хроники неизбежного

***

      Утро началось с того, что я проснулся в чужом пространстве и несколько секунд не понимал, где именно.       Это бывает на выездных соревнованиях — просыпаешься в гостинице, потолок незнакомый, свет другой. Голова первые две-три секунды просто регистрирует: не дома. Потом догоняет контекст, и становится понятно.       Контекст догнал.       Диван. Плед. Окно, в котором дождь уже кончился и было серое сентябрьское утро — тихое, влажное, с тем видом улицы после ночного дождя, когда всё блестит и пахнет по-другому. Её квартира. Её плед.       Я лежал и смотрел в потолок — незнакомый, белый, с маленькой трещиной в левом углу — и думал о том, что думать, собственно, не о чем. Всё, что было вчера, было. Это состоявшийся факт. С фактами не спорят — их принимают к сведению и решают, что с ними делать.       Что с этим делать, я не знал.       Это тоже было состоявшимся фактом.       Из-за закрытой двери — тишина. Она, видимо, ещё спала. Я посмотрел на телефон: половина седьмого. Рано. У неё в субботу — я вспомнил, она говорила — тренировка в десять, значит, просыпается в восемь. Час ещё есть.       Я лежал и не двигался. Думал — методично, как привык думать, когда надо разобраться с чем-то, что не разбирается само.       Соён.       Вчера — горячая вода, её руки, тишина в голове. Поцелуй, который начался медленно и остался — собой. Час или больше, который был тихим в каком-то особом смысле, не просто физически.       Это было — настоящим. Я не мог сказать иначе. Её «не жалею» тоже было настоящим — я слышал это, когда она говорила, слышал в голосе, а не только в словах.       Но.       «Но» существовало. Оно существовало утром так же, как существовало вечером, просто вечером было легче его не замечать, потому что тёплый воздух и её руки и тишина в голове — они заняли всё место. Утром место освободилось, и «но» сидело на своём обычном месте, никуда не делось.       Потому что есть вещи, которые я не называю по имени. Которые существуют в форме ощущения, в форме того, что происходит в коридорах и на трибунах и в пространстве между словами. Они существуют — и они не Соён.       Это нечестно по отношению к ней.       Она сказала «не жалею» — и я верю ей. Но она также говорила, один раз, что я когда-нибудь скажу настоящее «зачем». И я тогда согласился.       Настоящее «зачем» сидело в этой квартире вместе со мной и ждало.       Я встал. Тихо — чтобы не разбудить. Сложил плед, положил подушку. Взял телефон, куртку — вчера она повесила её сушиться, она была почти сухой. Написал ей записку — нашёл листок на журнальном столике, ручку рядом:       «Спасибо. Ушёл рано. Не стал будить. — С.»       Коротко. Не потому что не было слов — потому что длинное на бумаге утром выглядело бы как объяснение, а объяснения она не просила.       Я вышел.

***

      Утренний город после ночного дождя — это отдельное состояние. Улицы пустые, влажные, воздух тяжёлый и чистый одновременно. Я шёл пешком — снова пешком, потому что снова надо было двигаться. Это у меня, видимо, рефлекс: когда что-то не разобрано — идти.       Написал Мартину: дошёл нормально. Он ответил через минуту — значит, тоже не спал или спал плохо: я знаю, Джеймс сказал что видел тебя в противоположной стороне города. Потом: ты у неё ночевал?. Я написал: на диване. Он написал: понял. Потом через паузу: всё нормально?. Я написал: да. Он написал: завтрак?. Я написал: иду покупать. Он написал: хорошо.       Это был наш способ — коротко, без лишнего, и при этом всё сказано.       Потом написал Соён — уже с улицы, когда прошёл квартал:       Спасибо за вчера. Записку оставил на столике.       Она ответила через двадцать минут — проснулась, наверное:       Соён: видела. ты как?       Вы: нормально. ты?       Соён: тоже нормально       Пауза.       Соён: сонхён       Вы: слушаю       Соён: мы можем поговорить об этом потом? не сейчас. просто — потом, когда оба будем готовы       Я смотрел на это сообщение. Думал о том, что она права — снова права, как обычно.       можем, написал я. потом       хорошо, написала она. завтрак ешь       Вы: ем       Соён: не врёшь?       Вы: покупаю       Соён: хорошо       Я зашёл в первое попавшееся кафе. Взял кофе и что-то из еды — не смотрел что именно, просто взял то, что предложили. Сел у окна. Смотрел на улицу.       Думал о «потом».       «Потом» — хорошее слово. Оно откладывает, но не избегает. Соён это понимает. Она всегда понимает разницу.       Я пил кофе и думал о том, что «потом» потребует честности. Полной — не той, которую я практиковал частями. Той, которая включает «но», и имя «но», и всё, что за этим именем стоит.       Это было — некомфортно думать. Но думать придётся.       Не сейчас. Потом.

