Право на падение

Я ненавижу его ровно сорок три дня. С того самого момента, как комендантша общежития, тетя Зина с перманентным запахом валерьянки и многозначительным прищуром, ткнула пальцем в мою дверь и сказала: «А это, Егор, твой новый сосед. Прошу любить и жаловать. И чтоб без фокусов, Маркин!» Маркин. Я даже фамилию его возненавидел сразу. Короткая, хлесткая, как удар плеткой. И он сам — такой же. В первую же ночь он приперся в час ночи с компанией таких же обалдуев, и они резались в карты на моем столе, пока я пытался уснуть перед утренней тренировкой. Моим столом, Карл! На котором лежали мои конспекты. — Пацаны, тише. — бросил он через плечо, даже не обернувшись. — Спортсмен спит. Спортсмен. Он произносил это слово так, будто это оскорбление. Я спортсмен. И да, я горжусь этим. Волейбол — это не просто хобби, это моя жизнь. Сборная университета, тренировки шесть дней в неделю, режим, питание, никакой выпивки и тусовок. А Маркин... Маркин — это ходячая катастрофа с наглой улыбкой и вечно растрепанными черными волосами, пахнущая дешевым табаком и дорогим парфюмом (откуда у него деньги на такой парфюм — отдельный вопрос). Он учился на дизайнера, кажется. Или на архитектора. Я не вникал. Мне хватало того, что он разбрасывал свои этюдники по всей комнате, слушал музыку без наушников (какой-то мрачный рэп) и принципиально не закрывал тюбик с зубной пастой. — Слушай, ЗОЖ. — обратился он ко мне как-то, застав меня за раскладыванием протеина по баночкам. — А ты пробовал жить? Ну, по-настоящему? Чтоб сердце колотилось не от жима лежа, а от... Он не договорил. Просто хмыкнул и ушел курить на лестницу. Я закатил глаза. Идиот.

***

Сорок четвертый день нашей «дружбы» начался обычно. Будильник на шесть утра. Я уже натягивал шорты, когда Маркин выполз из-под одеяла, похожий на взъерошенного воробья после урагана. — Егорыч, будь человеком, выруби этот адский писк. — прохрипел он, зарываясь лицом в подушку. — Сам встанешь — сам вырубишь. — бросил я, зашнуровывая кроссовки. — Зануда, — донеслось из подушки. — Бездельник. Это был наш обычный утренний ритуал. Ничего личного. Просто бытовая ненависть. Тренировка в тот день была странной. Я чувствовал себя вымотанным, хотя нагрузка была обычной. Ныло колено — старая травма, еще с юношеской сборной. Тренер сказал поберечься, но разве я мог пропустить отработку подачи? Я вышел на площадку. Прыжок. Удар. Мяч ушел в аут. Я прыгнул снова. И мир перевернулся. Я не слышал хруста. Я вообще ничего не слышал сначала. Просто нога подогнулась, и я рухнул на паркет, как мешок с цементом. А потом пришла боль. Такая, что в глазах потемнело, и я закусил губу, чтобы не заорать. Подбежали ребята, тренер. Кто-то кричал «Скорую!». Кто-то держал за руку. А я смотрел в потолок спортивного зала и пытался дышать. Коленная чашечка. Я знал это сразу. Спортсмены вообще много знают о травмах. Знал и то, что после таких травм возвращаются единицы. И то, что моя карьера, к которой я шел с шести лет, только что закончилась здесь, на грязном паркете, в обычный вторник.

***

В больницу меня привезли вечером. Операцию назначили на утро. Тренер звонил моим родителям, ребята обещали навещать. Я лежал в палате и смотрел в потолок. Тот же потолок, что и в зале, только белый, больничный. Телефон завибрировал. Сообщение от мамы: «Сынок, мы с папой приедем в выходные, держись, все будет хорошо!» Я отложил телефон. Не будет. Не будет хорошо. В палату заглянула медсестра: — Егор, к тебе тут пришли. Говорят, сосед. Пустить? Я хотел сказать «нет». Я вообще никого не хотел видеть. Но горло перехватило, и я просто кивнул. Маркин ворвался в палату, как ураган. В одной руке у него был пакет с апельсинами (откуда он вообще знал, что я люблю апельсины?), в другой — дурацкий плюшевый медведь в волейбольной форме. — О, ЗОЖ, ты чего разлегся? Легенду отрабатываешь? — с порога начал он, но голос его предательски дрогнул, когда он увидел меня. Я, наверное, выглядел дерьмово. Бледный, под капельницей, с затравленным взглядом. — Чего приперся? — спросил я хрипло. Маркин поставил апельсины на тумбочку, медведя водрузил мне на ноги (на здоровую, слава богу) и плюхнулся на стул. — Ну, во-первых, в комнате тихо. Скучно. — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Во-вторых... Черт, Егор. Я узнал. Травма серьезная? Я отвернулся к стене. — Операция завтра. Потом... не знаю. Может, все. Может, вообще забуду, как мяч в руки брать. Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать. — Глупости. — вдруг твердо сказал Маркин. Я даже обернулся. Он смотрел на меня серьезно, без обычной своей наглой усмешки. — Ты как танк, Егорыч. Переедешь — и дальше поедешь. — Ты ничего не понимаешь. — выдохнул я. — Это не просто спорт. Это... все. Понимаешь? ВСЕ. — Ага. — неожиданно легко согласился он. — Не понимаю. Я вообще ничего не понимаю в твоем спорте. Но я понимаю, что такое терять то, что любишь. Он замолчал. И в этом молчании было что-то такое... настоящее. Без дураков. — Ладно. — Маркин хлопнул себя по коленям и встал. — Мне пора, часы посещения кончились. Но ты это... если что — звони. В любое время. Даже ночью. Даже если просто захочется послать кого-то подальше. У меня талант, сам знаешь. Он уже взялся за ручку двери, когда я окликнул его: — Маркин! Он обернулся. — Спасибо. За апельсины. И за... медведя. Он усмехнулся — на этот раз по-настоящему, тепло: — Обращайся, ЗОЖ. Дверь закрылась. А я остался один, с дурацким плюшевым медведем в волейбольной форме и странным чувством в груди, которое совсем не походило на ненависть.