Пятница, 199

«Возможно, во Вселенной мы не одни. Но на этой планете мы одиноки»

Чимин открыл глаза. И как всегда уткнулся в ошибку этого мира — потолок был белым и неподвижным. На МКС все поверхности были усеяны датчиками, кабелями и поручнями, за которые можно было ухватиться, чтобы оттолкнуться и полететь. Здесь отталкиваться было не от чего. Не для чего. Он потянулся. Суставы хрустнули — звук, слишком громкий, похожий на треск сухой ветки. Тут же нырнул обратно под одеяло, натягивая его до самого носа. Ткань пахла лавандовым кондиционером, слишком приторно для него — до головокружения. Ему снова нестерпимо захотелось провалиться в сон. В ту блаженную темноту, где тело ничего не весит. Губы сами собой растянулись в слабой улыбке. Мышечная память. На Земле нужно улыбаться, чтобы люди не задавали вопросов. Он полежал ещё минуту. Две. Слушал море за окном. Постоянный, ритмичный гул. Белый шум. На станции так гудели системы жизнеобеспечения. Если гул исчезал — это означало бы смерть. Здесь, если гул исчезнет, это будет означать лишь штиль. Но тело всё равно напрягалось, вслушиваясь в паузы между волнами. Наконец, он решил встать. Поднялся. Резко. Слишком резко для человека, всё ещё не адаптировавшегося к земной гравитации. Кровь отхлынула от лица. Вестибулярный аппарат, забывший во сне, где «верх», а где «низ», на секунду дал сбой. Гравитация вцепилась в лодыжки, потянула к центру Земли. Он сел, зажав голову руками. Раз, два... десять, двадцать... Постепенно шум в ушах стихал, сердце стало биться ровнее, он возвращал контроль над телом. Пол под босыми ногами стал ощущаться ледяным. Чимин прошёл к окну. Он не стал надевать носки. Холод помогал чувствовать поверхность. Подтверждать контакт с миром. Вес собственного тела — пятьдесят девять килограммов. На семь меньше, чем до полёта. Но ощущались они сейчас как сто. Каждый шаг требовал усилия, словно к ступням были привязаны пятикилограмовые гири. Каждое движение рукой требовало усилия. Остановившись у окна, он замер. Море было серым. Небо — цвета мокрого бетона. Граница размыта. Чимин посмотрел на наручные часы. 09:47 Ещё одиннадцать часов и тринадцать минут до сеанса. Он сел за письменный стол у окна. Открыл блокнот в темно-синей обложке. Страницы всё ещё хрустели, хотя больше половины уже хранили краткие записи. Последняя была вчерашней: «День 198. МКС пролетела в 18:42. Азимут 270. Яркость -3.2. Скорость — первая космическая. Я чувствовал её вибрацию в костях, хотя это невозможно. Ведь я стою на Земле. Она летит без меня. Завтра пятница». Привычным движением Чимин взял ручку. Обычную, шариковую. Не ту, что пишет под любым углом, даже в вакууме. Эта писала, только если держать её кончиком вниз. Гравитация диктовала условия чернилам тоже. Перевернул страницу. Написал: «Пятница. День 199». Пятницы были тяжелее понедельников, но легче воскресений. По пятницам Чимин ходил в планетарий. Заброшенный, забытый, стёртый со всех туристических карт. Юнги и Тэхён, те, у кого Чимин снимал комнату, вернули планетарий к жизни, но не на карты. Им было не нужно чужое внимание. ​Чимину оно тоже было не нужно. Как не была нужна и вся эта земная реальность. ​Особенно после снов, в которых он снова возвращался на МКС. В невесомость. ​В реальности это чувство было ему недоступно уже сто девяносто девять дней. Последние шестьдесят из которых он провел здесь, на небольшом острове в Жёлтом море. Адаптация астронавтов обычно занимает не так много времени. Но вот он здесь, на Земле. И всё ещё никакого возвращения к обычной жизни. Никакого желания возвращения к обычной жизни. Единственным утешением стали посещения планетария. За эти два месяца он успел выучить наизусть четыре коротких фильма — кадр за кадром, ракурс за ракурсом, — которые по очереди показывали на полнокупольном экране. В зале бывало очень мало людей. Но и те не привлекали его внимания. Он ходил туда не для развлечения, а ради иллюзии близости к звёздам. Это помогало переходить изо дня в день. Не сдаваться, несмотря на статус «негоден к повторным полётам». «Пятница, день 199», — ручка замерла над бумагой. Он так и не написал больше ни слова. Психолог в центре реабилитации говорила, что надо записывать не события, а чувства. Что это помогает заземлиться. Заземлиться... Такое странное слово. На Земле всё приземлённое, нет тех масштабов, той лёгкости... Чимин посмотрел в окно. Небо прояснилось. Горизонт стал идеально прямым. Раздражающе прямым. Правильный горизонт должен быть закруглённым. Синим. Светящимся. Прямая линия — ошибка. Возможно, ему стоило бы забраться выше в горы. Может там ему было бы не так одиноко. Возможно, горизонт оттуда мог бы быть другим. Да и ночью звёзды были бы ближе. Звёзды. Светящиеся точки, скрашивающие одиночество. В те долгие месяцы на орбите он по-настоящему с ними подружился. И, казалось бы, в масштабах световых лет, четыреста пятнадцать километров, на которые он сейчас дальше от них, ничего не значат, но Чимин чувствовал себя обездоленным. Вернее, он почти ничего не чувствовал. Разве что считал часы до похода в забытый миром планетарий. Мягко закрыв блокнот, он опять взглянул на циферблат. Одиннадцать часов до искусственной темноты купола. Нужно было смыть с себя ночь. Свинцовые ноги не слушались. От окна до ванной — двенадцать шагов. Он преодолел их, не упав. Это радовало. Ванная комната была стерильно чистой. Кафель блестел, отражая яркий искусственный свет. Но всё же недостаточно. Всё же не дотягивала до уровня, к которому привык Чимин. Всё же гравитация и эрозия делали своё дело... Одежда упала на пол бесформенной кучей. Он посмотрел на неё — на Земле вещи не замирали в воздухе, они просто лежали там, где их бросили. Мёртвые. Тяжёлые. Он шагнул в душевую. Повернул вентиль. Вода ударила в темя. На станции вода была драгоценностью. Она летала в невесомости идеальными дрожащими сферами. Можно было ловить их ртом или полотенцем. Это была игра. Танец поверхностного натяжения. Здесь вода была агрессией. Она не парила. Она падала. Тысячи тяжёлых капель бомбардировали кожу, стекали по плечам, по спине, устремляясь вниз с пугающей скоростью. Чимин закрыл глаза. Упёрся лбом в холодную плитку. Ноги, отвыкшие держать вес, дрожали. Ему приходилось прикладывать усилия просто для того, чтобы стоять вертикально. Он смотрел вниз. Вода закручивалась в воронку слива. Литры. Галлоны. Чистая, питьевая вода уходила в канализацию. Это казалось кощунством. Преступлением. Но он не закрывал кран. Ему нужно было чувствовать эти удары. Тяжесть потока, прибивающего его к Земле, подтверждающего, что он больше не в небе. Не в небе. Он резко выключил воду. Тишина вернулась мгновенно. Ломкая. Давящая. Капли на его теле потянулись вниз. Гравитация не давала им шанса задержаться. Чимин вытерся жестким полотенцем. До красноты. Словно пытался стереть с себя этот плотный слой атмосферы. Из запотевшего зеркала на него смотрел незнакомец. Бледный. С запавшими глазами. И слишком яркими губами. Он провёл ладонью по стеклу. Отражение на секунду стало чётким, похожим на него, а потом снова поплыло, стекая конденсатом. Вниз. Только вниз. К Земле. Из пара в прах. Чимин выдавил пасту на щётку. Вкус был резким. Перечная мята, от которой щипало язык. На орбите вкусовые рецепторы притуплялись из-за притока крови к голове — «пухлое лицо». Еда казалась пресной, поэтому они заливали всё острым соусом. Здесь, внизу, кровь отлила к ногам. Вкусы вернулись с оглушающей силой. Мята жгла. Он чистил зубы, глядя в одну точку на кафеле. Щётка двигалась вверх-вниз, вперёд-назад. Раз. Два. Три. За эти три секунды МКС пролетела двадцать три километра. Пока он полоскал рот, станция в очередной раз пересекла границу дня и ночи. Шестнадцать рассветов за сутки. Шестнадцать закатов. Чимин набрал воду в рот. Прополоскал зубы. Сплюнул пену в раковину. Тело