***

      Мартин за завтраком был таким, каким бывает, когда знает больше, чем говорит, и ждёт, пока ты сам начнёшь. Это его умение — ждать без давления, с той тёплой терпеливостью, которая у него есть и которой у меня нет.       Мы сидели в том же месте с сундубу — оно стало, кажется, нашим официальным местом для сложных разговоров. Мартин ел. Я ел. За окном — поздний сентябрьский утренний свет, уже не такой серый, как в семь, но всё ещё мягкий.       — Рассказывай, — сказал Мартин наконец.       — Что именно.       — То, о чём ты думаешь с утра.       — Это широкое поле.       — Сонхён.       Я отложил ложку.       — Я ночевал у Соён, — сказал я. — На диване. Это первое.       — Уже говорил.       — Второе — вчера что-то случилось. Не то, о чём ты можешь подумать.       — Я не думал ничего конкретного.       — Но подумал.       — Немного, — признал Мартин без смущения.       — Мы поцеловались, — сказал я. Коротко. Как факт.       Мартин посмотрел на меня. Без удивления — он редко удивляется, у него хорошая интуиция и он давно следит за развитием этой истории. Просто посмотрел.       — И как? — спросил он.       — Хорошо было, — сказал я. — Это правда. Мне с ней хорошо. Она — настоящая. То, что между нами — тоже настоящее.       — Но? — сказал Мартин.       — Откуда ты знаешь, что «но»?       — Потому что ты начал со слова «первое» и перечисляешь пункты. Это значит, что у тебя есть структура в голове. Структура в твоей голове всегда означает, что ты что-то обрабатываешь, что не помещается в одну мысль.       Я смотрел на него.       — Ты иногда проницательный до раздражающего, — сказал я.       — Я всегда проницательный, — сказал Мартин. — Ты просто иногда забываешь.       Я взял ложку обратно. Посмотрел в тарелку.       — «Но» — это то, что я не называю по имени, — сказал я. — Оно существует. Оно было вчера и было сегодня утром. Соён его тоже чувствует — она умная, она понимает. Поэтому она сказала «потом поговорим».       — Это мудро с её стороны.       — Она вообще мудрая.       — Знаю, — сказал Мартин. — Я говорил — если внутри настоящее, форма не так важна. Ты помнишь?       — Помню.       — Внутри — настоящее. То, что ты чувствуешь к ней, настоящее. — Он смотрел на меня. — И то, что «но» — тоже настоящее. Одно не отменяет другое.       — Это делает ситуацию сложнее, а не проще.       — Да, — согласился Мартин. — Но это честнее.       Мы ели молча некоторое время.       — Мартин, — сказал я.       — Что?       — Ты знаешь, что я имею под «но»       — Догадываюсь.       — И?       Он думал секунду. Потом сказал — осторожно, но прямо, как умеет только он:       — Я думаю, что ты очень долго держишь что-то, что требует выхода. И что выход — это не план и не форма. Выход — это честный разговор с самим собой сначала, потом с теми, кого это касается.       — С «теми» — это с Соён.       — И не только.       Я посмотрел на него.       — Мартин, — сказал я.       — Что?       — Я не готов к этому разговору.       — Знаю, — сказал он. — Ты скажешь, когда будешь готов.       — А если не буду готов долго?       — Тогда долго, — сказал он просто. — Это твоё. Я не тороплю.       Я смотрел на него — на это лицо, которое знаю столько лет, на эту улыбку, которая не уходит даже когда всё сложно. Думал о том, что мне очень повезло с этим человеком. Необоснованно повезло, учитывая, что мы начали с того, что он предложил «немного подраться» в семилетнем возрасте.       — Спасибо, — сказал я.       — За что?       — Просто.       — Пожалуйста, — сказал Мартин. — Просто.

***

      Октябрь начался с соревнований — плотных, один за другим, с той интенсивностью, которая приходит в середине сезона, когда всё набрало ход и остановить невозможно. Это была хорошая интенсивность — рабочая, понятная. Она давала голове конкретную задачу, а конкретная задача — лучшее, что можно дать голове, которая в противном случае делает что хочет.       Я выигрывал. Не всегда блестяще — один бой был тяжёлым, во втором раунде пропустил несерьёзно, но неприятно, — но выигрывал. Пак Чхоль был сдержанно доволен, что на его шкале означало «очень доволен». Ли Джон говорил про рейтинг — я шёл на третье место, которое хотел в прошлом году и не получил.       С Соён мы разговаривали — нормально, как обычно, как люди которым хорошо вместе.       То, что было в сентябре, существовало между нами как негласный факт — не тяжёлый, не давящий, просто факт, который оба знали и оба решили не трогать, пока не придёт «потом».       Она один раз написала: ты думал?       Я написал: думаю       Она написала: хорошо. я тоже       Больше мы к этому не возвращались в октябре. Это было, как ни странно, нормально — то есть мы оба понимали, что это не избегание, а просто время. Время — это тоже решение.       Джухун написал в начале октября: Конхо видел твой последний бой.       Это стало уже ритуалом — Джухун информирует. Я отвечаю нейтрально. Мы оба делаем вид, что это просто обмен информацией.       и? — написал я.       Джухун:ничего. смотрел. сказал «хорошо работает»       Вы: профессиональная оценка       наверное, написал Джухун. Потом: или нет. но это его дело       как у тебя? — написал я.       Долгая пауза. Дольше обычного.       Джухун: мартин пригласил меня поужинать, написал он наконец.       Я смотрел на это.       Вы: просто поужинать?       Джухун: просто поужинать. он сказал — давно нормально не разговаривали без мероприятий       Вы: и ты?       я согласился, написал Джухун. Пауза. это была ошибка       Вы: почему       Джухун: потому что это был хороший ужин сонхён. очень хороший. мы разговаривали три часа и это было — очень хорошо. и теперь стало хуже чем было потому что лучше а значит хуже       Я перечитал это три раза.       Вы: джухун       Джухун: что       Вы: ты только что описал мою жизнь последних двух лет       знаю, написал он. мы оба идиоты       Вы: ты говоришь это постоянно       Джухун: потому что это постоянно правда       Я засмеялся — в пустую комнату, один, в десять вечера после тренировки. Потом написал:       Вы: что ты будешь делать?       Джухун: не знаю. а ты?       не знаю, написал я.       Джухун: отличный план       Вы: у нас всегда были отличные планы       верно, написал Джухун. Потом: сонхён. когда-нибудь это всё закончится нормально?       Я думал об этом. Честно думал — не формально.       не знаю, написал я. но я думаю — да. как-нибудь       Джухун:оптимизм       Вы: реализм. иногда вещи разрешаются. просто не по расписанию       Долгая пауза.       хорошо, написал Джухун наконец. хорошо

