По краю жизни

      «Мой нежный цветок тюльпана, моя не заживающая рана и бесконечная радость. Смысл всей моей жизни, моя опора и вера в лучшее.       Мой пойманный птенчик, чьи израненные, хрупкие крылышки я трепетно приголубил в своих ладонях, с любовью отогревал, терпеливо ожидая пока моя прекрасная ласточка расправит их ко мне навстречу.       Лена, ты моя жизнь. Моя душа, которая каким то непостижимым образом всё ещё не канула во тьму.       Да потому наверное и не канула, что впервые за бесконечно много лет наконец то получила второе дыхание. Мне всегда казалось, что чернее неё ничего уже нет и просто не может быть, но ты, моё сокровище, смогла однажды крепко взяв меня за руку, указать путь обратно к свету.       К твоему свету, в котором удивительным образом я обрёл свое пристанище.       Знал ли я, что уже низачто не захочу теперь покидать его? Что настолько мне спокойно, и легко будет подле твоего ласкового взгляда, твоего бесконечно тёплого сердца и любимых рук, чувствуя лишь искренность, доброту и бескорыстное желание быть рядом?       Мог ли предположить, что спустя столько лет беспросветного одиночества в котором не было ничего кроме хаоса с беспорядочным удовлетворением лишь своих потребностей и похоти, я неожиданно обрету человека, который станет для меня важнее моей собственной жизни?       Нет, не смог бы.       Не предугадал и не предвидел бы.       Зато точно знаю, что низачто не пошёл бы на это ни с кем другим. Не бросился бы в этот сладостный омут, не отдал бы своё сердце в бессрочное пользование абсолютно чужой, пустой, безжизненной кукле, которых за всю мою жизнь было предостаточно.       Только ты, моя любимая, центр моего мира.       Лишь тебе я позволяю больше, чем кому либо другому, потому что ты, моя юная прелесть — непосредственная, милая девочка, видела меня абсолютно любым. Всегда, при различных обстоятельствах.       Клянусь всем святым на свете, я не хотел этого. Все бы отдал, лишь бы не разрушать твой красочный, идеальный мир, не губить яркие мечты, которыми была наполнена твоя жизнь до встречи со мной.       Если бы ты только знала как отчаянно, как сильно, на грани беспомощного крика, бессильной злости на самого себя я умолял бога забрать у меня эти чувства.       Ведь они, это слабость, а я слишком уж непривычный к этому, с самого первого дня боялся причинять тебе боль, но в итоге делал именно это.       Не ведаю, как твоей всеобъемлющей любви всё ещё может хватать на такого как я?       Никогда я не был ни слабаком, ни размазнёй охочим до этих соплей, поэтому очень сильно боялся угодить в ловушку.       Какой же я непроходимый идиот.       Вовсе не хотел непрошеных чувств, прогонял их прочь от себя, ходил по краю и намеренно выстуживал тепло в душе холодным мраком безразличия, но звёздочка моя, всё равно проиграл.       Утонул в тебе, заболел тобой настолько, что не представлял разлуки. Тем не менее прекрасно понимал, что рядом со мной тебе опасно, нельзя — ещё одно преступление среди прочих на моей совести, ведь абсолютно ничего не желал прекращать.       Попал в плен твоих обезоруживающе красивых глаз, ощутил сладость твоих пухлых невинных губ, а ведь перед этим ты мне призналась, что я первый и единственный мужчина в твоей жизни.       И как мне было после этого жить вдали от тебя?       Как оборвать столько светлых мгновений вместе? Как отказаться от тебя?       Твое имя не сходит с моих губ особенно тёмными ночами, когда тревожный, беспокойный сон приходит лишь на мгновение. Зову тебя тихонечко, едва дыша, а сам осознаю, что не придёшь. Ты далеко от меня, и господи, я безмерно этому рад несмотря на всю тяжесть в груди от тоски.       Хотя чаще всего во всей этой кутерьме с побегом, я не сплю.       Сижу посреди комнаты, сжимая рукоять пистолета и напряжённо думаю обо всём что будет дальше, пока Душан суетится по всей квартире, злобно рыча и ругаясь по матери.       Я тем временем думаю о тебе, вспоминаю наши счастливые мгновения, твою улыбку, твою прямую русую чёлочку, которая всё время лезла тебе в глаза, а я так любил аккуратно отводить её в сторону. И только это спасает меня, буквально удерживает от того, что бы не потерять самоконтроль окончательно.       Запах твоих ванильных духов, такой до одурения приторный, он мать его, всегда доводил меня до тошноты и головокружения, но в глубине души я отчаянно хочу вновь ощутить его на твоей коже, моя девочка.       До паранойи воспроизвожу в памяти этот аромат только бы не думать о том, что вот вот нас поймают и больше не увижу твоего светлого лика, в который так безумно влюблен.       