сопротивлялось. Рефлекс, выработанный за год, требовал проглотить пасту. На станции не было раковин. Некуда было сплевывать. Всё утилизировалось внутри. Здесь белая пена утекала в чёрную дыру слива. Ещё одна потеря. Он вытер лицо. Вернулся в комнату. Выходная одежда лежала на стуле. Джинсы. Плотные, грубые. Он ненавидел их. Чимин просунул ногу в штанину. Пришлось прыгать на одной ноге, чтобы сохранить равновесие. Гравитация тянула ткань вниз, путала движения. На орбите он просто вплывал в шорты, висящие в воздухе. Это занимало секунду. Здесь это был бой. Он застегнул пуговицу. Металл холодил живот. Ремень сдавил талию. Футболка. Свитер. Ещё один слой. Ещё тяжесть. Он чувствовал себя запакованным, скованным, словно в скафандре, который забыли надуть. Он с надеждой посмотрел на часы: 10:05. На станции сейчас время активности. Экипаж проверяет утреннюю почту. Командир, наверное, уже разогревает кофе в пакете. Астронавт из второго модуля закрепляет ноги на беговой дорожке. Там жизнь была чётко распланирована. Каждая минута была расписана. Красные блоки — работа. Синие — отдых, сон. Зеленые — еда. Теперь у Чимина не было расписания. Только пустое белое поле до самого вечера. Психолог говорила, что нужно привыкать к этой неопределённости, что не на все случаи должен быть план, что непредсказуемость — неотъемлемая часть жизни. Чимину очень нужны были эти блоки. Красные. Синие. Зелёные. Но он их теперь не делал. Для адаптации. По рекомендации. Так надо. Кому-то. Наверно. Единственное, что он себе оставил — тоненькую желтую полоску маршрута МКС. Каждый вечер ходил на пирс смотреть на неё. Даже в шторм и туман. А потом появились сеансы в заброшенном планетарии, которым Чимин всё ещё не мог подобрать цвет. Он мог бы считать их синими, но было в них что-то большее. То, чему он пока не знал названия. Желудок сжался. Организм требовал калорий. Он бы хотел обходиться здесь без еды. Она была слишком сложной. Слишком жёсткой. Её нужно было жевать, глотать, чувствовать её вес внутри. Но пропустить завтрак означало вызвать вопросы, обидеть хозяев. И пусть Чимин считал их чужими себе людьми, но заставлять их волноваться не хотелось. К тому же, это делало бы слова психолога более весомыми, а его собственные желания — несущественными. Он не был готов признавать это. Чимин вздохнул. Подошёл к двери. Осмотрел себя в зеркале. Надел на лицо дружелюбное выражение. Положил ладонь на ручку. Металл приятно холодил ладонь. «Люк открыт, — подумал он. — Выход в открытый космос». Шумно выдохнул. Нажал на ручку. Лестница была деревянной. Четырнадцать ступеней. Каждая била в колени при спуске. Удар пятки о дерево отдавался в позвоночнике тупой болью. На орбите он пролетал из модуля в модуль, едва касаясь поручней кончиками пальцев. Здесь приходилось падать с каждой ступеньки, ловить свой вес, снова падать. Но он старался не терять лицо. За два месяца, что он здесь, Чимин видел десятки людей, которые с легкостью преодолевали лестницы. Значит и он может. Он может. Уже смог. То, что те люди никогда не смогут себе позволить. Внизу воздух был густым. Пахло жареным маслом, чесноком и анчоусами. На МКС воздух был стерильным, профильтрованным через угольные кассеты, с лёгким привкусом озона и нагретого металла. Здесь воздух был плотным, полным запахов. Чимин остановился в дверном проёме. Кухня была просторной, тёплой. Хотя в ней было слишком много вещей. Стол. Стулья. Шкафы. Банки со специями, полотенца, разноцветные чашки, цветы в горшках. Визуальный шум. Хаос. Но он подходил владельцам дома, которые сейчас готовили завтрак. У плиты стоял Юнги. Он был в растянутой серой футболке, волосы в беспорядке. Он переворачивал рыбу на сковороде. Масло шипело. Тэхён сидел на высоком стуле у сушилки, протирая стаканы. Они не разговаривали. В комнате был только звук шкворчащего масла и звон стекла. Тэхён поднял голову, когда Чимин легко кашлянул, обозначая своё присутствие. Улыбнулся довольно, чуть прищурившись. — Доброе утро. — Доброе, — голос Чимина скрипнул. Он не использовал голосовые связки со вчерашнего вечера. Юнги не обернулся, но чуть подвинулся, освобождая проход к столу. Одно плавное движение. Тэхён тут же протянул руку и поставил на освободившееся место чистую тарелку. Юнги бережно выложил на её рыбу. Посыпал свежим мелконарезанным укропом, который тоже подал ему Тэхён. Чимин наблюдал, как они двигались в одном ритме. Без команд. Без протокола стыковки. Словно гравитация одного действовала на другого, удерживая их на идеальной орбите. Чимин сел за стол. Стул был жёстким. Для него почти все поверхности были жёсткими. Юнги выключил плиту. Принёс тарелки с рыбой. Поставил одну перед Чимином. Потом рис. Суп из соевой пасты. Кимчи. Панчаны, которые Чимин никогда не ел, но они всегда были.. Тэхён и Юнги тоже заняли свои места. Рядом. Чуть ближе, чем сели бы просто друзья, ведущие совместное хозяйство. Пар поднимался от супа, щекотал лицо. — Попробуй, — сказал Юнги. Голос у него был низким, хриплым со сна. Чимин взял ложку. Взвесил её в руке. На Земле у всего есть вес. Даже у обычной ложки. На станции не было ложек, еда была в пакетах. Сублимированная. Надо было добавлять воду, ждать, разминать пальцами. Всё было условным. «Курица» означала текстуру чуть плотнее и запах приправы «курица». Здесь суп был горячим. Опасным. Чимин зачерпнул жидкость. Подул. Жидкость в ложке дрожала, но не улетала. Опять поверхностное натяжение. Он отправил ложку в рот. Вкус был взрывом — соль, перец, приправы, — но Чимин не поморщился. Тэхён поставил перед ним стакан с водой. — Сегодня ветрено, — сказал он, глядя в окно. — Да, — ответил Юнги, накладывая себе рис. — Вечером может штормить. — Планетарий откроем? — Откроем. Он выдержит. Обычный разговор. О погоде. О крыше. Чимин жевал рис. Зерна были мягкими, сладковатыми. Он чувствовал, как еда падает в желудок. Тяжесть внутри росла. Он посмотрел на них. Юнги ел быстро, по-деловому. Тэхён отламывал кусочки рыбы палочками и клал их в миску Юнги. Юнги не благодарил, просто ел то, что ему дали. Чимину такое поведение казалось странным — на станции экипаж тоже делил еду, но передача калорий другому члену экипажа была нарушением. Здесь это было обычным делом. Юнги заметил взгляд Чимина. Замер с ложкой у рта. — Не нравится? — спросил он. Чимин моргнул. — Нравится. Слишком... — он искал слово. — Слишком много вкуса. Тэхён улыбнулся, чуть зажмурившись, как будто услышал что-то невероятно приятное. — Это потому, что паста домашняя. Мама прислала. Чимин кивнул. Мама. Слово, которое он не знал. Слово из другой галактики. Сколько он себя помнил — рядом были воспитатели и старшие товарищи. Люди, которые верили в его упорство, в его ум, в его выносливость. Он принимал эту веру как топливо. Как кислород из баллона. Никакой семьи. Только устремлённость в космос, к звёздам. И вот теперь статус «Не годен»... Он снова взглянул на тарелку. Рыба смотрела на него мёртвым глазом. — Придёшь сегодня? — спросил Тэхён. Чимин поднял взгляд. — Куда? — В планетарий. Пятница же. — А. Да. — Далёкие близкие звёзды, — сказал Юнги. — Опять. Чимин сжал ложку. Металл врезался в пальцы. — Я знаю. Видел уже четыре раза. Юнги и Тэхён переглянулись. Короткий, нечитаемый обмен данными. — Иногда нужно посмотреть пять раз, чтобы увидеть, — сказал Тэхён. Он посмотрел на Юнги. Юнги едва заметно кивнул. Чимин доел суп. Оставил рыбу. Встал. — Спасибо. — Оставь посуду, — сказал Юнги. Чимин замер. На станции каждый убирал за собой. Немедленно. Иначе мусор разлетится и забьёт фильтры. — Я могу помыть. — Оставь, — мягко повторил Тэхён. — Иди. У тебя прогулка по расписанию. Чимин посмотрел на часы. 10:48. Не стал поправлять Тэхёна, что у него нет больше расписания. Просто тело привыкло жить по протоколу, и совершенно не желало переучиваться. Краешком сознания Чимин в