***

      Пересечение в октябре случилось на совместной рекламной съёмке — не той, что в начале года, другой. Новый сезон, новый контракт, тот же бренд. Это стало почти традицией — нас собирают вместе примерно раз в сезон, потому что «противостояние двух звёзд» продаёт. Ли Джон знает об этом. Чо Мунхи знает. Все знают.       Я приехал вовремя. Мартин раньше — разумеется.       Они приехали через пятнадцать минут. Конхо и Джеймс. Юны не было — это была спортивная съёмка, только спортсмены.       Я отметил отсутствие Юны и не стал думать о том, почему отметил.       Джеймс сразу пошёл к Мартину — они обнялись, что является их стандартным приветствием, которое меня всегда немного удивляет своей непосредственностью. Конхо остановился у входа — так же, как тогда, в начале года. Осмотрел студию. Потом — нас.       Взгляды встретились.       Я кивнул.       Он кивнул.       Это было уже больше, чем август. В августе он прошёл мимо и посмотрел. Сейчас — кивнул. Это, наверное, прогресс. Я принял его как прогресс, не интерпретируя сверх того. Съёмка была сложнее, чем предыдущая — в этот раз Ким Юджин хотел больше динамики, больше взаимодействия. Он расставлял нас в разные конфигурации, просил двигаться, менял планы.       В какой-то момент — третий или четвёртый кадр, я уже не следил — он попросил нас четверых встать вместе. Объяснил задачу: «вы одна среда, один мир, разные лагеря — мне нужно это напряжение». Поставил нас — Мартин и Джеймс в центре, мы с Конхо по краям, лицом друг к другу почти.       Почти — потому что между нами был Мартин и Джеймс. Но достаточно близко. Конхо стоял в метре от меня и смотрел в объектив. Я стоял и тоже смотрел в объектив. Ким Юджин снимал.       — Хорошо, — сказал он. — Вы двое — Сонхён, Конхо — немного ближе. Вот так. Стоп.       Да.       Метр стал меньше. Может, семьдесят сантиметров.       Я чувствовал — боковым зрением, не смотрел — что Конхо тоже не смотрит в мою сторону. Мы оба смотрели в объектив. Оба стояли правильно. Оба делали то, что нужно.       — Теперь посмотрите друг на друга, — сказал Ким Юджин. — Не в камеру. Друг на друга.       Мы посмотрели.       Несколько секунд. Камера щёлкала. Ким Юджин что-то говорил — я не очень слышал, потому что был занят тем, что стоял в семидесяти сантиметрах от человека, которого знаю девять лет, и смотрел на него так, как смотрит камера, то есть не отводя взгляд.       Конхо смотрел на меня.       Не как раньше — не тем взглядом, который был в коридорах и кулуарах, который я научился читать и который означал всегда что-то острое. Сейчас — другой. Я не мог его прочитать сразу. Что-то в нём было — не злость, не нейтральность. Что-то, что я видел очень редко и никогда не умел назвать.       Потом Ким Юджин сказал «отлично» и мы разошлись — каждый в свою сторону, к своему углу, к своему тренеру и менеджеру.       Я стоял у стены и смотрел на кофе в стакане и думал о том, что не умею прочитать.

