Кроме меня

      Под ухом что-то противно пропищало. Джуён разлепил веки и посмотрел на крохотный силуэт прямо перед собой. Было настолько темно, что дальше собственного носа ничего нельзя было разглядеть, но даже так он увидел покрытое мехом тельце, длинный тонкий хвост и нити усов. Нечто, заметив рядом с собой движение, на секунду замерло, а затем резко убежало в темноту, к своим собратьям. Крыса. За столько времени Джуён уже привык к ним и к их внезапным укусам, хотя в первый раз, когда одна из них уселась ему на грудь, он заорал во все горло и чуть не раздавил животное, начав бесконтрольно кататься из стороны в сторону. Сейчас он мог, забывая о боли, мокрой одежде и порванной кое-где рубашке, даже поговорить с ними от скуки. Или чтобы не сойти с ума окончательно.       Джуён понятия не имел, сколько дней уже валяется в этом подвале или чем-то похожем на подвал. Если каждый приход непонятного мужчины в маске и шапке означал наступление нового дня, то тогда прошло не меньше недели. До сих пор оставалось загадкой, сколько Джуён пролежал без сознания как от удара головой, так и от дикого голода с жаждой. Безумная идея все-таки попить из лужи в углу (он надеялся, что там была лужа, иначе звукам капель больше неоткуда было взяться) порой переставала казаться безумной. Ровно как и желание прикончить как-нибудь одну из крыс и поесть хотя бы их сырого мяса. И все равно, что до лужи еще надо было доползти, а крысу постараться задавить собственным телом.       Голова все еще ныла, но не так сильно, как когда он очнулся здесь. В первые дни он улетал в облака от любого движения и все время чувствовал тошноту, из-за чего старался оставаться в одном положении. Сейчас же, после недели «отдыха», он уже мог осмотреться, несмотря на неудобства и туман в голове. Но осматривать, откровенно говоря, было нечего. Под Джуёном – шероховатый бетонный пол со вкраплениями, похоже, плесени. Где-то вдалеке виднелись очертания тяжелой железной двери, из-под которой пробивалась тонкая линия света. Недалеко, чтобы он мог дотянуться, лежал металлический поднос с едой; там уже давно расселись отужинать его маленькие друзья и доедали остатки. Хотя странно было назвать «остатками» полную миску каких-то сухарей с запахом кошачьего корма и откушенный один раз маленький заветренный рисовый колобок. Где-то в тени – еще одна тарелочка. Какое-то время еще стоял у ног простенький деревянный стул, но похититель его недавно забрал. Зачем приносил – непонятно, Джуён все равно не мог бы на него сесть. Зачем относил – тоже. Хотя он и не особо думал над этим: сил на большие размышления о причине такого странного поведения попросту не было.       Больше Джуён ничего не видел, только чувствовал. Помимо мифической лужи с водой в углу было еще кое-что, но оно, скорее всего, уже пропало. Это нечто похититель тоже унес в один из дней, когда Джуён валялся в отключке. В тот момент он как раз проснулся, услышав неприятное шуршание о бетон пакетов, в которых будто лежала целая тонна мусора. С другой стороны, после этого случая пропал отвратительный запах крови, перешедший через время в смрад от гниющего мяса. Ни от одного, ни от другого спрятаться Джуён не мог и был в какой-то мере благодарен, что его избавили хотя бы от этой пытки.       «Никто тебя здесь не найдет», – первое, что Джуён услышал после бесконечного эха от писка крыс и капель воды. Мягкий, знакомый голос произнес это, после чего тяжелая ладонь влепила пощечину и вдавила в пол. Щека все еще саднила, возможно, даже кое-где раны загноились, но никто на это не обращал внимания. Все, что похититель делал, – это изредка приносил еду, проверял, жив ли Джуён, попинывая его ногой, и бил головой о бетон, когда Джуён кричал и пытался сопротивляться, чтобы вырваться отсюда. Но однажды мужчина просто пришел, сел на стул и стал пристально наблюдать за Джуёном. В глазах виднелись странное возбуждение, веселье, детская радость оттого, что Джуён не мог доползти до открытой нараспашку двери и выбраться наконец на свободу и только кряхтел и скулил от боли в конечностях. А потом похититель еще и оттащил его обратно за ноги, прокатив по бетону, пожалел с явной издевкой в словах и пошел спокойно обратно куда-то по своим делам.       