очередной раз удивился, что Тэхён и Юнги заметили то, что его психолог рекомендовала не делать. Она говорила, что надо прислушиваться больше к себе, а не жить по часам. А он опять создал себе расписание, пусть и не на бумаге. И кто-то это заметил. Мягко кивнув то ли им, то ли собственным мыслям, Чимин вышел из кухни. Спиной он чувствовал их взгляды. Не осуждающие. А такие, какими смотрят на человека, который заново учится ходить. Улица встретила ветром. Северо-западным, порывистым, около семи метров в секунду. Чимин отметил это также автоматически, как прежде удивился словам Тэхёна. Данные загрузились в голову привычным пакетом: слова — удивление, температура воздуха — двенадцать градусов, влажность — шестьдесят процентов, вероятность осадков — высокая. Не обращая на это внимания, Чимин пошёл по дороге. Не то, чтобы он в первый же день проложил маршрут, просто так получилось, что ноги сами привели его к заброшенному планетарию. И с тех пор он просто повторял этот путь. Каждый день. Без перерывов на дождь и ветер. Без оправданий и послаблений. В голове включилась привычная аудиодорожка. Он знал эти мысли наизусть. Они были как старые, затертые инструкции по безопасности, которые никто не читает, но все знают. «Вот магазин аджосси Пака. Красный пластиковый стул у входа. Угол наклона спинки — сто десять градусов. Опасная нагрузка на задние ножки». Он думал это вчера. И позавчера. И в тот первый день, когда увидел тот стул. «Вот причал. Бетон потрескался. Эрозия. Соленая вода разрушает структуру за пять лет. Паром ушел. Следующий будет через шесть часов. График не оптимален». Он думал это каждый раз, проходя мимо кнехтов, изъеденных ржавчиной. «Вот море. Серое. Биологическая масса. Водоросли. Планктон. Рыба, которую я не доел. Бессмысленный цикл жизни и смерти». Мысли текли ровно. Это был его скафандр. Пока он анализировал мир, раскладывал его на физические параметры, мир не мог его поглотить. Наконец он дошёл до ворот парка. Ржавые створки. Петли скрипят. Звук в диапазоне двух тысяч герц. Раздражающий. Чимин поднял голову. Над входом висела арка. Металлические буквы, когда-то выкрашенные в ярко-синий. Краска облупилась, обнажив рыжее железо. «ПАРК РАЗВЛЕЧЕНИЙ "КОСМОС"». Последняя буква «С» отвалилась. Буква «М» висела на одном болте. «Энтропия, — привычно подумал Чимин. — Всё стремится к хаосу. Металл окисляется. Структуры распадаются. На орбите мы боролись с этим каждый день. Здесь никто не борется. Они просто позволяют вещам умирать. Без протоколов. Вне расписаний». Это была его стандартная мысль для этой точки маршрута. И вывод: «Земля — это место, где всё умирает». Он шагнул под арку. И остановился. Сегодня что-то изменилось. Может быть, это был вкус супа на языке — слишком острый, слишком жгучий. Или молчаливая сцена на кухне, где касание пальцев значило больше, чем доклад командиру. Чимин посмотрел на ржавую букву «О». Обычно он видел в ней дефект. Коррозию. Ошибку в обслуживании. Но сегодня он заставил себя смотреть дольше. Чимин моргнул, сбивая настройки внутреннего интерфейса. Отключил анализ. Отключил осуждение. «Смотри, — сказал он себе голосом психолога. — Не анализируй. Просто смотри». И он увидел. Ржавчина не была просто окислением железа. Она была цвета марсианского песка. Рыжая, теплая, фактурная. Она была доказательством времени. На станции времени не было. Там был вакуум, который консервирует. Станция могла летать вечно, если менять фильтры. Она была стерильной, неизменной капсулой. А здесь вещи менялись. Они старели. Обрастали историями. Буква «О» ржавела не по недосмотру. Она ржавела, потому что взаимодействовала с миром — с ветром, с солью, с дождем. Она жила. Чимин выдохнул. «Я тоже ржавею», — подумал он. И эта мысль была новой. Она не была в привычном списке утренних мыслей. Он перевёл взгляд на заброшенные аттракционы. Карусель. Лошадки с облезлыми боками. Обычно он думал, что это опасная конструкция, и при запуске могла бы привести к аварии. Сейчас ему подумалось, что кто-то когда-то смеялся, сидя на тех лошадках. Это было больно. Мысль царапнула где-то под рёбрами. Смех. Никто не слышал его смеха уже сто девяносто девять дней. Настоящего. Не нервного смешка после внештатной ситуации, а лёгкого, бессмысленного земного смеха. Чимин сделал шаг. Гравитация всё ещё тянула вниз, но теперь это казалось не наказанием, а условием задачи. Он шёл по аллее, и впервые за два месяца он не считал шаги. Просто шёл. Впереди, сквозь ветки деревьев, белел купол планетария. Единственное место, где время пытались остановить. Место, где ему дышалось легче. Где звёзды не гасли, а просто светили, повинуясь нажатию кнопки. Чимин сунул руки в карманы куртки. Пальцы нащупали абонемент, который выдали ему Юнги и Тэхён в первый же день приезда. — Не то что у нас много людей бывает, — сказал тогда Юнги, а Тэхён продолжил, — но нам нравится соблюдать эти условности. Картонный прямоугольник с потрепавшимися за эти два месяца краями приятно лежал в руке. — Пятница, — сказал он вслух. Ветер унес его голос. Никто, конечно, не отозвался. Но деревья зашумели в ответ, соглашаясь. Вечером он придёт смотреть на искусственное небо, но теперь он знал, что настоящее небо — то, что над головой, серое и тяжёлое — было куда сложнее. Потому что под ним жили люди, которые умели молча готовить и докладывать друг другу лучшие кусочки. Дорога назад заняла двадцать минут. Чимин поднялся в свою комнату. В доме было тихо. Снизу не доносилось ни звука — Тэхён и Юнги наверно ушли готовить зал, или, может быть, просто исчезли в своём мире, куда другим вход был заказан. ​Чимин сел на кровать. Каркас слегка скрипнул. ​На станции он никогда не сидел просто так. «Просто так» не существовало. Если у тебя есть свободная минута — ты смотришь в иллюминатор, фотографируешь Землю, проверяешь уровень углекислого газа, пишешь отчёт. Ты полезен. Ты часть механизма. ​Здесь он был лишней деталью. Здесь было слишком много свободных минут. ​Время на Земле было вязким. Стекало, как тот конденсат в ванной. Медленно. Мучительно. И он всё так же не умел вписываться. Не умел принимать всё, как есть. Чимин взглянул на часы. До сеанса всё ещё оставалось слишком много времени. ​Он посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, ладонями вверх. Пальцы чуть подрагивали. Тремор. Врачи говорили — это пройдёт. Мышцы перестраиваются. Нервная система ищет баланс. Но Чимин знал — это его руки ищут поручень. Они ищут, за что ухватиться, чтобы тело не уплыло к вентиляционной решётке. ​Он лёг, не раздеваясь. ​Не потому, что хотел спать. А потому что стоять стоило усилий. Сидеть — тоже. Лежать — было компромиссом с гравитацией. ​Потолок был таким же белым, как с утра. Но теперь Чимин заметил, что на нём была трещина. Тонкая, извилистая линия, похожая на русло высохшей реки, какие он видел в пустыне Атакама с высоты четырёхсот километров. Не понимая, как он раньше не видел её, Чимин всматривался в эту трещину. ​Минуту. Десять. ​Время сворачивалось, утекало, а он всё смотрел, ни о чём не думая. ​Потом его внимание привлекло то, что было между ним и трещиной — в луче света, падающего из окна, танцевала пыль. ​Золотые точки. Миллиарды микроскопических спутников Земли. ​Чимин наблюдал за одной пылинкой. Она поднималась вверх, подхваченная потоком тёплого воздуха, зависала на секунду, а потом начинала медленно, неизбежно падать. ​Вниз. Вниз. Вниз. ​Пыль подчинялась закону притяжения. ​Он закрыл глаза. ​Попытался представить шум вентиляторов. Ровный гул станции. ​Но вместо этого слышал тиканье часов на стене. Тик. Так. Тик. Так. Секунды били молотком по вискам. ​Сон пришёл рывками. Тяжёлый, душный дневной сон, который не приносит отдыха. ​Ему снилось, что он снова в шлюзе. Скафандр — сто двадцать килограммов защиты. Он держится за поручень. Земля внизу — огромный