***

      После съёмки — традиционная пауза, пока все собираются. Мартин и Джеймс разговаривали в центре студии — они умеют всегда найти о чём, это их дар. Ли Джон с коллегами у входа. Я у стены.       Конхо подошёл.       Не быстро. Просто — пришёл, встал рядом. Тоже со стаканом кофе. Тоже смотрел на студию.       Я ждал.       — Слышал про октябрьский бой, — сказал он. — Второй раунд тяжёлый был.       — Пропустил, — сказал я. — Не критично, но неприятно.       — Ты сменил угол после.       — Пришлось.       — Правильно, — сказал он. Просто — как оценку. Не как похвалу в школьном смысле, а как профессиональное «да, это было правильно».       Мы помолчали.       Это молчание было — другим. Не тем августовским, которое было про «прошёл мимо».       Не тем весенним, которое было про «смотрю сквозь тебя». Это было ближе к тому, что было на декабрьской съёмке — когда мы оба стояли с кофе и говорили о том, что наши весовые разошлись и будет жаль.       — Конхо, — сказал я.       — Что?       — Я написал тебе в июле.       Пауза.       — Знаю, — сказал он.       — Ты не ответил.       — Знаю.       Я посмотрел на него. Он смотрел вперёд — на Мартина и Джеймса, на студию.       — Это был правильный ответ на то, что я написал? — спросил я.       Долгая пауза.       — Нет, — сказал он наконец. Тихо. — Не правильный.       — Тогда почему?       Он думал. Я видел это — не физически, а по тому, как изменился его вес. Он думал, и это стоило ему что-то.       — Потому что не знал, что ответить, — сказал он. — Ты написал правильно — что это было несправедливо, что ты не знал. Это правда. И я — не знал, что с этой правдой делать. Поэтому промолчал.       — Молчание тоже ответ.       — Я знаю.       — Плохой ответ.       — Знаю, — повторил он. В третий раз. Это у него — когда он говорит «знаю» несколько раз подряд без защитной интонации — означает, что принял что-то и не собирается оспаривать.       Я смотрел на него.       — Про Юну, — сказал я. — То, что я сказал — я не знал. Джухун сказал потом, что я был неточен. Я не буду спрашивать что там на самом деле, потому что это не моё. Просто — я не знал, и не надо было говорить без знания.       Конхо молчал секунду. Потом:       — Принял.       Одно слово. Коротко. Но я слышал, что в нём.       — Хорошо, — сказал я.       Мы снова помолчали. Мартин где-то засмеялся — громко, заразительно. Джеймс что-то сказал в ответ.       — Сонхён, — сказал Конхо.       — Что?       — Я видел тебя вчера. Не на соревновании. — Пауза. — С Соён. У кафе на Сонгпа-ро.       Я посмотрел на него. Он по-прежнему смотрел вперёд.       — Вы хорошо смотрелись, — сказал он. Ровно. С той особой ровностью, которая у него бывает, когда он держит что-то под контролем.       — Спасибо, — сказал я. Тоже ровно.       Молчание.       — Она хороший человек? — спросил он.       — Очень хороший.       — Хорошо. — Пауза. — Хорошо, что есть хороший человек.       Я смотрел на него — сбоку, он не поворачивался. Думал о том, что он сказал. Думал о том, как это прозвучало — ровно, правильно, профессионально. И о том, что под ровным голосом у людей всегда есть что-то ещё, и я умею слышать это «ещё», потому что девять лет.       Я слышал.       И промолчал.       Потому что что-то говорить в ответ — это было бы слишком. Слишком честно, слишком много, слишком не тот разговор, к которому ни один из нас был готов в этой студии, в этом октябре, с Мартином и Джеймсом в пятнадцати метрах.       Потом.       Снова потом.       Я убрал это в ту же папку, где лежало много других «потом».       Папка была уже довольно полная.

***

      Хаён написала в середине октября. Не с вопросом — с фактом, что у неё тоже бывает, когда она думает, что тебе нужно знать что-то конкретное.       Хаён: разговаривала с Юной       Я смотрел на это сообщение.       как? — написал я.       Хаён: я пишу материал про спортивных партнёров в публичном пространстве       — не про вас, про тему в целом. она согласилась поговорить       Вы: и?       Хаён: сонхён. это не моё, чтобы пересказывать. но я думаю, что тебе полезно знать — там сложнее, чем выглядит снаружи. для неё тоже       Я думал об этом.       для неё тоже — это что значило? Что она тоже в какой-то форме. Что там не просто красивая картинка для публики, но и не то, что кажется настоящим снаружи?       Я не стал уточнять. Хаён сказала «не моё, чтобы пересказывать» — это значит, что она провела черту, и я не собираюсь её переступать.       спасибо, написал я.       Хаён: не благодари. просто думала, что это важно       важно, написал я.       Она прислала что-то маленькое в ответ — не слово, просто значок. Потом: «как ты сам?»       Вы: в процессе       Хаён: всё в процессе у тебя       Вы: это потому что жизнь не стоит       философски , написала она. ешь нормально       Вы: ем       Хаён: не верю, но хорошо       Я убрал телефон. Смотрел в потолок — тот самый, свой, знакомый, с тем же рисунком.       Юна. Там сложнее, чем выглядит.       Это откладывалось рядом с другими вещами, которые я собирал и не разбирал. Папка становилась тяжёлой.

