, седые, то ли от рождение, то ли от страха сего он был чудным специалистом, и нельзя было начитать за этот год при его смене и ста смертей, хотя, люди и правда умирали как мухи, но а что взять с госпиталя? Зима выдалась суровая, намного холоднее чем прошлая, в обычной гимнастерке, что, конечно была спрятана под белым халатом, все же было холодно. Свет отключили ещё в декабре прошлого года, а керосиновые лампы не то чтобы не согревали, они едва ли давали луч света, который был так нужен. Хотя бы для банального заполнения бумаг, что валились на молодых врачей тоннами. Выползая из залежей мыслей, парень вздрогнул, скорее всего по привычке, от хлопка где то в недрах здания, и тут же выпрямился, быстро вскааивая с места. Настало его время принимать бинты, и безбожно ценный хлеб. Хлеб наконец то был доставлен на кухню. Лишь здесь можно было почувствать едва уловимый апрмат дома, аромат тепла и бульона, что варился из армейских ремней, а если везло, например, как летом, то из капустный кочерыжек. Быстро расписавшись на бланке, доктор направился в свой кабинет, что давно стал домом. День был тихим, может быть, потому что красная армия начала отступать, а может из за того, что немецкие войска сжалились, прекращай подрывать бедные домики Ленинграда, будто играя в шахматы. Не успев подумать о хорошем, где то прогремел взрыв. Ничего хорошего это не предвещало, и могло знать лишь то, что в скором времени к ним притащат уйму народу, но куда их мать вашу класть? И правда, не прошло и часа, как все койки заполнили сь людьми, а морг пополнился на трое детишек. Уроды скинули бомбы на детский дом, от того на душе стало ещё хуже, умирали невинные детские души, что и так остались без родного крыла. Терпение было на пределе, вечные круги под глазами, и маленькие, едва уловимый крапинки-веснушки на втянутом, не естественно бедном лице, что чаще всего было скрыто за масивными очками, взгляд уместился на заявления и почту, что пришла ещё вчера, но никак не разбирались из за шкавала дел. Ковров лишь выдыхапт сдавлено, направляясь в палату, что буквально кишила детьми, как кишат вши и блохи на шерсти бездомных собак. Медлить было вовсе нельзя, поэтому, юноша, схватив ближайшие бинты и спирт, направился по кабинетам, желая посмотреть, что на этот раз их ждёт. 8 декабря. 1941. Здравствуй, дорогой Вова! Сегодня в ленинграде отключили свет. Мы используем керосиновые лампы, помнишь, как раньше у бабушки в деревне спускались с ними в подвал, чтобы достать мешок с картошкой? Я тоже помню, володь. Так хочется тишины, здесь постоянно плачут люди, я больше не могу на это смотреть. Мои руки по локоть в крови, и я вижу это во снах. Сегодня, от ангины умерла девочка, но у нас просто нет ни асперина не чёртового спирта! Все, что было, забрали большевики, праздновать скорый новый год. Не хочу жаловаться, просто устал. Знаю, что тебе в разы хуже, мой..володя, как ты? Как твои милые руки? Я буду ждать хотя бы весточку от тебя, я буду ждать, мой..друг! Это было первое письмо, что написал Алексей своему старому..приятелю. На войне нужно во что то верить, кто то резко впадает в религию или секту, кто то верит в сатану. Ковров же по началу верил в людей, а сейчас в медецину. — здравствуйте, здравствуйте, дорогие. Я - врач. Рассказывайте, как вы, герои мои? — пролепетал юноша, усаживаясь на скрипучвю кровать поодаль. Дети, тут же собрались в кружочек рядом, протягивая бледные, истоденные ручки к своему «спасителю» что безбожно долго пытался достать им еды. — ну как вам обед, понравилось? Тётя Галя очень старалась, чтобы вы были сыты, потому, ешьте все до одной крошки! — будто отчитывая, монотонно сказал тот, и без того зная, что дети, как собабаки на кости прибегали лишь бы краюшку хлеба получить. — а вот Лёша не ест! — крикнул кто то из этой кучки оборванцев, что заставило врача повернуть голову на звук. — а кто это такой, ваш Лёша? — улыбнулся тот, уверяю себя в том, что ребятня лишь играются, кто на войне откажется от еды? Но нет, его мысли и надежды рухнули, как только его рука дернулась от чьего то нажатия. — воон там сидит, дядя врач, посмотрите! — пролепетала худющая девчушка лет семи, хотя, может быть ей было и больше, но развитие явно хвворало, конечно же из за голода. Увидя мальчишку, с тёмными, как угли на костре глазами, и едва ли видным человеческим румянцем, медик лишь ахнул. — как, говорите зовут вашего мальчика? — раздался тихий голос в детском смехе. — я, Алексей Владимирович Колыгин! — то ли тявкнул, то ли проскулел мальчишка, подходя ближе к доктору. — мой папа фронтов ой журналист, и мне нужно к нему! Наверное, именно здесь начинается наша история.