голубой шар, сияющий, живой. ​Он отпускает поручень. ​И начинает падать. ​Не плавно, как в космосе. А падать камнем. Сквозь атмосферу. Скафандр горит. Стекло шлема плавится. ​Он дёрнулся всем телом. ​Резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Руки судорожно сжали одеяло. ​15:40. ​Он проспал три часа. ​Голова была чугунной. Во рту пересохло. ​В комнате изменился свет. Солнце склонилось на запад, тени стали длинными, искажёнными. Угол падения лучей изменился. Земля повернулась вокруг своей оси. ​Чимин спустил ноги на пол. ​Встал. Подошёл к столу. ​Там лежала бутылка с водой. Пластиковая. Полупустая. ​Он взял её. Бутылка была лёгкой, но вода внутри переливалась с тяжёлым плеском. ​Сделал глоток. Вода была тёплой, затхлой. ​Он посмотрел в окно. Небо прояснилось. ​Море потемнело. Ветер усилился, гоняя по пустынной улице обрывки газет и сухие листья. ​Чимин достал телефон. ​Приложение ISS Tracker. ​Маленькая белая точка ползла над Тихим океаном. ​«Как там у них сейчас? — подумал он. — Наверно, дежурный экипаж проверяет системы. Остальные, может, спят, пристегнутые к стенам. Им не снятся падения. Им снится Земля». ​А ему снилось небо. И падение. ​Он положил телефон экраном вниз. ​В животе заурчало. Он ещё не обедал. Маленькая победа над протоколом, но организм опять требовал топлива. ​Хотя мысль о еде вызывала тошноту. Снова жевать. Снова глотать. Снова чувствовать вес пищи в желудке. ​Он просто сел на стул. Спина прямая. Взгляд в стену. ​Режим ожидания. ​На станции это называлось «standby mode». Когда системы работают на минимальной мощности, экономя ресурс. ​Он ждал. ​Ждал, когда солнце ещё больше склонится к закату. Ждал, когда тени поглотят комнату. Ждал, когда гравитация станет хоть немного слабее. ​16:08. ​Внизу хлопнула входная дверь. Раздались голоса. В начале неразличимые, а потом Тэхён чуть громче сказал, что нужно было взять больше яблок. — Тэ, ну куда нам столько? Сгниют же, — увещевал его Юнги. — Шарлотку сделаем, — раздался голос Тэхёна. — Чимину понравится. ​«Чимину понравится», — слова долетели до него через перекрытия. ​Он не пошевелился. ​Мысль о том, что о нём говорят, что его имя звучит в чьём-то диалоге, была странной. Ему казалось, что он был здесь фантомом. Призраком, который спускается только поесть и уходит смотреть на звёзды. ​А они хотели печь для него пирог. Чимин закрыл лицо ладонями. ​Кожа была сухой и горячей. — Я здесь, — прошептал он в свои ладони. — Я всё ещё здесь. ​Это звучало не как утверждение. Как вопрос. ​Он посидел так ещё немного. Взглянул на часы, а уже прошёл час. ​Скоро темнота за окном станет плотной, осязаемой. Серое море превратится в чёрную бездну. Где-то часа через полтора. Комната давила. Стены сжимались. ​Чимин не выдержал. Не переодеваясь, спустился вниз. Надел кроссовки, не завязывая шнурки, и вышел на улицу. ​Ему нужно было увидеть людей. Не говорить с ними. Просто убедиться, что вид Homo sapiens всё ещё доминирует в этой экосистеме. ​Он направился к рынку у побережья. ​Здесь пахло йодом и гниющей рыбой. Запахи были резкими, земными, но ветер с моря делал их терпимыми. ​Рынок готовился к закрытию. Аджуммы в цветастых одеждах и широких козырьках всё ещё сидели на низких табуретках перед красными тазами, но было видно, что они почти пустые. Утром в тазах плескалась жизнь — камбала, кальмары, моллюски. А теперь уже нет. ​Чимин шёл медленно. Он был здесь чужаком. Его кожа была слишком бледной, одежда — слишком чистой и городской. ​— Эй, студент! — окликнула его женщина лет шестидесяти. У неё были грубые руки, покрытые солью и мозолями. — Бери скумбрию. Сегодняшняя. Глаза чистые, смотри! ​Чимин остановился. ​Рыба смотрела на него стеклянным взглядом. ​— Я не готовлю, — сказал он. ​— Тогда возьми хурму, — она кивнула на соседний ящик. — Сладкая, как мёд. Витамины. Тебе надо, а то ветром сдует. ​Чимин послушно достал купюру. Купил два оранжевых плода. Они были мягкими, тёплыми от солнца. ​— Спасибо. ​— Кушай, кушай, — женщина уже потеряла к нему интерес, переключившись на соседку. — А я ему говорю: море не прощает жадности. Вчера шторм был, сети порвало... ​Чимин отошёл. Он слушал их голоса. ​Они говорили о сетях, о ценах на бензин, о внуках, которые уехали в Сеул. ​Их проблемы были гравитационными. Приземлёнными. Понятными. ​«У них порвалась сеть. У меня порвалась связь с ЦУПом», — пронеслось в голове. ​Разницы не было. И то, и другое означало потерю контроля. ​Он прошёл дальше, к небольшому скверу, отделяющему рынок от дороги. ​Там рос огромный платан. Его ветви, уже тронутые желтизной октября, раскинулись широким шатром. ​Чимин остановился в тени большого дома. ​Солнце клонилось к закату. Лучи пробивались сквозь листву, рассыпаясь по земле дрожащими золотыми монетами. ​На скамейке под деревом сидел парень. ​Чимин не видел его лица — оно было запрокинуто вверх. ​Парень сидел расслабленно. Руки раскинуты по спинке скамейки. Ноги вытянуты. На нём была простая коричневая куртка и светлые брюки. ​Он не спал. Он смотрел на солнце сквозь листья. ​Чимин замер. ​На станции смотреть на солнце было нельзя. Без фильтров оно выжигало сетчатку за секунды. Это был термоядерный реактор, висящий в черноте. Смертельная радиация. ​Здесь, на Земле, солнце было другим. ​Парень щурился. Свет падал на его лицо пятнами — тень от листа на скуле, яркий блик на подбородке, золотая полоса на шее. ​Ветер шевелил ветви. Тени на лице парня танцевали. Живая мозаика. ​Чимин поймал себя на том, что смотрит не на свет, а на человека. ​Он выглядел... гармоничной частью пейзажа. ​Не боролся с гравитацией. Как будто позволял скамейке держать себя. Не прятался от солнца, а впитывал его свет. ​Уголки губ парня чуть дрогнули в улыбке. Не кому-то. Просто так. Теплу. Ветру. Моменту. ​Чимин сжал хурму в руке. Кожица плода треснула, липкий сок потёк по пальцам. ​Он почувствовал острый укол зависти. ​Не к деньгам, не к статусу. А к этому умению. Просто сидеть. Просто быть. И улыбаться фотонам, летящим сквозь сто пятьдесят миллионов километров. ​Парень вдруг пошевелился. Медленно опустил голову. ​Чимин отшатнулся. Спрятался за угол дома. ​Сердце застучало в ребра — тук-тук-тук, тук. Сбой ритма. ​Зачем он спрятался? Он не знал. ​Выглянул снова через пару секунд. ​Парень уже смотрел в другую сторону — на море. Его профиль был чётким, спокойным. Чимин запомнил этот профиль. Он механически выкинул раздавленную хурму в ближайшую мусорку. Развернулся и быстро пошёл прочь. ​Подальше от рынка. Подальше от человека, который умел пить солнечный свет. ​Ему нужно было в темноту. В космос. Спрятаться. Там было безопаснее. Но пятно света — тот самый солнечный зайчик, пляшущий на чужой щеке — отпечатался на сетчатке ярче, чем вид Земли из иллюминатора. От быстрой ходьбы в животе заурчало. И тревожные мысли отступили перед потребностью в еде. Мелькнувшая впереди вывеска «Суп и лапша» показалась вполне приемлемым решением. ​Чимин толкнул дверь. Внутри было шумно. ​Звяканье металлических палочек о миски. Громкий смех. Работающий телевизор в углу — ведущий прогноза погоды указывал на циклон, надвигающийся с юга. ​Чимин сел за угловой столик. Спиной к стене. Привычка. Иллюзия контроля. ​К нему подошла женщина. ​— Что будете? ​— Кимчи тиге. И воду. ​Она кивнула, чиркнула что-то в блокноте и исчезла. ​Чимин огляделся. ​За соседним столом сидели двое мужчин. Рабочие комбинезоны, обветренные лица. ​— ...