***

      Ноябрь принёс с собой несколько вещей одновременно — как обычно бывает в ноябре, который является, по моим наблюдениям, самым событийным месяцем из всех не потому что там больше дней, а потому что что-то в нём располагает к тому, чтобы вещи наконец происходили.       Первое: Джухун позвонил в первую неделю. Не написал — позвонил. Голос у него был — я сразу почувствовал — немного другим. Не плохим. Другим.       — Мартин снова позвал поужинать, — сказал он.       — И ты снова согласился, — сказал я.       — И я снова согласился, — подтвердил Джухун. — И это снова был хороший ужин. Три с половиной часа.       — Джухун.       — Что?       — Три с половиной часа — это уже не просто ужин.       — Я знаю.       — Что происходит?       Долгая пауза.       — Мартин спросил меня напрямую, — сказал Джухун. Медленно. С той расстановкой, которая у него бывает, когда говорит что-то, что долго держал. — Не намёком. Прямо. Сказал — «я хочу знать, что происходит, потому что ты мне важен и я хочу понимать».       Я молчал. Ждал.       — Я сказал ему, — сказал Джухун.       — Что именно сказал?       — Что мне трудно рядом с ним, — сказал Джухун. — Не всё. Но — что трудно. Что я держал дистанцию по причине, а не без причины. Что причина — это я, не он.       — И Мартин?       Долгая пауза. Очень долгая.       — Мартин сказал, — произнёс Джухун, — что он это знал. Что он ждал. Что ему нужно было просто — чтобы я сказал, а не прятался.       Тишина.       — Джухун, — сказал я.       — Что?       — Он что имел в виду — «что ждал»?       Ещё одна пауза.       — Я думаю, — сказал Джухун очень тихо, — что он имел в виду то же, что я. С другой стороны.       Я сидел с телефоном и смотрел в стену.       — Боже, — сказал я.       — Да, — согласился Джухун.       — И что теперь?       — Не знаю. Мы — не знаем. Это сложно, мы из разных залов, у нас расписания, у нас всё публично. — Пауза. — Но мы разговаривали. По-настоящему разговаривали, первый раз за долгое время. И это было — Сонхён, это было лучшее, что было за весь этот год.       Я думал о том, что он сказал.       — Я рад, — сказал я. И это было правдой — по-настоящему рад. За него. За Мартина.       — Ты злишься? — спросил Джухун.       — На что?       — На то, что у меня получилось. А у тебя..       — Нет, — сказал я. Быстро и честно. — Нет. Я рад. Вы оба хорошие люди. Вам должно быть хорошо.       — Сонхён.       — Что?       — Ты тоже хороший человек.       — Это спорно.       — Нет, — сказал Джухун. — Это не спорно. Ты сложный и иногда невыносимый и у тебя ужасный контроль над языком в острые моменты. Но ты хороший человек.       Я засмеялся — неожиданно, коротко.       — Это самая обратная похвала, которую я получал.       — Зато честная.       — Джухун.       — Что?       — Я рад за вас. Правда.       — Знаю, — сказал он. — Ты скажешь мне, когда у тебя тоже что-нибудь там случится?       — Скажу.       — Обещай.       — Обещаю.       Он повесил трубку. Я сидел в тишине и думал о том, что Мартин ждал. Что Джухун сказал, и Мартин сказал, что ждал. Что иногда самое важное — это просто наконец сказать. Не план, не форма. Просто — сказать.       Папка в голове лежала тяжёлая.

***

      Второе ноябрьское — это пришло не звонком и не сообщением. Это пришло через Хаён, которая прислала ссылку в четверг вечером с одним словом «видела».       Я открыл.       Это было в крупном спортивном издании — не блог, не таблоид. Серьёзное, с репутацией. Интервью с Конхо — большое, текстовое, с несколькими фотографиями. Называлось «Ан Конхо: о боксе, публичности и цене результата». Журналист хороший — я знал его, видел на нескольких пресс-конференциях.       Я читал.       Первая половина — стандартная. Бокс, тренировки, цели на сезон, Чо Мунхи, зал. Конхо отвечал точно и коротко, как всегда. Профессионально.       Потом — вопрос про публичность. Про появления на мероприятиях. Про то, как он это воспринимает.       И здесь он ответил по-другому.       Он сказал — я читал медленно, потому что хотел быть точным, — что публичность это инструмент, который он принял как часть работы. Что он не считает её естественной для себя. Что ему комфортнее в зале, чем на ужинах. Что некоторые вещи в публичной жизни проще, когда рядом кто-то — это его слова, «когда рядом кто-то» — но что он понимает разницу между «рядом для удобства» и «рядом по-настоящему».       «Разницу между “рядом для удобства” и “рядом по-настоящему” я чувствую хорошо», — сказал он. — «Это разные вещи, и важно не путать одно с другим. Для себя в первую очередь».       Потом журналист спросил: У вас есть кто-то, рядом с кем по-настоящему?       И Конхо ответил: Пока это открытый вопрос       Я прочитал это три раза.       Пока это открытый вопрос       Потом прочитал ещё раз.       Потом закрыл телефон. Встал. Прошёл до кухни. Налил воды. Вернулся. Сел.       Открыл телефон. Прочитал снова.       Пока это открытый вопрос       Разницу между “рядом для удобства” и “рядом по-настоящему” я чувствую хорошо       Я думал о Юне. О том, что Хаён сказала — для неё тоже сложнее. О том, что Джухун говорил — там не так просто. О том, что Конхо сам сказал — рядом для удобства и рядом по-настоящему — и сказал это в интервью, которое прочитают полтора миллиона человек.       Это была информация. Конкретная, публичная, сказанная его словами.       Я не стал интерпретировать сверх того, что было сказано.       Просто принял к сведению.       Написал Хаён: видел       и? — написала она.       Вы: думаю       Хаён: хорошо. думай       Написал Джухуну: читал интервью?       Ответ пришёл быстро — будто ждал.       Джухун: да       Вы: ты знал что он так скажет?       Джухун: нет. он не говорил мне. но я — не удивился       Вы: почему       Джухун: потому что я его знаю. и потому что это правда — то, что он сказал. это правда про него       Я думал.       Вы: джухун       Джухун: что       Вы: “рядом по-настоящему” — это открытый вопрос       Джухун: я слышал       Вы: как ты думаешь, он понимает что говорит       Очень долгая пауза.       сонхён, написал наконец Джухун. он всегда понимает что говорит. ты это знаешь лучше меня       Я знал.       Это было именно то, что делало это сложным.