После таких встреч Джуён все думал, зачем его здесь заперли. Похититель ничего не говорил о деньгах, да и брать у Джуёна было, откровенно говоря, нечего. Он простой студент университета, считающий все свои копейки и едва сводящий концы с концами. Родители его не содержали уже года три, богатых друзей не было, если не считать Чонсу с его домом, папика тем более у него не водилось. Закрыли ли его для продажи на органы? Вряд ли: тогда давно бы уже его разделали. Рабство или проституция? Примерно тот же ответ, с единственным отличием, что за его внешностью бы следили. Или хотя бы обрабатывали раны. Оставалось собственное веселье похитителя, но и это почему-то казалось чушью. Сложно назвать весельем визиты ради кормежки и проверки, не умер ли он до сих пор.       Эти мысли крутились только некоторое время, потом их перекрыли другие, более насущные: как можно выбраться отсюда, можно ли позвать на помощь и придет ли кто-нибудь его спасти. Правда, и они уже тускнели со временем оттого, что ничего не происходило и что от всего веяло безысходностью. Дверь запиралась снаружи на защелку, будто одного ключа было мало. Стены слишком толстые, раз Джуён за все время заключения не услышал ни одного гудка машины или любого другого звука с улицы. Никаких окон, труб, просветов. Ничего острого или выпирающего вокруг, за что можно было зацепиться и сорвать затяжки с затекших конечностей. Никакой весточки от родных, даже через загадочного мужчину в маске. Надежда на то, что его кто-то потерял, и то покинула со временем Джуёна. Не хотелось принимать это, но все чаще ему внутренний голос нашептывал, что он застрял здесь навсегда.       Кто его вообще мог бы спасти? Или хотя бы вспомнить? Долгие размышления приводили Джуёна только к четырем людям: мама с папой, Чонсу и Джисок. На этом все. Немного одиноко становилось от этой мысли, но сейчас это никак нельзя было изменить. Школьные друзья все растворились после выпуска, в университете со своими одногруппниками и профессорами он общался редко и только по делу. В клубы по интересам не вступал, не видя в них смысла, ни с кем не знакомился по той же причине, никуда не ходил.       Хотя и родители наверняка сейчас не задумывались о том, как живет их сын. Да, они были счастливой семьей раньше, любили и защищали друг друга, всячески заботились друг о друге и проводили время вместе, но появилось неожиданно одно небольшое «но», которое все потом разрушило. Джуён до сих пор любит своих родителей и желает им всего самого хорошего, но существует это самое «но», не позволяющее снова мирно встретиться с ними. Они не погибли, не лежат в больнице в коме или прикованными к кровати. Они в здравом, если можно так сказать, уме, однако для них Джуён точно сошел с ума и должен лежать в психбольнице. Еще лучше было бы, как сказал папа в тот день, если бы Джуён умер. Но он, на их несчастье, все еще жив и по-прежнему любит мальчиков.       Джуён бы и рад был найти себе прелестную добрую девушку, жениться на ней и завести семью со множеством детишек, но не получалось. Он честно пробовал уже несколько раз, но каждый раз его накрывала дикая паника, когда все доходило до настоящих отношений. Все тело противилось, указывая на то, какой он лжец, и все портило. Возможно, ему не стоило и пытаться себя как-то «исправить» за счет бедных школьниц, ждущих от него чистых чувств, но пришел к мысли о бесполезности этого действия он только после встречи с Чонсу, за что был очень ему благодарен. Как Джуён хотел, чтобы такой друг появился у него еще в старшей школе, когда впервые почувствовал к кому-то любовь. Тогда у него не было бы такого страха перед собственной неправильностью, он бы не считал себя поломанным и грязным. Тогда он бы не стал строить из себя «настоящего мужчину» в худшем значении этой фразы лишь бы не выдать себя и прослыть «пидором». Тогда он бы не сидел на полу у кровати в окружении ножа и таблеток, не рыдал бы по несколько часов подряд и не думал, как скрываться от папы. Но что было, то было, и в какой-то мере хорошо, что весь этот ужас закалил его.       