Erbrechen

Воскресенье не мог этого выносить. Эту мерзкую грязь, оставшуюся у него на лице, после того, как один из жуков роя лопнул, оставляя кусок протоплазмы. Он стекал по щеке, дальше к шее, оставляя за собой приторно-сладкий запах гнилых фруктов. Воскресенье старался не дышать. Он почти ничего не слышал и, кажется, даже не видел — просто в ступоре смотрел в пустоту, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Рвота. Его сейчас вырвет. Весь его разум сконцентрировался на холодной желейной жидкости, оставленной на его теле. Разумная часть кричала, чтобы тот поскорее стер ее, пока ее начались галлюцинации. Но он просто провел по ней, всматриваясь в свою руку, измазанную этим черным нектаром. Отвратительно. Как же воняет. Воскресенье заткнул себе рот. Еще секунда, и он не выдержит. Кто-то звал его, через глухую призму собственной подступающей истерики он слышал, как его зовут. — Воскресенье! Его дернули за плечо, и стало только хуже. Будто бы каждое чужое касание покрывало его все больше и больше этой слякотью. Он посмотрел на свое плечо. Чистое. Его потащили за руку, а грязь все стекала дальше под кофту, он прикрыл глаза, стараясь не думать о том, как погружается в слизь, как покроется ей с ног до головы, и ее невозможно будет оттереть. Она покроет его полностью, начиная растворять тело, и мелкие язвы начнут кровоточить. Запах крови привлечет все больше жуков, они начнут разгрызать его кожу своими мелкими острыми зубами, пока он погрузится в дурман. Интересно, что будет, если одурманить тело человека протоплазмой, пока он в мире грез? Его толкнули в более яркое помещение, но он почти ничего не разбирал перед собой, только слепящий глаза свет, бьющийся о стенку затылка. Только касания чужих рук, стягивающие с него слой за слоем костюм, почти что рвущие — явно спешащие. Запирающиеся о пуговицы пальцы и тихий шепот, приговаривающий то ли «все хорошо, то ли «спокойно». Не мог разобрать. До тех пор, пока на его голову не обрушился поток воды. Черная слизь стекала по его телу, пропадая в сливе. Где-то в канализации она смешается с водой, растворится в ней, а после попадет в отходный бак экспресса. И будет гнить там до тех пор, пока проводник не отдаст приказ отдать отходы на утилизацию. Воскресенье теперь тоже прокаженный. Там, где раньше был след грязи, наверняка останется уродливый шрам. Хотелось согнуться по полам и выблевать на пол все содержимое своего желудка. Отвратительно. От подкашивающихся ног его спасают чужие сильные руки, придерживающие за талию. Вода продолжала литься, затекая уже в брюки. Он слышит тихое. — Извини. Чужие руки проходятся по лицу Воскресенья, растирая что-то, похожее на гель. Это напоминало ту черную дрянь, в которой он оказался. Пальцы скользили легко, значит, никакого ожога нет. Разве что, судя по неприятному покалыванию мыла, раздражение. Наверняка на его лице красуется огромное красное пятно, и ему повезет, если оно не покроется волдырями. Руки перетекают к шее, проводя около сонной артерии. Прямо сейчас его могли бы схватить за горло и начать душить, пока его тело не обмякнет в руках, а кровь не перестанет поступать в мозг, но руки только трут его шею, аккуратно, будто бы боясь навредить. Вода смывает пену в слив. Брюки промокли насквозь и мерзко прилипают к ногам. Под звук выключающегося душа, он переступает край ванны, оказываясь на полу, моментально заливая пол комнаты водой, и склоняется над унитазом. Рвота. В горле желчь обжигает щеки, на языке — смесь завтрака. Терпкие, пережеванные кусочки мяса и хлеба скопились на языке. Его рвет снова. Кислота оставляет вяжущее чувство и скребет зубы. Его голову запрокидывают назад, вливая стакан проточной воды. Грядной, проточной воды. В животе скручивается отвращение. Его рвет снова. Он чувствует, как вода скапливается на кончиках волос, не выдерживая давления, скатывается по его груди тонкими дорожками. Как на его плечи налипли мокрые волосы, щекоча кожу. Он чувствует, как его рветрветрвет. Его тошнит, даже если в желудке уже ничего не осталось. Вода на вкус как пыль, и от нее только сильнее хочется блевать. Воскресенье не может, он вцепляется в ободок унитаза руками, захлебываясь кашлем. В горле застряла слюна, ни проглотить, ни выблевать. Такой же мерзкий желеобразный кусок, как и проклятая протоплазма. Воскресенье засовывает пальцы себе в рот, но выходит сдавленный кашель. Он не может, не успокоится до тех пор, пока в нем не останется ничего. Его руку мягко, но с силой, убирают. Собственные мышцы похожи больше на спазм, руки трясутся, ослабев. Скоро его самого всего сведет судорогой. Он чувствует прикосновение к собственным губам. Как рот открывается, впуская внутрь чужие пальцы. Они мокрые и соленые. Касаются языка, он чувствует чужую кожу. Его стошнит только от одного этого ощущения. Пальцы идут дальше, доходя до корня языка и надавливая. Сначала невесомо, будто бы пытаясь понять, где они находятся, после уже с усилием, массируют место, одно прикосновение к которому только вызывает желание блевать. Собственные губы все в едкой желчи. Чужая рука в собственной рвоте. Ему потягиваюсь еще один стакан воды. Он жадно пьет. Прислоняется головой к ободку унитаза. Здесь столько грязи, но сил держать голову уже почти нет. Как и подняться. Его тянут за волосы и пальцы снова в его рту. Он ощущает, как сдавливается горло, ощущает, как пальцы лезут все глубже в горло и его снова рвет. В сливе — смесь собственной гордости, в которой плавают остатки завтрака. Его оттаскивают за волосы назад, захлопывая унитаз. Снова слив — вода шумит, превращаясь в торнадо канализации. Снова журчание воды — это набирается бочок. Его лица касается полотенце. Чистое, мокрое. Стирает желчь. Касается оно и рук, ткань проходится по каждому пальцу, и даже между ними. Его лицо снова чистое. Он снова чистый. Здесь нет больше грязи. — Все хорошо? Это Дань Хэн. Он сидит перед ним на коленях, его руки все мокрые, и на руках это проклятое мокрое полотенце. Его одежда тоже мокрая — скорее всего, из-за душа. И он искренне беспокоится. — Да. Нет. Я не знаю. Воскресенье не знает. В его животе целая бездна, его горло болит, будто бы все внутренности разорвали, а после кое-как сшили и впихнули назад. Его глаза болят и слезятся и сам он, наверное, выглядит просто ужасно. — Надо вставать. Они оба в луже воды и проводник обязательно отчитает их за устроенный погром. Но им надо встать, надо переодеться во что-то сухое и теплое, надо высушить эти дурацкие длинные мокрые волосы. Надо вставать. Дань Хэн тянет его за руку, помогая встать. Ему даже почти не противно — не после того, как чужие пальцы чуть ли не изнасиловали его глотку и уж точно не после того, как его вырвало на чужие руки. — Все будет хорошо. Его голос тихий, но спокойный. Голос Воскресенья дрожит, он еле-еле выговаривает слова, превращая их в хрип. — Дань Хэн. Дань Хэн покорно ждёт, пока Воскресенье будет готов выйти вместе с ним. — Спасибо. Дань Хэн смотрит почти что понимающе, Воскресенье почти что может прочесть в его глазах «тебе не за что благодарить меня». Воскресенье хватает его за руку, позволяя вести себя по коридору в каюту. Его почти что больше не тошнит.