говорю тебе, насос опять полетел, — сказал один, наливая соджу в стопку. — В третий раз за месяц. Китайские детали. ​— А я говорил начальнику, — ответил второй, отправляя в рот кусок редьки. Хруст был слышен даже сквозь шум телевизора. — Скупой платит дважды. Теперь будем ждать неделю, пока привезут новый. ​Чимин смотрел на свои руки. ​Насос. На МКС отказ насоса системы терморегулирования означал бы экстренный выход в открытый космос. Шесть часов работы в вакууме. Риск разгерметизации. Мировые новости. ​Здесь это означало просто неделю простоя и соджу в обед. ​Цена ошибки была разной. Гравитация прощала больше невесомости. Странно. ​Женщина принесла его заказ. Кимчи тиге, множество панчанов и кувшин воды. Глиняный горшок кипел. Красный бульон пузырился, выплёскиваясь на края. Остро пахло перцем и варёной свининой. ​Проигнорировав панчаны, Чимин налил себе воды. Взял ложку. ​Справа от него, у окна, сидела молодая пара. ​Девушка крутила в руках телефон. Парень смотрел на неё виновато. ​— Ты обещал позвонить, — сказала она тихо. ​— Я был занят, Мина. Честно. ​— Занят? Позвонить — это три секунды. ​Чимин подул на ложку. ​Три секунды. Задержка сигнала до Марса — от трёх до двадцати двух минут. Задержка сигнала до Луны — полторы секунды. Задержка сигнала здесь — ноль. ​Они сидели в метре друг от друга. Воздух проводил звук мгновенно. Но между ними были световые годы молчания. ​— Ешь, — сказал парень. — Остынет. ​— Не хочу, — она отодвинула тарелку. ​Чимин отправил в рот ложку супа. ​Горячо. Вкус был грубым, насыщенным. Земным. ​Он ел механически. Поднимал ложку. Открывал рот. Глотал. ​Организм получал белки, жиры и углеводы. Разговоры вокруг сливались в единый гул. ​«...у неё свадьба весной...» «...колено ноет, к дождю...» «...ты видел цены на бензин?..» ​Их жизни были сотканы из мелочей. Из боли в коленях, ценников, обид и сломанных насосов. Они были привязаны тысячами невидимых нитей друг к другу, к Земле. Чимин чувствовал себя шаром, наполненным гелием, который случайно застрял в ветвях дерева. Нити его не держали. Его держала только инерция. ​Он доел суп. Расплатился. Оставил на столе купюру, прижав её стаканом с водой, чтобы не улетела. Глупо. Здесь не было сквозняка. ​Вышел на улицу. Солнце уже коснулось горизонта. Тени стали длинными, чернильными. ​Наступало время его вахты. Поправив куртку, он пошёл в сторону пирса. Туда, где бетонный мол врезался в воду серым языком. Волны бились об огромные конструкции, похожие на костяшки пальцев великана. Звук был глухим, ритмичным. Удар. Откат. Удар. ​Ветер здесь был сильнее. Влажный, соленый ветер, от которого на губах оставался привкус йода. Чимин дошел до самого края. Дальше была только вода. Чёрная, густая, холодная. ​Он посмотрел на часы: ​18:41 ​Небо на западе ещё хранило остатки заката — грязно-фиолетовую полосу, похожую на синяк. На востоке уже сгустилась ночь. ​Чимин поднял воротник. ​Ему не нужно было приложение, чтобы знать, куда смотреть. Он чувствовал траекторию кожей. ​18:42. ​Она появилась над горизонтом. ​Яркая, немигающая звезда. Самая быстрая на небе. ​МКС. ​Она шла по дуге с запада на восток. Высота — четыреста восемнадцать километров. Скорость — двадцать семь тысяч шестьсот километров в час. ​Чимин стоял неподвижно. Его ноги в тяжелых кроссовках вросли в бетон. ​Там, наверху, в этом крошечном светящемся пикселе, сейчас кипела жизнь. ​Экипаж завершал ужин. Командир, наверное, проверял сводку на завтра. Бортинженер закреплял спальный мешок на стене модуля «Звезда». Они шутили. Они смотрели в иллюминатор на проплывающую внизу Корею, на россыпь огней Сеула, на темноту океана. ​Они летели. ​А он стоял. ​Гравитация неотвратимо прижимала его к Земле. ​Чимин следил за точкой глазами. Голова поворачивалась медленно, синхронно с движением станции. ​Раньше, в первые недели, он поднимал руку. Махал. Глупо, по-детски. Словно пытался подать сигнал: «Я здесь! Заберите меня обратно!» ​Сегодня его руки остались в карманах. Кажется, они начали смиряться с той строчкой в бумагах: «Не годен к повторным полётам». Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Что-то влажное скользнуло по щеке. «Брызги», — подумал он, но махать всё равно не стал. Просто наблюдал. ​Точка была ярче Сириуса. Ярче Венеры. Это был рукотворный свет. Свет, созданный людьми, чтобы не бояться пустоты. ​«Я был там, — подумал он. — Я был этим светом». ​Теперь он был тенью на бетонном пирсе. ​Станция прошла зенит. Начала снижаться к восточному горизонту. Её свет стал тускнеть, уходя в тень Земли. ​Ещё десять секунд. ​Пять. ​Чимин не моргал. Глаза жгло от ветра, но он боялся пропустить момент исчезновения. ​Точка мигнула и погасла. ​Растворилась в темноте, словно её никогда и не было. ​Небо снова стало просто небом. ​Чимин выдохнул. Пар вырвался изо рта белым облаком и тут же был разорван ветром. ​Он остался один. ​С шумом волн. С запахом гниющих водорослей. С тяжестью собственного тела. ​— Счастливого пути, — прошептал он. ​Слова упали в воду, не оставив кругов. ​Он постоял ещё минуту. Глядя в пустоту, где только что пролетел его дом. ​Потом развернулся спиной к морю, лицом к острову. Где-то там, в глубине парка, горели другие огни. Манкие, земные. Огни планетария. ​Искусственные звёзды. ​Сегодня они были ему нужны больше настоящих. Потому что настоящие улетели, не оглянувшись. ​Он пошёл прочь от берега. Чимин шёл, опустив голову, спрятав подбородок в воротник. Улица была пустой полосой асфальта, освещённой редкими фонарями. Свет был жёлтым, болезненным. Он дрожал на ветру вместе с тенями деревьев. ​Из переулка вышли две фигуры. ​Чимин узнал их по силуэтам. Юнги сутулился, засунув руки глубоко в карманы. Тэхён шёл чуть более пружинисто, пиная носком ботинка камешек. ​Заметив его, они остановились. ​Тэхён помахал рукой в знак приветствия. ​— Чимин-а! ​Голос прозвучал звонко. ​Чимин ускорил шаг. ​Лицо Тэхёна было открытым, расслабленным. Ветер растрепал его волосы. ​— Вы рано, — сказал Чимин. Голос был хриплым, солёным от морского воздуха. ​Юнги кивнул. ​— Проектор барахлит. Старая лампа. Ей нужно время, чтобы разогреться. ​Он посмотрел на Чимина. Взгляд был цепким. Юнги наверняка заметил красные руки, дрожащие плечи, пустоту в глазах, которая бывает у людей, долго смотревших в одну точку, но Чимину не хотелось больше прятаться. ​— Пойдём с нами, — предложил Юнги, не спрашивая ни о чём. — Посидишь. Там теплее. ​Тэхён улыбнулся: ​— А я разберу новые слайды — недавно нашёл. Тебе понравится. ​Чимин задумчиво смотрел на них. ​Двое. Но единое целое. Бинарная звёздная система, вращающаяся вокруг общего центра. Устойчивая. Гравитационно связанная. Он же был одиноким астероидом, пролетающим мимо. Но их гравитация была мягкой. Она не тянула насильно. Она просто предлагала орбиту. ​— Спасибо, — сказал Чимин, присоединяясь к ним. ​Тэхён пошёл в центре. Юнги справа. Чимин слева. ​Он слушал звук их шагов. ​Юнги и Тэхён шли близко друг к другу. Плечи соприкасались. Их шаги звучали в унисон — шарк-шарк, шарк-шарк. Синхронизированная система. Потом он заметил и свои шаги. Звук был не такой яркий — подошвы кроссовок не давали такой яркий звук. Теперь это был тройной ритм. Сбивчивый, но живой. С ними было легче. Гравитация уже не так прижимала его к земле. Их устремлённость друг к другу делала их лёгкими. Делала мир рядом с ними лёгким. И ещё одна новая мысль промелькнула в голове. Мысль о солнечном парне в тени дерева. Почему-то Чимину вдруг показалось, что рядом с ним ему тоже было бы легко. ​Тэхён начал напевать что-то тихое, джазовое. Без слов. Просто мелодию. ​Мелодия висела в холодном воздухе, смешиваясь с шумом ветра. Чимин шёл и смотрел на свою обувь. ​Он только что попрощался с космосом на пирсе. Думал, что остался один. ​Но здесь, на этой темной улице, плечо Тэхёна иногда задевало его. Случайно. Легко. И от этого касания холод внутри становился чуть менее жгучим. ​Ворота парка скрипнули, пропуская их внутрь. ​Аттракционы спали. Колесо обозрения чернело на фоне неба гигантским скелетом. ​— Пришли, — выдохнул Тэхён, когда они добрались до белеющего в темноте здания планетария. ​Юнги достал ключи. Связка звякнула. ​Металлический звук. Земной. ​Дверь открылась. Внутри привычно пахло пылью. Зал был погружён