Даже забавно, что Джуёну так долго удавалось прятать свой секрет от родителей. Целых пять лет он создавал вид примерного юноши, интересующегося целомудренными красивыми девушками, а не «накрашенными пидоркáми» из телевизора и всем «немужским». А потом все закончилось. А потом его с позором выгнали из дома с такими лицами, будто он совершил жестокое убийство младенца, а не просто встречался с парнем. Ожидал ли такого исхода Джуён? Конечно, это стало неожиданностью для него только отчасти: он давно заметил, что отношения с родителями медленно портятся. Может, он поумнел за год в университете и наконец понял, что его семья – не идеал и не образец приличной семьи, а потому стал отдаляться. Может, было и что-то еще, что на него повлияло. Хотя Джуён не ожидал, что его, идущего под руку с тогдашним парнем, кто-то сфотографирует и покажет родителям. Зато после он больше не чувствовал вины за обман и нескончаемой усталости. Но и до этого состояния Джуён дошел только с помощью Чонсу спустя несколько месяцев депрессии и уговоров, что это поведение родителей не было нормальным.       На самом деле, Джуён был благодарен Чонсу за многое. Да, он был всего лишь его другом на курс старше – таких людей, как он, в университете до кучи. Но не все друзья приняли бы его на пороге своего дома и оставили жить, пока он не встанет на ноги. Не все друзья выслушивали бы его пьяные бредни о том, какой он жалкий и как ему надоело жить, а потом, после часа истерики, сидели бы рядом, дожидаясь, пока он заснет. Да ни один из тогдашних его друзей не спросил даже, почему Джуён не вернулся на вечеринку в тот вечер и почему на следующий день выглядел скорее как побитая собака, чем как человек. Какое-то время казалось, что все эти люди наверняка не помогли бы и отбиться от тех странных хулиганов, которые без причины напали на него, но хотелось все-таки надеяться на лучшее. Если Чонсу, с которым он поговорил от силы минуту, встал на его сторону и отвел в больницу, то и одногруппники бы поступили так же, да?       У Джуёна были разные истории знакомства с людьми, но больше всех выделялась, бесспорно, именно с Чонсу. Больше ни с кем другим Джуён не заводил дружбу после неудачной драки, похода в больницу до самого утра и пары неуклюжих встреч в благодарность за заботу. То, как он подружился с одним мальчиком в детском саду, пока они хоронили бабочку, меркло перед этим. Но именно благодаря этой не самой приятной цепочке событий Джуён заполучил лучшего в своей жизни человека, который поддерживал его практически все время. Его даже удивляло, что Чонсу, который пережил гораздо более ужасные события в детстве, находил силы на такую доброту. Джуён бы вряд ли смог когда-нибудь оправиться, как Чонсу, после того, как всю его семью убили, а его самого лишь чудом успели спасти. И уж точно Джуён бы не стал жить в большом доме, где буквально каждая вещь напоминала о близких. Хотя Чонсу, видимо, это не особо волновало, если он так спокойно говорил об отравленном ужине, безуспешных поисках убийцы и мести. Возможно, он уже просто смирился и жил дальше, лишь иногда вспоминая о семье. А может быть, он считал, что они все еще рядом, раз в подвале до сих пор хранились все их вещи. Джуён туда ни разу не спускался, но видел, как Чонсу выходил оттуда с улыбкой.       С другой стороны, если бы ему не было так одиноко среди воспоминаний и напрасной веры, он бы не просил Джуёна остаться с ним и жить вместе. Чонсу не умолял слезно и не настаивал, однако постоянно переспрашивал, будто Джуён в один момент вдруг передумает искать отдельное жилье. А Джуёна уже порядком напрягало сидеть на чужой шее, ничего не делая даже по дому. Его, конечно, отправляли обратно в гостиную или в спальню каждый раз, когда он пытался хотя бы помыть посуду, но внутри все равно просыпался голос, обвиняющий в лености. И именно этот голос каждую ночь напевал о том, что Джуён никому не нужен и уже загостился в чужом доме, надоев хозяину.       