***

      Соён написала в пятницу вечером — через день после интервью. Просто:       Соён: я читала его интервью       Я смотрел на это сообщение. Потом написал:       Вы: я тоже       Соён: сонхён       Вы: слушаю       Соён: помнишь, ты говорил — потом? что мы поговорим потом?       Вы: помню       Соён: я думаю, что потом — это сейчас       Я думал секунду. Потом написал:       Вы: завтра?       Соён: завтра       Вы: минута?       Соён: минута

***

      «Минута» в субботу была почти пустой — середина дня, все заняты своим. Мы сидели за угловым столиком — тем же, где когда-то сидели с Джухуном и придумывали план, хотя это, наверное, случайность.       Или не случайность. В нашей среде всё происходит в одних и тех же точках. Соён пришла без ноутбука — первый раз за долгое время, когда она приходила в кафе без ноутбука. Это тоже что-то говорило.       Мы заказали кофе. Молчали минуту — не неловко. Просто оба знали, что разговор будет сложным, и давали ему время начаться правильно.       — Я начну, — сказала она наконец.       — Начинай.       — Я читала интервью и думала о нас, — сказала она. Прямо, без предисловий. — О нашей форме. О сентябре. О том, что было в ванной и что было после. — Пауза. — И я думаю, что мне нужно сказать тебе кое-что, и это будет честно, и я прошу тебя услышать это именно так — как честность, а не как обвинение.       — Слушаю, — сказал я.       — Я тебя люблю, — сказала Соён. — Не влюблена — я это сказала в первый раз и это по-прежнему правда. Но люблю — как человека, как того, кто важен, как.. — она немного помолчала, подбирая слово, — как кого-то, кого хочу видеть хорошим. Это настоящее. Ты это знаешь?       — Знаю, — сказал я.       — И то, что было в сентябре — тоже было настоящим. Я не жалею. Это я тоже сказала и это правда.       — Да.       — Но, — сказала она. Тихо. С тем выражением человека, который принял что-то и говорит из места принятия, а не из боли. — Я вижу тебя, Сонхён. Я вижу, когда ты здесь — со мной, в разговоре, в моменте. И я вижу, когда ты — немного не здесь. Не плохо. Просто — не здесь. И я знаю, что это не я. Я знаю, что это — то, что ты не называешь по имени. Уже давно знаю.       Я молчал.       — Ты не должен объяснять, — сказала она. — Я не прошу объяснений. Я просто говорю — я вижу. И я думаю, что пока это есть — то, что ты не называешь — нам с тобой сложно двигаться в сторону чего-то большего. Потому что ты не весь здесь. И это нечестно по отношению ко мне, и нечестно по отношению к тебе. И нечестно по отношению к тому, что не названо.       Я смотрел на неё.       — Соён, — сказал я.       — Я не ухожу, — сказала она. — Я никуда не ухожу. Ты мне важен, и мне с тобой хорошо, и я хочу продолжать. Просто — без формы. Без «для публики» и без ожидания чего-то большего. Просто — как мы есть. Как люди, которым хорошо рядом.       — И поцелуй в сентябре?       — Это было настоящим, — сказала она. — Настоящий момент. Он останется таким. Я не буду делать из него что-то другое, и не прошу тебя.       Я думал.       — Ты слишком хорошая, — сказал я.       — Ты говорил.       — Я не заслуживаю.       — Ты заслуживаешь, — сказала она спокойно. — Просто ты сложный. — Пауза. — И тебе нужно наконец назвать то, что ты не называешь. Не мне. Себе для начала.       Тишина.       За окном «Минуты» — ноябрьский город, серый и тихий.       — Он читал интервью тоже, наверное, — сказал я. Не объяснил кто «он». Не нужно было.       — Наверное, — сказала Соён.       — Открытый вопрос, — сказал я.       — Да.       — Это ничего не значит конкретно.       — Возможно, — сказала она. — А возможно — значит.       Я смотрел в кофейную чашку. Думал о папке в голове, которая стала тяжёлой. О том, что Джухун сказал Мартину, и Мартин сказал «я ждал». О том, что «потом» рано или поздно становится сейчас.       — Соён, — сказал я.       — М?       — Спасибо.       — За что?       — За то, что видишь. И за то, что не давишь. И за сентябрь. И за «Минуту», где мы сидим. За всё.       Она смотрела на меня — с тем взглядом. Потом кивнула.       — Ом Сонхён, — сказала она.       — Что?       — Ты хороший человек.       — Джухун говорил то же самое на прошлой неделе.       — Значит, правда.       — Или вы сговорились.       — Или правда, — повторила она и немного улыбнулась.       Мы сидели ещё долго. Разговаривали — о другом, о её соревнованиях и о моих, о курсовой которую она писала, о чём-то смешном, что случилось на кафедре. Это было хорошо — лёгким, настоящим, без веса этого разговора, который мы провели и который лежал теперь спокойно, как что-то, о чём сказали и что стало немного меньше давить.       Когда уходили — она обняла меня у дверей. Коротко, крепко.       — Всё будет нормально, — сказала в плечо.       — Откуда ты знаешь, — сказал я.       — Не знаю, — сказала она. — Просто так говорят.       — Это не очень убедительно.       — Зато тепло.       Я засмеялся. Она тоже.       Потом мы разошлись в разные стороны. Я шёл домой — пешком, потому что ноябрь и потому что надо было двигаться — и думал о том, что папка в голове стала немного легче.       Не потому что разобралась. Потому что кое-что из неё — вышло наружу, нашло слова, стало более настоящим в том смысле, в котором настоящие вещи требуют признания.       Осталось главное.       Главное всё ещё сидело внутри. Не называлось. Ждало.       Я шёл домой и думал о том, что «ждало» — это точное слово. Оно ждало с девяти лет, с первого турнира, с первого взгляда через кулуары. Немного подождёт ещё.       Но не бесконечно.       Бесконечно — не получится.       Это я понял сейчас, в ноябре, под серым городом, после разговора с Соён.       Не получится бесконечно.