во мрак. Подсветив себе дорогу фонариком, Юнги пошёл включать свет, прогревать оборудование. — Хочешь рассмотреть поближе? — спросил Тэхён. — Что? — не понял Чимин, всё ещё погружённый в собственные ощущения. — Проекционный аппарат. Мы еле его спасли. Ещё бы немного простоя, и он, наверно, уже не заработал бы. Чимин кивнул и пошёл за Тэхёном. Тот рассказывал, что этот аппарат — «Цейс», модель шестидесятых годов — был привезён на этот остров в начале девяностых. Тогда всюду строились парки развлечений, которые не пережили кризис 1997-го года. Владельцы разорились, земля отошла государству, но так до сих пор и не вошла ни в одну программу реставрации. Местные власти были счастливы, когда Юнги с Тэхёном взялись за это помещение. — Мы просто слишком любим звёзды, — сказал Тэхён, но Чимину почудилась небольшая пауза перед последним словом. Аппарат казался ему похожим на гигантского чёрного муравья с множеством глаз-линз. Он не видел ничего подобного даже в Центре подготовки к полётам. Странным образом его заворожила идея, что аппарат, который помогает ему сейчас оставаться на связи со звёздами, старше него лет на тридцать, что если бы он был человеком, он мог бы быть его отцом. Или матерью. Чимин часто-часто заморгал, не понимая, что с ним сегодня. Юнги что-то бормотал себе под нос, стоя на стремянке рядом. Отвёртка в его руке звякнула о металл корпуса. — Осторожнее, хён, — сказал Тэхён. Он уже сидел в первом ряду, разложив на коленях квадратные слайды. — Не буди его грубо. Он старенький. — Контакты окислились, — ответил Юнги, не оборачиваясь. Голос звучал глухо из-под кожуха. — Ему нужен спирт, а не вежливость. Тэхён рассмеялся. Чимин встал у стены, прислонившись плечом к мягкой обивке. Здесь, под куполом, гравитация казалась немного другой. Словно стены экранировали внешнее давление. Он смотрел на Юнги. Движения были точными, скупыми. Юнги обращался с машиной так же, как Чимин обращался с бортовым компьютером: без лишних эмоций, но с абсолютным уважением к механизму, от которого зависит жизнь. Тэхён поднял один слайд на свет лампы. — «Туманность Конская Голова», — прочитал он. — Чимин-а, ты видел её? Чимин перевёл взгляд на пластиковый квадрат в пальцах Тэхёна. — Нет. Она слишком далеко. В любительский телескоп не увидишь. А с орбиты... с орбиты мы смотрели в основном вниз. На Землю. Тэхён кивнул. Опустил слайд. — Странно, да? — Что? — Люди приходят сюда, чтобы смотреть вверх. А ты был там, наверху, и смотрел вниз. Чимин молчал. В зале загудел трансформатор. Низкий, вибрирующий звук. Звук оживающего сердца машины. — Мы всегда смотрим туда, где нас нет, — сказал Чимин тихо. Юнги на стремянке замер на секунду. Потом щёлкнул тумблером. Луч света ударил в зенит купола. — Работает, — выдохнул Юнги. Он слез со стремянки, вытирая руки тряпкой. Тэхён улыбнулся, глядя на пятно света на потолке. — Зачем ты приходишь? — вдруг спросил он. Не глядя на Чимина. Просто в пространство. Чимин сжал кулаки в карманах. Ткань джинсовой куртки была грубой. — Здесь тихо, — ответил он. — В космосе тоже тихо? — Нет. — Чимин покачал головой. — Там шумно. Вентиляторы. Насосы. Центрифуги. Станция гудит, как улей. Если она замолчит — значит, ты умер. Он посмотрел на проектор. — А здесь... здесь тихо. И звёзды не настоящие. Тэхён повернул голову. Его глаза в полумраке казались огромными. — Тебе не нравятся настоящие? — Больше нет. Там, наверху, я думал, что мы подружились, но они слишком холодные. Огромные термоядерные реакторы. — Чимин говорил ровным голосом, перечисляя факты. — А эти на плёнке... Они безопасные. Они не требуют от тебя навыков выживания. Юнги подошёл к пульту. Нажал кнопку. Купол погас. Темнота стала доброй, бархатной. — Присаживайся, — сказал голос Юнги из темноты. — Лампе нужно ещё минут пятнадцать. Дав глазам привыкнуть к рассеянной темноте, Чимин пошёл к своему креслу. Третий ряд. Слева. Так уж повелось. Он сел. Кресло скрипнуло, принимая его вес. Но он знал, что скоро здесь, в темноте, вес исчезнет. — Спасибо, — сказал Чимин. Никто не ответил. Тэхён шуршал слайдами. Юнги снова возился с настройками, опять забравшись на стремянку. Мягкий гул проектора стал ровнее. Монотонный, низкочастотный звук. Чимин сидел в темноте, откинув голову на спинку кресла. — Вы здесь одни, — сказал он. Это не был вопрос. — На всём острове. Юнги возился с фокусом. Линза со щелчком встала на место. — Мы не одни, — ответил он из темноты. — Мы вместе. — Я имею в виду... — Чимин замялся. — Я понял, — голос Тэхёна был мягким. Он всё ещё сидел в первом ряду, собирая слайды, подсвечивая себе фонариком телефона. — Ты спрашиваешь, как нас сюда занесло. Чимин молчал. Завершив настройку, Юнги сложил стремянку. Поставил её на привычное место, и сел в соседнее кресло к Тэхёну. Через проход от Чимина. — Я работал со звуком, — сказал Юнги. — В Тэгу. Студия в подвале. Никаких окон. Только звукоизоляция и микшерный пульт. И очень любил тишину. Он щёлкнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул, осветив его профиль. — А я рисовал раскадровки для рекламы, — подхватил Тэхён. — Пришёл к ним в студию. Опоздал на двадцать минут. Уронил кофе на ковёр. Юнги хмыкнул: — На коллекционный ковёр. — Да. И хён отчитал меня. Не повышая голоса. Просто сказал, что я — энтропия. Хаос. Чимин улыбнулся в темноте. Энтропия. Знакомое слово. — И что потом? — спросил он. — Потом мы вышли выяснить, как он всё будет оплачивать, ну и покурить, — сказал Юнги. Зажигалка погасла. — На чёрную лестницу. Там было холодно. Ноябрь. — Ты дал мне куртку, — тихо добавил Тэхён. — Ты дрожал. Мешал мне сосредоточиться, чтобы тебя хорошенько отругать. Пауза. В темноте было слышно, как дышит Тэхён. Ровно, спокойно. — Мы жили в Тэгу два года, — продолжил он. — В одной квартире. Но у нас были шторы. Плотные, блэкаут. Мы никогда их не открывали. — Почему? — Потому что снаружи был мир, где нас, вместе, не существовало, — ответил Юнги. — Мы выходили из дома с разницей в десять минут. Не садились рядом в метро. Были соседями. Коллегами. Друзьями. Кем угодно, только не теми, кем были на самом деле. Чимин слушал. Он знал это чувство. Когда ты в скафандре. Когда между тобой и миром — слой стекла и кевлара. Ты видишь всё, но не можешь коснуться. — Это выматывает, — сказал Чимин. — Жить в вакууме. — Да, — согласился Юнги. — Однажды я понял, что забыл, как выглядит лицо Тэхёна при дневном свете. Я видел его только ночью, при искусственном свете, за задёрнутыми шторами. Тэхён зашуршал одеждой, обнимая Юнги: — И хён сказал, что с нас хватит. — Я предложил переехать, — поправил Юнги. — Мы нашли этот остров. А потом и этот планетарий. — Здесь тоже темно, — заметил Чимин. — Здесь темнота другая, — сказал Тэхён. — Здесь мы выключаем свет, чтобы показать звёзды другим. А не чтобы спрятать себя. Юнги снова щёлкнул зажигалкой. — Здесь никто не спрашивает, почему мы живём в одном доме. Всем всё равно. Рыбаку Паку важно, чтобы я починил ему радио. Аджумме Чхве важно, чтобы мы съели её суп. Остальное — шум. Чимин смотрел на огонёк в руке Юнги. Маленькая звезда. Карманная. — Два года прятались, — прошептал Чимин. — А теперь... — А теперь мы просто есть, — сказал Тэхён. — Это оказалось проще, чем мы думали. Время всё расставило по местам. Юнги закрыл крышку зажигалки. Щелчок был громким. — Лампа готова, — сказал он. Встал. Голос его снова стал деловым, сухим. Момент откровения закончился. Шлюз закрылся. — Тэхён-а, заряжай плёнку. Тэхён поднялся. — Сейчас. Чимин сидел неподвижно. История была простой. Без драмы, без погонь. Просто двое людей, которые решили не бояться. Им удалось. Они нашли свою орбиту. «А я? — подумал Чимин. — Я всё ещё в свободном падении». Но теперь, глядя на то, как Тэхён подаёт Юнги коробку, касаясь его пальцев чуть дольше, чем нужно, Чимин подумал, что падение, возможно, когда-нибудь