Хочу вдохнуть этот запах так, чтобы лёгкие заполнились им до самых краёв, ведь он по истине подходит тебе потому что ты такая же яркая, сладкая, доводящая до иступления и плывущего сознания одним лишь хлопком своих длинных ресничек, одним невинным, вроде бы ничего не значащим, однако о многом мне говорящим взглядом.       Мне безумно не хватает тебя рядом, но в то же самое время, разрывает на части от того, что в данный момент действительно лучше чтобы ты была на расстоянии.       Вдали от всего этого дерьма, неотступно следующего рядом со мной всю мою жизнь.       Больно, утомительно, горько, но так надо.       Сокровище моё, самое драгоценное что есть у меня в этой жизни. Только знай пожалуйста и будь уверена в том, что я не дорожу ничем и никем так сильно, как тобой.       Что мне моя свобода, если рядом нет тебя?       Тебя нет…ты осталась в Белграде, дома под замком, а я вместе с подельником скитаюсь с места на место, помощи ждать больше неоткуда, но мы оба как два червя на крючке удочки трепыхаемся, мытаримся надеемся выкарабкаться и не попасться.       А я, все равно что уже в тюрьме.       Без тебя.       Нас с тобой никто не принимал и не принимает.       Твой отец, двуличный засранец объявил меня своим врагом, хотя когда то был частью нашего клана, твоя бабка шептунья не говорит на прямую, но по тихому клянёт и плюёт мне во след из-за того, что гожусь тебе в отцы и порчу твою юность. Только мне всегда было абсолютно наплевать на то, что говорят обо мне лично, но вот за тебя было до больного обидно. Ты точно не заслуживала тех досужих сплетен, которые на тебя сыпались.       И за это прости меня, голубка.              Прости меня родная, каюсь я за всё, что пришлось пережить.       Хотя, особенно грязные языки я укоротил, не сомневайся, просто тебя считал уместным и целесообразным в подробности не посвящать.       Так что остался только твой старший брат Миша, которого мы бережем как зеницу ока для связи с остальными нашими ребятами, пока всё ни устаканится с этой ментовской операцией.                    Он через нашего малого Уроша передаст тебе моё письмо, дорогая так, чтобы никто не узнал, и особенно не смогли перехватить менты.       Милая моя, любимая девочка.       Моя Леночка.       Прошу тебя, будь умницей и береги себя.       Не волнуйся за меня, не вздумай искать встреч, потому что менты как никогда сосредоточены на нашем близком окружении, так что ни в коем случае не подставляйся.       Не знаю, станет ли это письмо первым и последним, а только лишь хочу чтобы ты знала, что со мной всё в порядке.       Исходя из всего происходящего, разумеется.              Как и прежде люблю тебя до последнего вздоха, и прошу у бога для тебя всего хорошего. Того, чего возможно я сам тебе не додал, но это лишь потому что иного никогда не знал.       Любил, как мог. Люблю как должно, ведь сама знаешь — не безгрешный, но консервативный, старой закалки и сильных жизненных убеждений. Так, чтобы один раз, и до дризны.       Другого не приемлю. Уже нет.       Благодарю бога за то, что на моём пути это именно ты, моя душа.       Большего подарка от этой жизни я не мог и ожидать.       Храни тебя господь, моя любовь.» ***       — Спрячь письмо и не вздумай открывать при отце, а не то беда будет. — вполголоса чтобы не было слышно из кухни прошептал Миша.       Он наблюдал за тем, как панически крепко его младшая сестра сжала дрожащими пальцами конверт.              Как прижимала его к груди, а за тем опомнившись спрятала под широким клёпаным ремнём джинс. Поправила слегка вытянутый свитер к низу, пытаясь привести в порядок хрипловатое от волнения дыхание.       Чёлка по прежнему лезла в глаза, которые опухли от слёз и недосыпания, но ей это состояние было нипочём.       Абсолютно не смущал помятый вид и то, что уже неделю ходит в одной и той же одежде.              Отец с бабушкой только глядят свысока и пренебрежительно фыркают, а вот у Миши не было сил наблюдать то насколько подавлена его сестра.       Ему правда хотелось бы сделать больше, но именно сейчас пока в городе неспокойно, он мог приносить пользу только тихим наблюдением и ожиданием того момента когда в нём возникнет необходимость.       Он был вообще вне подозрений для полиции так как напрямую никогда не был замечен в связях с земунским кланом, и несомненно пользовался этим преимуществом.       А вот Лена могла серьезно навлечь неприятности на семью так как к ним домой уже дважды приходили два инспектора.       