После того инцидента, затянувшегося на несколько месяцев, Джуён перестал особо контактировать с людьми помимо Чонсу. Все хорошие приятели начали казаться опасными и стали вселять беспричинный страх, а новые одногруппники и просто знакомые выглядели странно. Даже самому себе часто Джуён не мог объяснить, в чем заключалась их странность, но он так чувствовал. При этом Чонсу удивительным образом понимал, почему так происходило, и из раза в раз повторял, что быть настолько дружелюбным и, например, постоянно делиться едой и напитками – действительно подозрительная черта. Что приглашать малознакомого паренька к себе на вечеринку – сигнал об опасности и что интуиция его предупреждает. Что новая девушка на занятиях не просто заигрывает, а хочет жестоко подшутить. Сначала Джуён воспринимал это в штыки, но после случайно подслушанной одной шутки пришлось признать свою ошибку и согласиться. А ведь он только-только оправился от прошлого «позора» с фотографиями.             Да, наверное, Чонсу его сейчас искал, может, обежал весь город, заглянув в каждую больницу, каждый полицейский участок и на всякий случай в каждую мусорку. А Джуён все это время валялся… непонятно где. То ли в подвале, то ли в заброшенном доме, то ли вообще в производственном амбаре, как во всех любимых страшилках Джисока. А ведь Чонсу предлагал подвезти в ту ночь, но Джуён отказывался – опять же из-за своего внутреннего голоса. Вечно этот критик его подводил. Если бы не этот червь, поедающий Джуёна каждую секунду, его бы не похитили в собственном же доме. Весь вечер, полный веселья и счастья, не омрачился бы… неделей лежания на пыльном бетоне без надежды на спасение.       Все правда было здорово в тот день. Никаких нудных занятий, никаких надоевших людей вокруг, его даже никто не доставал правками по дипломной работе. Только Джуён и его крохотная уютная квартира. И вечером долгожданная встреча с Чонсу. Не верилось, что прошло уже четыре года с начала их дружбы. Хотя дату Чонсу выбрал странную – середина осени. По воспоминаниям Джуёна, это была поздняя весна, но какая разница, если это повод хорошо провести время. Огорчало в тот вечер лишь то, что он прошел слишком быстро: в один момент они с Чонсу встретились, в другой – уже прощаются. Время за выпивкой (как оказалось, коктейли пил только Джуён) и глупыми разговорами ни о чем пролетело незаметно, при этом на душе все же стало гораздо легче.       Чонсу много значил для Джуёна. И Джуён много значил для Чонсу, в этом не было никаких сомнений. Говорить об обратном даже было странно. У них обоих никого, кроме них, не осталось, так что ничего удивительного, что Джуён в один момент стал воспринимать Чонсу как свою семью. Однако раньше иногда возникало мистическое чувство, что Чонсу был в него влюблен. И исчезло это чувство чуть больше года назад, когда Чонсу вдруг подарил аккуратный плетеный браслетик, какие делают девочки, лучшие подружки, со словами, что «очень счастлив быть рядом» и что Джуён ему «очень-очень дорог». Это же то, что делают друзья, разве нет?       Однажды Джуён задумался, точно Чонсу помог бы ему неделю назад? Да, он бы подвез до дома – и все. То, что Джуён доехал сам на пустом автобусе, ничего не меняло в этой ситуации. Чонсу бы не избавил от испуга и шока и не спас бы от внезапного удара по голове. Он бы и сам не подозревал о том, что в шкафу поджидал некто в маске свиньи, набросившийся в ту же секунду, как Джуён открыл дверцы. Оставалось только радоваться, что Джуён проснулся не в полуразрушенной ванной со следами крови на стенах и застрелившимся несчастным стариком, а в темном, сыром подвале. Иронично, и до того как Джуён осознал проблему полностью, он шутил, что оказался в фильме. Сейчас уже было не до шуток. Зачем он вообще тогда смотрел с Джисоком этот ужастик?       Интересно, а искал ли его сейчас Джисок? Это же он предложил поговорить еще раз пару недель назад, наверняка ему стало интересно, почему Джуён вдруг исчез. Правда, тогда странно, что он пропустил их встречу в кафе и резко перестал выходить на связь. Кто вообще назначает подобные «свидания», а потом висит днями напролет онлайн в играх, оставляя все сообщения непрочитанными? Джисок вряд ли бы поступил так – не в его характере это было, – и Джуён даже подумал, не случилось ли чего, но на пятый день такой «тишины» просто смирился, что во второй раз в жизни любимый человек над ним так безжалостно поиздевался. И если в первый раз ему было как-то не до этого из-за разборок с жильем, то в этот раз обида все-таки появилась. Чонсу в итоге оказался прав.       