***

      В последнюю неделю ноября случилось то, чего я не планировал — что само по себе уже стало лейтмотивом этого года: вещи, которые я не планировал, случались с завидной регулярностью.       Пак Чхоль сказал после тренировки — в четверг, устало, но с тем удовлетворением, которое у него есть после хорошей работы:       — Следующий год.       — Что следующий год? — спросил я.       — Выходишь из юниоров. Взрослая категория.       Я знал это. Это было запланировано — девятнадцать лет, следующий сезон, переход. Просто услышать вслух от Пак Чхоля — это другое. Это официально.       — Готов? — спросил он. Первый раз за всё время, что я его знаю, он спросил это прямо.       — Да, — сказал я.       — Уверен?       Я думал секунду.       — Да, — сказал снова. — Я готов.       Он смотрел на меня долго. Потом кивнул — тем редким кивком, который у него означает что-то личное, а не просто «принято».       — Хорошо, — сказал он. — Тогда работаем.       Я ехал домой и думал о взрослой категории. О том, что это другой уровень — другие соперники, другие ставки, другая степень публичности. Думал о том, что мне девятнадцать в следующем году, и девятнадцать — это уже не восемнадцать, хотя разница в один год выглядит небольшой, но внутри — другое.       Думал о том, что Конхо тоже выходит в следующем году. Разные весовые — это не изменится. Но взрослая среда меньше, чем юниорская. Пересечений станет больше, а не меньше.       Это была — неудобная мысль. В смысле неудобная потому, что была приятной.       Я убрал её в папку.       Папка уже не закрывалась нормально.

