Последний день Бонтена

Заброшенный торговый центр, этаж с пыльным боулингом. Воздух пропах вязким, противным запахом железа от холодного оружия и потом предателей, которым становится то ли страшно, то ли стыдно существовать на этой планете. Кондиционеры давно заглохли, поэтому запах дорогого парфюма, несмываемая грязь и пыль, а также кровь въелись в обоняние верхушек организации Бонтен. Обычное собрание, обычный вечер, окутанный мраком и похмельем. Когда еще вчера зверь упивался своей властью, запивая крепким алкоголем свою безнаказанность, а сегодня — дрожит от страха, теряя остатки своего достоинства и пустого высокомерия. Когда еще вчера этот индивид, сидя за столом азартных игр, делал ставку на свое сердце и под дофаминовой волной клялся, что бога нет. А сегодня молит его о руке помощи, о свете, которого никогда не существовало. Лицемерие. Слабость. Самообман. Санзу стоит на белой плитке, шагает по ней, пока его лаковые черные туфли блестят. Он избавляется от очередных шестерок, которые нагло связались с полицейскими шавками. С теми, кто все еще верит в справедливость в этом мире или делает вид, что это так, а за углом принимает десятую взятку в свой карман. Санзу стреляет, не спрашивая ни последних слов, ни исповеди, ни бездушного раскаяния в своей неверности королю. Остальные стоят на своих местах, как зрители, наблюдающие за безграничным шоу. Палач перезаряжает свое оружие, пока порох и разбитые пули летят в стороны. Его взгляд пустой, расширенный. А лицо – застывшая маска. Майки — бездушное тело, потерявшее сознание. Черный импульс больше не приступ, а его рутина и новая, пустая личность. Он сидит на одной из деревянных коробок, закрепленной железными прутьями. Жует свой дораяки, сладкий вкус которого давно не чувствует, лишь горькую слюну. В его ушах гудит тысяча голосов, шумят выстрелы. Он не слышит своего дыхания, он слышит чужие и ненавидит это. Глаза стали черными дырами, без малейшего блеска. — Слишком много шума, — едва произносит Майки, когда его зрение начинает мутнеть, а руки опускаются вниз. — Харучие, очисти зал. Санзу, стоявший справа, только окончил смахивать порох с пистолета и резко вздрогнул от экстаза. Услышать это сейчас лучше, чем вдохнуть в себя пакет снега. Его голова трещит, а сердце безумно скачет то ли от радости, то ли от прилива странной энергии, которую подпитывает его зависимость. Зависимость, которая сильнее любых наркотиков, сильнее всех его выброшенных шприцов. Сильнее алкоголя из роскошных бутылок, который стал верхушкам заменой кислорода. У Санзу это не просто преданность, это когда биение сердца Майки — это биение его сердца, и когда каждое слово обжигает душу так, что сжигает намертво. Санзу мгновенно повернулся, и его взгляд упал на Такеоми. Старший брат. Брат. Человек по одной крови, пропитанной неприязнью и завистью. Тот застыл в пространстве, пока дым из зажжённой сигареты летит в потолок. Его усталые, зелёные глаза, как загрязнённые и токсичные болота, в которых Харучие лишь умел искать признание и внимание, а затем тонуть и глубоко разочаровываться. — Харучие, ты что… — Ты всегда был мусором, прикрывавшимся чужой славой, — прошипел Санзу, не давая Такеоми даже сказать слова. В углах его губ шершавые шрамы становятся кошмарным воспоминанием для Такеоми. Горячее дуло направлено в сторону старшего Акаши. Все остальные шокировано глядят на них обоих, но ничего не говорят. Такеоми застывает в ступоре, не в силах сдвинуться. Он сам давно забыл о таком слове, как чувства, любовь. Он помнит только сожаление и своё желание не существовать, когда Сенджу была убита по приказу. Такеоми помнит только табак и фруктовые кальянные запахи. Помнит только забытие и собственную пропажу в этом криминальном дерьме. Такеоми больше ничего не помнит. Особенно, когда впервые за столько лет невыносимых мучений его глаза стали стеклянными, а в мозг пришло осознание своей виновности. Особенно, когда внезапный выстрел из дрожащей руки оглушил всех до единого. Когда молчание повисло между всеми на секунду. Когда бездыханное, теперь и безымянное тело упало на скользкую плитку. Пуля попала прямо в голову, в самый корень, в самый центр. Семьи Акаши больше не существует. Есть