А в самом начале Джисок совсем не казался таким жестоким. Он скорее напоминал потерявшегося цыпленка, которого случайно забыла мама-наседка: тоже прибивался к прохожим, думая, что ему помогут, жалобно смотрел вслед, лупая черными глазами, и, позабыв обо всем через секунду, приставал к новым. Джуёну откровенно стало жаль его, благо время между занятиями позволяло стоять рядом и ждать, пока «птенчик» – как оказалось позже, даже старше него – говорил с кем-то по его телефону. Правда, после короткого диалога «птенчик» перестал так сильно стесняться и уже настаивал хотя бы на покупке кофе в качестве благодарности. Джуён и не заметил, как они разговорились по дороге до соседних аудиторий, со временем подружились, а затем и вовсе начали встречаться.       Чонсу это не нравилось. Точнее, он был счастлив узнать, что Джуён наконец нашел кого-то, поздравлял миллионом однообразных веселых картинок в сообщениях и расспрашивал обо всех тонкостях их с Джисоком знакомства, но ему совсем не нравилось, как быстро они сошлись. Он все сетовал на то, что Джуён ничего практически не знает о своем «птенчике», что Джисок, по сути, незнакомец с улицы и мог скрывать множество скелетов в шкафу, что умело манипулировал. Джуён в какой-то момент сдался под напором и нехотя согласился, но только с последним, да и то просто из-за того, что нормальные оправдания для Чонсу иссякли. Но мысль о том, что что-то не сходится в теории Чонсу, то и дело посещала Джуёна. Какой тиран станет спрашивать разрешение на любое действие, будь то объятия или простое желание взяться за руки во время просмотра фильма в квартире? Какой мошенник будет всеми способами пытаться заплатить везде, где только можно, не слушая никакие уговоры и не требуя денег взамен и после расставания? Какой насильник не будет настаивать, если ему явно скажут «нет», а потом еще и извинится десять раз, и попробует исправиться?       А вдруг это и правда был фасад, который Джисок умудрялся долго держать? Вдруг он впрямь за образом милого, доброго паренька, готового сделать все ради него, прятал маньяка-психопата? Может, эти пять дней игнорирования он провел за подготовкой к похищению? Ему как раз понравилась идея из того фильма с выпрыгнувшей из шкафа свиньей. Да и доступ к ключам у Джисока был довольно-таки долго, и чужое расписание он мог подглядеть: Джуён до сих пор почему-то не убрал его из своего онлайн-календаря. И мотив налицо: хотел забрать себе все внимание Джуёна. Это по-настоящему пугало. Даже сейчас, когда Джуён лежал на бетонном полу, по телу могла пробежать дрожь от воспоминаний о дне их расставания, что уж говорить о том периоде, когда они только-только прекратили отношения.       И как назло снова в голове появился этот отчаянный голос на грани срыва, который он не хотел слышать, но все же слушал: «Ты отменил три – три! – наших свидания, потому что тебя неожиданно куда-то позвал Чонсу. На наших свиданиях ты говоришь почти всегда о нем. На наших свиданиях, на времени, когда мы должны быть только вдвоем, ты переписываешься с ним, Джуён. Я все чаще ощущаю себя третьим колесом в ваших отношениях. Да ты скорее встречаешься с ним, чем со мной, понимаешь?» – и единственная слеза, которая не успела и покатиться по щеке, как ее тут же стерли. Усталый, полный сложных чувств вздох, когда Джисок не нашел ничего в чужих глазах, и его спина, скрывшаяся за оглушительно громко хлопнувшей входной дверью. Непривычная тишина и полное непонимание, что произошло. Джуён и правда поежился, но отнюдь не от промозглости подвала.       Из воспоминаний вырвал глухой топот за дверью, приближающийся к нему. Одна из железных дверей по ту сторону протяжно заскрипела, заставив своими звуками поморщиться и дернуть руками, чтобы прикрыть уши. Тут же запястья пронзила сильная боль от того, как по ранам снова прошелся острый край затяжки. Впервые похититель так долго заходил – скрип всегда длился не больше мгновения, заканчиваясь резким грохотом. Чем-то увлечен? Нес наконец не жалкий подносик с кошачьим кормом и отбросами, а человеческую еду? А вдруг чистая вода и не в миске? Или он неожиданно заболел, а потому вяло двигался?       