закончится. Дверь в зал скрипнула. В полоску света из коридора вошла тень. Чимин не обернулся. Он смотрел на Юнги с Тэхёном. Но кожа на затылке заколола. В зале изменилось давление. Воздух как будто стал плотнее. — Извините, я не опоздал? — голос был мягким, чуть вибрирующим. Чимин замер. Он знал этот голос. Не слышал его ни разу, но знал. Потому что так звучал бы солнечный свет, если бы у него был звук. Чимин медленно повернул голову. Шея хрустнула — тихий, сухой звук, утонувший в гуле трансформатора. В дверном проёме стоял силуэт. Свет из коридора бил ему в спину, размывая черты, превращая фигуру в тёмное пятно на фоне жёлтого электрического сияния. Но Чимин узнал наклон головы. Узнал расслабленные плечи — так не стоят люди, которые боятся упасть. Так стоят те, кто доверяет земле под ногами. Это был парень со скамейки в тени дерева. Тот, кто пил солнечный свет. Тэхён отозвался наконец. — Ты вовремя, хён, — сказал он. Голос его стал теплее, как будто он переключил регистр. — Мы как раз прогревали лампу. — Ветер сильный, — ответил вошедший. Он шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась, отсекая коридорный свет. Темнота снова стала мягкой. Чимин вцепился пальцами в подлокотники кресла. Ткань была шершавой, старой. Это ощущение помогало не проваливаться. Впервые за последние 199 дней заземление казалось правильным, не давящим. Парень прошёл мимо него. В этот момент воздух в зале сместился. Мимо Чимина пронеслось не тело, а атмосферный фронт. Запах свежести, кожаной куртки и... солнечного света. Чимин не сумел бы его описать, но он ударил по обонятельным рецепторам. Парень остановился. Чимин опустил глаза. — Добрый вечер, — сказал вошедший. Он обращался не к Тэхёну. И не к Юнги. Он обращался к нему. Чимин замер. Сердце пропустило удар, сбившись с ритма. На станции за такой аритмией последовал бы сигнал тревоги на медицинском мониторе в Хьюстоне. Здесь была тишина. Чимин поднял взгляд. Медленно. С трудом преодолевая сопротивление собственного тела. В полумраке, подсвеченном только тусклым свечением приборной панели Юнги, он увидел лицо. Те же мягкие линии, что и в парке. Но сейчас глаза смотрели на него. Они казались тёмными, глубокими, влажными. — Добрый... вечер, — голос Чимина был чужим. Скрипучим, как несмазанная петля. Парень улыбнулся. Это была не та улыбка, которой он улыбался солнцу — блаженная и слепая. Сейчас улыбка была другой. Осторожной. Вежливой. Но в уголках его губ затаилось узнавание. «Он видел меня, — понял Чимин. — Тогда, у дерева. Видел, как я прятался». Кровь прилила к щекам. Стыд был горячим, земным чувством. Парень кивнул ему — коротко, едва заметно — и прошёл дальше. Вверх по проходу. Скрипнуло кресло. Пятый ряд. Центр. Чимин выдохнул. Он даже не заметил, что задерживал дыхание. Юнги на пульте кашлянул. — Все на местах? — спросил он. Голос звучал ровно, игнорируя напряжение, повисшее в воздухе. — Запускай, — ответил Тэхён. Не потому, что надо было, а просто чтобы поддержать. Раздался щелчок тумблера. Луч света прорезал темноту. На куполе вспыхнула туманность Андромеды. Миллиарды звёзд. Спиральные рукава, закрученные в гигантском гравитационном танце. Галактика, которая несётся навстречу Млечному Пути со скоростью сто десять километров в секунду. Диктор начал говорить что-то о столкновении, которое произойдёт через четыре миллиарда лет. О том, что звёзды при этом не столкнутся, потому что расстояния между ними слишком велики. Чимин смотрел на купол. Но он не видел звёзд. Сегодня его сенсоры были перенастроены. Все датчики были развёрнуты назад. На сто восемьдесят градусов. Он слушал. В пятом ряду, в темноте, дышал человек. Вдохи были спокойными. Выдохи — чуть длиннее. Вдох. Выдох. Этот ритм перекрывал голос диктора. Перекрывал шум вентиляции. Чимин чувствовал чужой взгляд. Он знал, что парень тоже не смотрит на экран. Андромеда была ему не интересна. Он смотрел на Чимина. Это было физическое ощущение. Словно лазерный прицел, только вместо красной точки — тепло. Тепло жгло. Пробивало куртку, футболку, кожу. Доставало до позвоночника. Чимин закрыл глаза. «Четыре миллиарда лет до столкновения», — говорил голос. «Три метра», — думал Чимин. Расстояние между третьим и пятым рядом. Три метра пустоты, заполненной запахом солнечного света. Он попытался сосредоточиться на лекции. «Андромеда больше Млечного Пути. В ней триллион звёзд...» В прошлые пятницы он впитывал эти цифры. Они его успокаивали. Масштаб Вселенной делал его собственную боль ничтожной. Но сегодня цифры не работали. Сегодня существовал только один масштаб. Вдруг сзади раздался шорох. Звук молнии на куртке. Потом хруст. Чимин вздрогнул. Через пару секунд по рецепторам ударил цитрусовый запах и привычные звуки, когда кто-то чистит кожуру апельсина. И этот аромат смешивался с ароматом солнечного света, переплетался с ним, становился незабываемым. И это было так... нормально. Так возмутительно по-земному. Есть апельсин во время лекции о гибели галактик. У Чимина пересохло в горле. Он представил, как пальцы парня — те самые, что лежали на спинке скамейки в парке — сейчас сдирают оранжевую корку. Как эфирные масла взрываются микроскопическими фейерверками. Ему захотелось обернуться. Пересесть. Нестерпимо. До боли в мышцах. Сесть рядом и попросить дольку. Не потому что он был голоден. А потому что ему нужен был этот вкус. Вкус жизни. Вкус, который перебьёт стерильный привкус орбитальной пасты. Но он сидел не шелохнувшись, вцепившись в подлокотники, и смотрел, как на куполе две галактики проходят сквозь друг друга, не касаясь. «Мы как они, — подумал он. — Проходим сквозь друг друга. Пустота в пустоте». Но цитрусовый запах говорил об обратном. Он заполнял пустоту. Он связывал их невидимой, сладкой нитью. Сеанс длился сорок пять минут. Для Чимина он длился вечность. Когда Юнги выключил проектор и включил тусклый дежурный свет, Чимин был мокрым от напряжения. Футболка прилипла к спине. Хорошо, что на нём ещё был и свитер с курткой. Он встал. Ноги дрожали. Гравитация казалась особенно сильной, словно Андромеда всё-таки не стала ждать четыре миллиарда лет. Он должен был уйти. Быстро. Пока магия темноты не рассеялась. Шагнул в проход. Парень из пятого ряда тоже встал. Они оказались лицом к лицу. Между ними всё ещё было метра три. Но они сокращались. Парень не спешил к выходу. Он стоял, держа в руках скомканную шкурку от апельсина, словно оранжевый цветок. — Андромеда красивая, — сказал он. Голос был лёгким. Вибрирующим. Чимин остановился. — Да, — ответил он. — Но она... хищник. Она поглотит нас. Парень склонил голову набок. Свет упал на его шею, высветив родинку. — Это будет не скоро, — сказал он. — У нас есть время. «У нас». Местоимение повисло в воздухе. — Вы... часто приходите, — сказал парень. Это было обычное наблюдение. Но в его интонации звучало другое: «Я знаю, что ты приходишь. Я ждал тебя». — Да, каждую пятницу, — сказал Чимин. — Я тоже. — Я знаю, — слова вылетели прежде, чем Чимин успел их остановить. Парень улыбнулся шире. В уголках глаз собрались лучики морщинок. — Я Хосок, — сказал он. Он не протянул руку. Руки были заняты апельсиновой коркой. Он просто назвал своё имя. Чимин смотрел на него. В голове сработал протокол идентификации. — Чимин, — ответил он. — Чимин, — повторил Хосок. Попробовал имя на вкус, как дольку фрукта. — Звучит мягко. В дальнем углу зала Тэхён что-то шепнул Юнги. Юнги опять уронил отвёртку. Звон металла разбил их странное уединение. Чимин дёрнулся. — Мне пора, — сказал он. Это был побег. Трусливый, позорный побег с орбиты. Хосок не стал его удерживать. Он просто шагнул в сторону, освобождая проход. — Осторожнее там, — сказал он. — На улице темно. — Я привык к темноте, — бросил Чимин, проходя мимо. Он почти коснулся рукавом куртки Хосока. — К темноте нельзя привыкнуть, — тихо сказал Хосок