Формально, чтобы просто поговорить, но а фактически попытаться выудить у нее что нибудь о местонахождении главарей клана.       Из-за того, что она имела самое прямое отношение к Миле Луковичу, то инспекторы видимо решили, что двадцатилетней девочке известно намного больше, чем она говорит.       Запрет отца на разговор с ней конечно же не срабатывал, поэтому ему пришлось стиснув зубы присутствовать при обеих беседах.              Бабушка же, начинала отыгрываться на Лене уже после, сетуя на то что та отдалась бандиту в девятнадцать лет, опозорилась на весь район да ещё на дом навлекает полицию.       Миша видел как непросто отцу было это слышать, потому что сам он тоже не так давно оборвал все связи с кланом, но вот за собственной дочерью уследить не смог.       Лена не доверяла отцу, обвиняя его в том что из-за него мать оставила их и уехала в Россию.       Пятнадцать лет, это такой возраст, когда едва созревшей девочке подростку, очень нужны мамина поддержка и мудрость там, где самой было не разобраться, а не смазанное впопыхах "прости меня, детка" в обнимку с чемоданом у порога. Вообще, они были очень близки, могли говорить абсолютно обо всем и Лене до сих пор казалось, что мама приняла бы её выбор без осуждения.       Сейчас ей уже двадцать, но по прежнему очень сильно хотелось рассказать маме о своей первой любви, поделиться о том, насколько это оказалось волнующе — почувствовать первый поцелуй, испытать первую близость, ощутить себя взрослой девушкой в сильных руках мудрого, опытного мужчины.       Рассказать о том, как плохо ей сейчас в разлуке, не зная даже где находится её возлюбленный.       Друзей нет, подруг тоже, отец и бабушка были хуже врагов, а Миша мог только молчаливо кивать головой, да сухо хмыкать.       Он то понимает, что нарочно такие вещи не запланируешь и сердцу приказать не влюбляться невозможно, однако думал он прежде всего только о ней, своей непутёвой сестрёнке, которую надо обезопасить всеми силами от совершения необдуманных действий.                    При каждом их контакте с Урошем, Миша интересовался о дальнейших планах и местонахождении Душана с Кумом, чтобы потом передать остальным, и уже согласовать что делать дальше.       Так Миша узнал, что Душан в спешке покинул свой особняк чтобы скрыться на время у свояка Кума по имени Жарко, в районе Обреноваца.       Судя по тому, как сильно нервничал Урош, хотя пытался этого не показывать, Миша понял, что они тоже на пределе и неизвестно как долго смогут пробыть на одном месте.       Урош проговорился, что Душан хочет заставить его маму купить дом в деревне, чтобы они с Кумом могли пересидеть облаву там.              И хотелось бы возразить, что слишком уж тётя Весна усердствует идя на это, только из благодарности Душану за то, что он сделал для её семьи, но Миша вовремя понял, что не его это дело, и сейчас главное чтобы Лена ни начала заставлять его выдать все то, удалось узнать.       — Ты же с Урошем встречался? — не мешкая задала вопрос Лена, которого Миша опасался с самого возвращения домой.       — Очевидно. — сухо произнес Миша, намереваясь уйти от дальнейшего разговора.              Он развернулся и направился на кухню чтобы взять себе пива.       У него едва ни заскрипели челюсти как только он услышал, что Лена слегка шаркая тапочками по полу идёт следом за ним.       Отец с бабушкой встретили его приветственными кивками головы, а при виде вошедшей следом за ним Лены, Зорица неодобрительно свела брови, а губы её изогнулись от явного недовольства:       — Ты ещё долго собираешься ходить как чучело? Переоденься, ванну прими, в конце концов! И прекрати мне хернёй страдать. — последнюю фразу она процедила буквально сквозь зубы, так что Лена сразу поняла о чём идёт речь.       Стало горько, до злых слёз обидно и досадно в очередной раз натолкнуться вместо понимания на упрёки.       От неё совершенно явно ожидали покорного послушания, но после такого выпада бабушки, Лене захотелось совсем другого.       Она с безмолвной просьбой поддержать её, посмотрела на Мишу, который с банкой пива в руке облокотился о край столешницы.       Он был невозмутимым, лишь поглядывал на неё исподлобья со смесью жалости и того самого выражения «я же тебе говорил» на лице.       Лена с большим трудом сдержалась чтобы не выругаться, беспомощно задавливая внутри растущие гнев и истерику.       По щеке катилась первая слеза, которая противно щекотала щёку, и Лена порывистым движением руки мазнула по ней костяшками пальцев.       — А иначе? — с вызовом бросила она в сторону бабушки, на что та только переглянулась с отцом.       Воцарилась тишина.       Отец перестал позвякивать ложкой о стенки чашки, а Миша казалось и вовсе затаил дыхание в ожидании.       Лене было уже всё равно.       Неделю она уже не помнила когда в последний раз ей удавалось поспать без кошмаров.       Каждую ночь, стоило закрыть глаза сразу же снилось, что её Миле в наручниках сажают в полицейскую машину. Его поймали, а они даже не могли проститься, их руки упорно разрывали от объятий, а саму Лену словно невидимые веревки связали на месте не давая сделать ни шагу навстречу.       Она не знала, где он сейчас, что с ним, и это буквально вгоняло её в обессиленное состояние отчаяния.       Она даже представить себе не могла, что её будет ждать такая нелёгкая доля. Мама же тоже жила с отцом и пай мальчиком он в юности не был. Были и визиты полицейских, и допросы, и даже аресты, но мама сносила всё, да ещё двоих детей родила в таких то условиях.       Конечно спустя много лет она не выдержала и уехала, слишком долго накапливался остаточный эффект, но только Лена то, не считала себя такой уж слабой, чтобы при первых же трудностях сдаваться.       Поэтому она твёрдо решила, что раз уж родной брат ей не поможет, значит она сама встретится с Урошем.       Неизвестность угнетала девушку, не было сил сидеть сиднем и ждать когда полицейские доведут дело до конца.       — А иначе. — отец тем временем метнул в сторону дочери острый как лезвие ножа взгляд, заставляя её вернуться в реальность.       Она взглянула на него так же, ни на миг не отводя глаз и не смущаясь.       — Если ты не планируешь становится нормальным человеком, то можешь собирать свои вещи, и уходить отсюда на все четыре стороны. — ультимативно заявил он, оставляя чашку с недопитым кофе в сторону.       — Мне не нужна в доме подстилка, дающая каждому, кто положит на неё глаз. — отрезал Себастиан глядя на дочь с нескрываемым пренебрежением.       — Отец! — слегка прикрикнул Миша, а его левая рука непроизвольно начала сжиматься в кулак.       Бабушка молчала, а Лена нервно хихикнула, прихватывая зубами нижнюю губу.       Отчего то, другого она услышать даже не рассчитывала.       — А ты сам то, давно нормальным человеком стал, а? Всю жизнь был у Душана на посылках, а сейчас что? На старости лет задницу прикрыть себе захотелось? — каждое её слово отдавало ядом, однако Лена даже не думала молчать или сожалеть.       Раз уж ей «посчастливилось» услышать от собственного отца такие вещи значит не было необходимости выбирать выражения.       Она наблюдала за тем, как стремительно багровел обросшими щеками отец, как его красиво очерченные пухлые губы, которые она от него с возрастом и взяла, сжимались, а сам он словно натянутая струна мигом подскочил с места.       — Ты как со мной разговариваешь, соплячка?! — яростно вскрикнул Себастиан, и рывком обогнув стол, подошёл к дочери почти вплотную.       — А ты? В своем уме? Или пропил остатки?! — не унималась Лена, пока внутри все дрожало и сжималось.       — Оскорбляешь, гонишь из дома…– она на миг смолкла, пока в груди поднималась буря.       Боковым зрением она заметила, что Миша тоже отпрянул от столешницы и подошёл ровно на два шага ближе.       — Будь Миле здесь, он бы тебя убил за то, как ты меня сейчас назвал. — прошипела Лена, пока её губа начинала судорожно дрожать.       Всего секунда, и послышался звонкий хлёсткий удар, который заставил Лену прижать ладонь к своей щеке.       Как ни странно, слёз не было, только лишь молчаливое принятие.       В конце концов, все именно к этому и шло — её папаша слишком неуверен в себе, чтобы стерпеть сравнение которое явно было ни в его пользу.       — Бессовестная! Пошла вон с моих глаз! — процедил Себастиан. — Променяла родного отца на проходимца, которому нахрен не сдалась. Я тебя разве так воспитывал?!       — Ты меня вообще никак не воспитывал, неуверенный в себе кусок дерьма. Мать из дому выжил, теперь за меня взялся? — с этими словами девушка шумно выдохнула сквозь сжатые зубы, внутренне готовясь к абсолютно любому развитию событий.       «Давай засранец, ударь ещё раз, тогда точно в полицию пойду.» — думала Лена про себя.       Затем резко развернулась и унеслась к себе в комнату, чтобы закрыться на замок, остаться наедине с собой, своими мыслями и письмом которое неведомым образом согревало сейчас когда от безысходности она готова была закричать и разрыдаться в голос.       Письмо от её возлюбленного, которое она не сомневалась, было способно вернуть её к жизни.