Человек, расслабленно переставляя ноги, дошел до комнаты Джуёна и остановился. Тонкая полоска света из-под двери разорвалась. Джуён зажмурился, готовясь к непривычной яркости, и стал ждать скрежета проржавелого замка. Но ничего не происходило. Похититель простоял посреди коридора некоторое время, будто даже не шелохнувшись, хмыкнул и ушел дальше таким же прогулочным шагом. Джуён и не знал, что тут есть что-то помимо его комнаты. На секунду он представил пустые клетки, увешанный мониторами зал, где за ним, возможно другими жертвами, наблюдали через множество камер вокруг, пытки… Но тут же мысли Джуёна прервались незнакомым лязганьем и последовавшим за ним тонким визгом другой двери. Что же было там?       Кто вообще был этот похититель? Если бы Джуён его хоть раз увидел без маски, может, и мог бы что-то сказать, но этот мужчина никогда ее не снимал, так что и характерных черт никаких не замечал. Рассказать полиции, когда выберется, нечего. Высокий – если смотреть с самого низа, даже третьеклассник покажется великаном. Не слабый, раз с легкостью волок Джуёна по полу и как-то его сюда принес, при этом не слишком сильный; по крайней мере, не походил на амбала. Иногда улыбался с прищуром, видя чужие страдания и слушая жалобные стоны. Вел себя уверенно, будто не впервые проворачивал такое дело, и с каплей то ли садизма, то ли обиды на Джуёна, но тут же возникал вопрос: за что? И голос, всегда медленный, с придыханием, подливал масла в огонь сомнения, что похититель что-то испытывал лично к Джуёну. Те два раза, что мужчина заговаривал, голос ощущался смутно знакомым: один раз это походило на то, как тянул звуки Чонсу, как будто нянчил ребенка и объяснял ему простые истины; один раз указывало на Джисока с его глуповатыми смешками и издевательской мягкостью. Но это не могли быть они – или хотя бы не Чонсу. Кто будет красть лучшего друга? А если уж и допустить такую дикую идею, то Чонсу мог сделать это уже давным-давно: подвал всегда рядом, а пару лет назад за Джуёном надо было пройти только три метра до соседней спальни. А сейчас подставлять себя так тупо? Бред. Да и Джисок со своим предложением поговорить и внезапной пропажей…       Больше верилось в то, что родители окончательно сошли с ума и сами решили избавиться от непутевого сына. И то абсурд. Да, они прогнали, перестали общаться, но ни разу не показывали желания сделать ему еще больнее и хуже. Они не были полными уродами и тиранами, хоть и поступили не лучшим образом с ним. Да они скорее забудут о существовании собственного сына, чем закажут его кому-нибудь. К тому же похититель ни разу не намекнул на то, кем был Джуён. Кто вообще Джуён для похитителя? Живая игрушка. А может, это исправление? Как раньше делали, когда запретили сжигать всех грешников и ведьм. Тогда становилось понятным наличие подвала с приятелями-крысами и сухарями вместо еды. Но где нотации, лекции о духовности и естественности, фильмы с насильно открытыми глазами?       А вдруг это тот, кто показал родителям те фото? Вдруг тогда, пару лет назад, это было предупреждением, а Джуён ослушался? Но предупреждением о чем это было? Ни с кем не встречаться? Но зачем запирать здесь и держать как какого-то дикого животного? Хотя пытаться понять логику преступника означает сойти с ума точно так же, как и этот самый преступник. А его похититель определенно не походил на самого психически здорового человека.       Живот громко завыл от голода, а к горлу, наоборот, подступил ком. Давно такого не случалось. Не надо было откусывать этот рисовый комок: все равно вкус оказался такой, будто еда провалялась неделю в мусорке. Пах этот комок не лучше, но с этой проблемой справляться было куда легче – просто не дыши. А крыс, судя по их писку, все устраивало, раз они закончили грызть сухари и перешли на другое блюдо. В голову пришла опять идея взять себя в руки, немного потерпеть боль и убить одну. Но это все от отчаяния: если Джуён и придавит грызуна, то все равно не съест. А откусит даже маленький кусочек – мясо ждет та же участь, что и рис, и остальные «яства», принесенные ему. Спасибо, что добрый дядя-похититель убирал за ним.       