***

      Последнее в ноябре — пятница, почти декабрь — это случилось случайно. Как всегда случается всё важное.       Я шёл из университета — поздно, около восьми, после пересдачи одного зачёта, который я завалил в октябре потому что октябрь был напряжённым. Улица, вечер, первый по-настоящему холодный за сезон — не сентябрьский влажный холод, а ноябрьский сухой, с ветром.       Он шёл навстречу.       Это было именно так — просто навстречу, по той же улице. Не запланировано. Просто — город маленький, или наши маршруты совпали, или вселенная снова что-то решила за нас.       Мы оба остановились.       Одновременно. Это было — почти смешно, если бы было не так нормально для нас. Мы всегда останавливаемся. Мы всегда замечаем друг друга через пространство.       — Конхо, — сказал я.       — Сонхён, — сказал он.       Стояли. Смотрели. Вокруг — ноябрьская улица, прохожие, ветер.       — Ты откуда? — спросил он.       — Университет. Пересдача.       — Завалил?       — Октябрь был занятый.       — Да, — согласился он. — Октябрь был.       Молчание.       Но это молчание — я почувствовал — было другим, чем все предыдущие. Не тем острым, которое было в начале. Не тем пустым, которое было весной. Не тем тяжёлым, которое было после вечеринки. Это было что-то — ближе. Теплее. Как будто всё то, что происходило в течение года — спарринги и коридоры, и кулуары, и ванная-метафора-тоже-была-хотя-и-другая, и интервью с «открытым вопросом», и октябрьская съёмка, и кивок в сентябре — всё это как-то немного сократило расстояние. Не убрало. Просто — сократило.       — Ты читал материал Хаён? — спросил Конхо вдруг.       Я посмотрел на него.       — Какой?       — Про публичность. Она прислала мне готовый вариант перед публикацией — для согласования цитат. — Пауза. — Там была цитата Юны. Хаён её включила.       — Я не читал ещё, — сказал я.       — Прочитай, — сказал он. Коротко. Без пояснений.       Я смотрел на него.       — Конхо, — сказал я.       — Что?       — Ты сказал «прочитай» так, как будто это что-то значит.       — Может, значит.       Ветер. Улица. Прохожие, которым нет до нас никакого дела.       — Хорошо, — сказал я. — Прочитаю.       Он кивнул.       Потом сказал — тихо, почти в сторону, но я слышал, потому что у меня хороший слух и потому что девять лет:       — Я ответил на твоё сообщение. В июле. Написал ответ и не отправил.       Я замер.       — Почему не отправил, — сказал я. Не вопрос — просто слова.       — Потому что не знал, что за ним, — сказал он. — Если отправлю — надо будет знать, что за ним. Я тогда не знал.       — А сейчас?       Долгая пауза.       — Сейчас — лучше знаю, — сказал он.       Мы стояли на ноябрьской улице и смотрели друг на друга. Это было — то самое. Не обострение и не взрыв. Не вечеринка и не коридор. Просто — стояли, и что-то между нами было иначе, чем раньше. Тоньше. Честнее.       Это пугало. По-хорошему пугало — как бывает, когда что-то становится более настоящим, чем ты был готов.       — Конхо, — сказал я.       — Что?       — Мне надо домой. Я замёрз.       Он посмотрел на меня. Что-то прошло по его лицу — то движение, которое могло бы стать улыбкой. На этот раз — почти стало. Самую малость.       — Иди домой, — сказал он.       — Иду.       Но я не сразу пошёл. Стоял ещё секунду — просто стоял, и он тоже. Потом я сделал шаг — мимо него, как проходят мимо, но в этот раз расстояние было таким, что его плечо почти задело моё. Почти.       Я прошёл.       Остановился через несколько шагов. Обернулся.       Он стоял и смотрел на меня. Не отвернулся — стоял и смотрел.       — Конхо, — сказал я.       — Что?       — Пришли его. Ответ.       Молчание.       — Хорошо, — сказал он.       Я отвернулся. Пошёл домой — быстрее, чем шёл в университет, потому что было холодно и потому что что-то внутри начало — не взрываться, не взрываться — а медленно, аккуратно, как почка в конце зимы, начало — разворачиваться.       Дома я снял куртку. Нашёл материал Хаён — она опубликовала его три дня назад, я не читал. Сел. Прочитал.       Юна там была — небольшой кусок, три или четыре фразы. Хаён процитировала её точно и коротко.       Юна сказала — о публичных отношениях в спортивной среде в целом, не о себе конкретно, но я слышал в этом о себе конкретно: «Иногда вы соглашаетесь на форму, потому что она удобна и потому что человек рядом — хороший человек, и вам с ним хорошо. Но это не значит, что форма — это содержание. Важно уметь отличить. И честнее всего — когда это признают вслух».       Я прочитал это дважды.       Потом подумал о декабрьской съёмке и о том, что он сказал — «рядом для удобства» и «рядом по-настоящему». И о Юне, которая сказала то же самое другими словами.       И о Соён, которая сказала мне то же самое третьими словами.       И о «пока это открытый вопрос».       Все они говорили об одном. С разных сторон. Об одном.       Я закрыл телефон. Лёг. Потолок — тот же, родной.       Сегодня он не был собеседником. Сегодня он был просто потолком — белым, безмолвным, над головой. Я смотрел на него и думал о том, что бывает момент, когда «потом» заканчивается. Не потому что кто-то его закончил. Просто — вещи складываются так, что продолжать «потом» уже невозможно физически. Папка не закрывается. Слова сказаны — не тебе, но сказаны. Ответ написан, не отправлен, но написан.       «Сейчас лучше знаю».       Я лежал и думал об этом. О том, что завтра — суббота. Что следующий сезон — взрослая категория. Что девятнадцать лет — это не восемнадцать, и в девятнадцать, может быть, наконец можно называть вещи по имени.       Не сейчас. Но скоро.       Скоро — это не потом.       Скоро — это другое слово.       Я закрыл глаза.       Телефон завибрировал на тумбочке. Я взял, не открывая глаз сначала. Потом открыл.       Одно сообщение. Без текста. Просто — сообщение.       Внутри — несколько строк. Его слов, написанных в июле и не отправленных. Теперь отправленных.       Ты был прав что это несправедливо. Ты был прав что я выбрал. Я выбрал дистанцию потому что без дистанции становилось труднее с тем, о чём я пока не говорю вслух. Это не объяснение. Просто — так было. Ан Конхо.       Я читал это.       Долго.       Потом написал обратно — одну фразу, больше не нужно было:       Получил.       Он не ответил ничего.       Не нужно было ничего.       Я лежал в темноте и смотрел в потолок, и в груди было что-то — не злость, не та тупая тёплая злость, которая сидела всё лето. Что-то другое. Что-то, у чего было имя, только я его пока не произносил вслух.       Скоро.       Декабрь через несколько дней.       Следующий год — взрослая категория.       Следующий год — девятнадцать.       Вещи меняются. Медленно, не по расписанию, не по плану — но меняются.       Это называется слоуберн, сказал кто-то внутри — с иронией, потому что это уже было смешно. Почти два года. Больше.       Это называется слоуберн, согласился я.       И засмеялся в темноту.       Один, в своей квартире, в конце ноября, с телефоном в руке и с его словами на экране.       Засмеялся — потому что иногда это единственная правильная реакция на вещи, которые долго и неудобно и честно и — своё.       Очень, очень своё.

***

продолжение следует..