ему в спину. — Можно только научиться носить с собой свет. Чимин не ответил. Он толкнул дверь и вывалился в осеннюю ночь. Сердце колотилось так, словно он только что пробежал марафон в скафандре. В кармане он сжал кулак. На ладони осталось фантомное ощущение тепла. Он поднёс руку к лицу. Она пахла старой обивкой кресла, металлом поручней и... едва уловимо... цитрусом. Молекулы запаха перелетели через три метра осели на его пальцах — столкновение галактик началось. Он стоял у крыльца, пытаясь унять дрожь. Нужно было застегнуть куртку. Пальцы не слушались, пытаясь справиться с собачкой молнии. Сзади скрипнула дверь. Полоса жёлтого света легла на асфальт, расширилась, достигла ног Чимина. В этой полосе появилась тень. Чимин не обернулся. Он знал, кто это. — Заело? — спросил голос. Хосок стоял на верхней ступеньке. Чимин дёрнул молнию. Металл звякнул, но замок поддался. — Нет, — сказал он. — Нормально. Он спрятал руки в карманы. Глубоко. Чтобы не было видно, как они дрожат. Хосок спустился. Его шаги были тихими. Кроссовки. Мягкая подошва. Остановился рядом. Не слишком близко. На расстоянии вытянутой руки. Соблюдая протокол личного пространства. — Темно, — сказал Хосок, глядя на парк. Деревья шумели, раскачиваясь черными силуэтами на фоне неба. Скелет колеса обозрения всё также темнел. — Это нормально, — ответил Чимин. — Ночь — это естественное состояние Вселенной. Свет — это аномалия. Хосок усмехнулся. Чимин почувствовал эту усмешку, даже не глядя на него. — Вы физик? — Астронавт. Чимин сказал это просто. Как говорят «я продавец» или «я бухгалтер». Повисла тишина. Хосок тоже просто кивнул. — Это многое объясняет. — Что именно? — То, как вы ходите. Словно боитесь раздавить Землю. Чимин повернул голову. Хосок смотрел на него. В темноте его лицо было бледным пятном, но глаза... Глаза ловили любой доступный свет — от далёкого фонаря, от луны, пробивающейся сквозь тучи. — Я не боюсь, — сказал Чимин. — Я просто тяжёлый. — Гравитация? — Она самая. Хосок поправил шарф. — Мне в сторону причала. А вам? Чимин кивнул в ту же сторону: — Мне тоже. — Тогда пойдёмте. Вдвоём легче сопротивляться. Аэродинамика. Чимин хмыкнул. Это была шутка. Первая шутка за сто девяносто девять дней, которую он понял. Они пошли. Шли молча. Слышался только хруст гравия под подошвами и шум моря, который становился громче с каждым шагом. Парк кончился. Началась улица. Фонари здесь горели через один. Чимин шёл, глядя под ноги. Он считал шаги. Привычка. Раз. Два. Три. Но ритм сбивался. Потому что рядом шёл Хосок. — Вы видели меня сегодня, — вдруг сказал тот. Это не был вопрос. Чимин опять сбился со счёта. Двадцать четыре... — Да. — Почему вы ушли? Чимин остановился. Они стояли под мигающим фонарём. Свет гудел, вспыхивая и угасая с частотой пятьдесят герц. — Потому что вы улыбались, — сказал Чимин. Хосок удивлённо приподнял брови: — И что в этом плохого? — Вы улыбались солнцу. Просто так. Без причины. — А нужна причина? — В моей вселенной — да. Энергия не тратится просто так. Улыбка — это расход мышечной энергии. Это сигнал. Если нет получателя, сигнал бессмысленен. Хосок смотрел на него. Внимательно. Изучающе. Потом он сделал шаг вперёд. Теперь расстояние между ними сократилось до полуметра. — А если получатель я сам? — тихо спросил он. — Если я улыбаюсь, чтобы почувствовать, что я живой? Чимин моргнул. Живой. На станции они проверяли показатели по приборам. Пульс. Давление. Сатурация. Здесь жизнь проверялась улыбкой солнцу. — Я... я забыл, как это делается, — признался Чимин. Голос его упал до шёпота. — Я забыл, как быть просто живым. Хосок смотрел ему в глаза. И Чимин снова увидел это. Свет. Не отражённый. Его собственный. В глазах Хосока не было холода космоса. Там было тепло солнечного света, которым Хосок напитался сегодня. — У вас... — Чимин запнулся. — Что? — У вас глаза... как навигационные огни. Хосок рассмеялся. Звук был тихим, бархатным. — Навигационные огни? Это чтобы корабли не сталкивались? — Нет, — сказал Чимин серьёзно. — Это чтобы знать, где порт. Смех Хосока затих. Он смотрел на Чимина, и в его взгляде что-то изменилось. Стало мягче. Глубже. — Я не порт, Чимин-ши, — сказал он. — Я тоже корабль. Просто я давно дрейфую в этих водах. — Давно? — Года три. Почти столько же, как Юнги с Тэхёном. Они стояли. Ветер трепал волосы Чимина, бросая пряди в лицо. — Я сбежал из Сеула, — вдруг сказал Хосок. — Я был танцором. Чимин неопределённо кивнул. — Сломался. Не физически. Внутри. Ритм... ритм города стал слишком быстрым. Я не успевал дышать. Он посмотрел на свои руки в перчатках. — Я приехал сюда за тишиной. А вы? — Сказали, что мне это поможет. — Чимин посмотрел на небо. Тучи разошлись, открыв одну-единственную звезду. — Там, наверху, я был героем. А здесь... здесь я просто тело, которое не умеет ходить. Хосок проследил за его взглядом. — Вы научитесь, — сказал он. — Это как танец. Сначала ты путаешься в ногах. Падаешь. А потом музыка начинает звучать внутри. — Я не слышу музыку. Только белый шум. — Вы услышите, — Хосок уверенно кивнул. — Завтра. — Завтра? — Давайте встретимся. Днём. При свете. Чимин напрягся. — Я не люблю свет. Он слишком яркий. — Яркий? — Хосок улыбнулся, и в этой улыбке было обещание. — Ладно. А если я возьму солнечные очки? Для нас обоих. — Зачем? — Покажу вам остров. Не тот, к которому вы привыкли. Покажу места, где гравитация... добрее. Чимин молчал. Его протокол безопасности кричал: «Отказ! Изоляция! Риск эмоциональной перегрузки!» Но его тело — то самое тяжёлое, земное тело — вдруг сделало выбор за него. Оно качнулось вперёд. К теплу. — Хорошо, — сказал Чимин. — В два? У причала? — В два. Хосок отступил на шаг. — Доброй ночи, астронавт. — Доброй ночи... танцор. Хосок развернулся и пошёл по улице. Его походка была пружинистой, лёгкой. Чимин смотрел ему вслед. Он ждал, пока фигура Хосока скроется за поворотом. Только тогда он развернулся к дому Юнги и Тэхёна. Интересно, они уже вернулись? Наверно, ещё нет. Кажется, они любили оставаться там подольше. Может включали звёзды только для себя. Или может рассматривали их в телескоп... Чимин удивился собственным мыслям. Наверно, это последствия сегодняшнего разговора с ними. Или чего-то ещё, чему он пока не был готов дать имя. Дорога заняла пять минут. Чимин поднялся в комнату. Не включая свет, разделся. Одежда упала на пол. Он подошёл к окну. Открыл блокнот. Луна освещала страницу синим призрачным светом. Открыл сегодняшнюю запись. «День 199. Пятница». Ниже было пустое место. Он взял ручку. Добавил запись: «МКС пролетела вовремя. Я не помахал. Попрощался. Встретил человека, который пахнет солнечным светом и любит апельсины. Он сказал, что я могу найти здесь гравитацию мягче. Завтра будет суббота. День 200. Завтра мы увидимся при дневном свете». Он выдохнул, закрыл блокнот. Лёг в постель. Натянул одеяло до носа. Вдохнул знакомый уже запах лаванды. Закрыл глаза. Впервые за сто девяносто девять дней не было желания проверять трекер МКС. Одеяло было по прежнему тяжёлым. Подушка — жёсткой. Матрас давил на позвоночник. Но впервые за полгода это давление не прижимало его к земле, чтобы раздавить. Оно держало его. Как рука. Как объятие. Как страховочный трос, который не даёт улететь в бездну. Чимин поднёс ладонь к лицу. В темноте он не видел своей руки. Но он чувствовал запах. Едва уловимый. Тонкий. Цитрусовый. Запах солнечного света, спрятанного в оранжевой кожуре. Он вдохнул. Глубоко. До самого дна лёгких. Сердце билось ровно. Тук-тук. Тук-тук. Земной ритм. МКС летела где-то над океаном, одинокая и недосягаемая. Но Чимин думал не о ней, а о том, что пятницы тяжелее понедельников, но легче воскресений. И, кажется, субботы могут стать лучше понедельников. По совершенно другой причине. Он медленно погружался в сон. И в эту ночь ему впервые за полгода не снилось, что он падает.