Можно было бы попробовать доползти до лужи. Будет больно и рукам, и ногам, и всему телу с его синяками и укусами, но, может, голова перестанет так гудеть. Может, Джуён даже найдет ту миску, которую похититель в последний свой приход пнул куда-то в угол, и в ней останется хоть капля чистой воды. Еду приносили отвратную, зато вода была чистой, пусть и приходилось унижаться и лакать, как домашний питомец. Единственного утешения и того лишили. Оставалось надеяться только на благосклонность хозяина и его желание сохранить Джуёну ужасную, но все-таки жизнь.       Снова где-то вдалеке послышался дверной визг, без лязганья. Неспешные шаги по коридору. Неожиданно – свист, приятная мелодия, напоминавшая детскую песенку. Неужели это были не усталость и не болезнь, а хорошее настроение? Можно ли рассчитывать на то, что Джуёна пусть даже и не отпустят на свободу, то хотя бы освободят от стяжек? Дадут хоть раз свежей, теплой, домашней еды?       Мужчина опять остановился у комнаты Джуёна, немного постоял, видимо обдумывая свои действия. Резко щелкнул замок, заскрипела дверь. Крысы, сидевшие на подносе, заверещали и убежали в темный угол. Яркий луч коридорной лампы с непривычки ослепил Джуёна, пускай тот и зажмурился заранее. Похититель зашел, но ничего во второй раз не заскрипело, как и не прекратился поток света. Мягкой поступью мужчина, не желая, как подумал Джуён, спугнуть, приблизился и присел на корточки. На по-прежнему зажмуренное лицо упала тень, и Джуён, услышав странный вздох над собой, приоткрыл один глаз. Несмотря на какое-то то ли разочарование, то ли грусть в этом вздохе, мужчина улыбался, но без былого ехидства. К Джуёну потянулась рука, пробудился страх, боязнь нового удара о твердый бетон. Где Джуён уже успел опять провиниться? Когда? Надо было хотя бы сделать вид, что он съел все, что ему принесли.       И вновь ничего. Ладонь – уже без перчатки – ласково огладила поврежденную щеку. Сразу вспомнилось беззаботное детство, безграничные тепло и любовь мамы, безопасность. Но страх никуда не делся, только гул сердца и шум дыхания, возникшие от этого напряжения, чуть стихли, если вообще стихли, а не спрятались за другими звуками: похититель цыкнул и принялся жаловаться на чужую непутевость, раны на «таком красивом личике», словно не он же их и оставил Джуёну на память. Сумасшедший, и не только из-за того, что забыл о своих же делах. От этого становилось еще тревожнее.       Чужие пальцы зарылись в волосы, не обращая внимания на грязь и жир, и стали играться с прядками, которые не запутались вместе с остальными в клубок. Слишком непривычно, слишком неожиданно. Хотелось уже скулить от нервов и паники, писк или хотя бы отчаянный всхлип так и норовили вырваться из Джуёна. Лучше бы этот человек, как обычно, ударил, а не проявлял пустую, бессмысленную заботу. А еще лучше было бы, если бы наконец отпустил.       Но всего одна его фраза заставила сердце уйти в пятки, а самого Джуёна – потерять свою последнюю надежду на беззаботную жизнь и захотеть не просто заплакать, как в первый день, а умереть. Хотя бы здесь. Всего одна фраза, произнесенная мягким, как и все нынешнее поведение похитителя, голосом, шепотом, как делал иногда играючи Чонсу, на ушко.       Джуён не услышал, как похититель издевательски громко хлопнул на прощание дверью, что та не успела и заскрипеть. Джуён не заметил, как похититель оставил влажный, мерзкий поцелуй на его щеке, убрал руку из волос, выдернув на последок клок, встал и медленно вышел. Тело дрожало, внутри появилась пустота, в ушах все звенело, и звенело, и звенело, а мозг повторял даже после его ухода одну и ту же фразу, брошенную напоследок.       Чонсу его не найдет, как бы ни пытался. Джисок разлюбил и не нуждался в нем. Родители забыли, как страшный сон. И осталось только чужое, склизкое, извращенное чувство, название которому точно не любовь.       «Никто тебя больше не полюбит,       кроме меня».