Санзу. — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу, — бубнит Санзу и начинает пинать голову трупа острым углом своих туфель. Кровь пачкает его мятые брюки и фиолетовый костюм. Все вокруг начинают шокированно отступать назад. А Санзу давит, он берёт железный прут с пола и со всем энтузиазмом замахивается. Прут ударяет с такой силой, что от целой челюсти и головы остаются лишь пара зубов, включая золотые. Бледные, закатившиеся глазные яблоки, торчащий кусок разломанного черепа колом и красная, бурая кровь, брызгающая в разные стороны. Жив и мёртв. Секунда. Хайтани в ступоре. Убить брата? Несмотря на жестокость Рана и серьёзность Риндо, это последнее, на что они согласятся. Точнее, не согласятся никогда. Раньше Санзу был мишенью их острых шуток, подколов и просто партнёром по криминальным задачам. Сейчас это законченный психопат, который оскверняет и издевается над трупом своего старшего брата, когда у самого вот-вот пойдёт кровь из капилляров. То ли от эмоционального шока, то ли от садистского наслаждения. Это не настоящая, зверская природа Санзу. Это палач, исполнивший наказание для провинившегося. Братья чувствуют дикий, экзистенциальный ужас и животное отвращение. Они были готовы убивать, рвать и метать. Ведь в Бонтене все привыкли к насилию, но не к санитарной зачистке своих. – Майки, что за хрень? – кричит истерично Риндо, который не может переварить этот факт мгновенно. Вот только кричит он в стену. А от стены ничего не добьёшься. Старший всегда знал, что делать. Ведь он был мозгом и хладнокровным ведущим их дуэта. Пот в ладонях копится, и Риндо смотрит на Рана, ища в глазах брата привычную уверенность, но видит там такое же осознание конца. Ран делает шаг назад, его взгляд холодеет. Ужас, который они оба наблюдали сейчас. Он и сам убил целое множество. Вот только они ему никем не приходились. Просто жалкие, бесперспективные существа, которые не достойны даже называться людьми. Старший встаёт впереди младшего, чтобы, если что, принять удар на себя. Огнестрельного оружия в кармане нет, как и выхода из ситуации, в которую они попали. – Майки, останови это безумие! – крикнул Ран, опять-таки в пустоту, закрывая своими плечами и руками Риндо. – А вы, оба, бывшие короли Роппонги? Пфф, – восклицает Санзу, который наконец отстал от трупа Такеоми, разве что в последний раз пнув его в живот. – Да вы же просто нарядные куклы! Подхалимы! Уроды! Неверные! У Харучие начинается истерика. Его горло срывается, и голос становится хриплым, будто стены глотки расцарапаны острыми ножами. Ему даже не пришло осознание, что он только что окончательно уничтожил свою семью. Ведь приказ Майки – это кровь, которая используется вместо пасты и высекает собой слова на бумаге. На бумаге, где есть история судьбы каждого в этом зале. Санзу начинает хихикать — так злобно и противно. Он замахивается и кидает один из двух пистолетов в голову Риндо. Санзу даже не переступает через труп на полу. Он наступает всем своим весом на его пальцы, ломая и заставляя хрупкие кости кистей хрустеть и крошиться изнутри. Тысячи синих кругов на локтях. — Что, младший, кишка тонка? Хочешь подохнуть вместе с ним? — подначивает Санзу и, дёрнувшись, подставляет дуло к голове Риндо. В виске младшего заболело, и от стресса вздулась височная вена. — Убей Рана. Убей своего брата. Почувствуй это счастье. Риндо начинает панически задыхаться, когда пистолет оказывается в его руках. Такая привычная вещь — убить кого-то. Рутина, то же самое, как отключить навязчивый будильник или чокнуться бокалами из цветного стекла, якобы, за счастливое будущее. Вот только вместо будильника сейчас — звон в ушах, вместо бокалов — осколки от разбитых бутылок, которыми хочется сейчас вскрыть себе вены. Будущее? Его нет. Ран смотрит всё ещё спокойно, молча, но паника в его глазах читается с первого раза. Ведь сейчас умрёт либо Ран, либо они оба. В лиловых глазах обоих братьев один и тот же вердикт. Они растратили цветущую молодость, потеряли всё: как своё достоинство, так и жизнь. Навсегда. Губы Риндо дрожат, лицо бледнеет, и ладони потеют ещё сильнее, становясь ватными. Движения тела такие неловкие. Веки превращаются в тяжёлые камни, и его зрение затуманивается паникующими слезами. Горячие слёзы становятся кипятком, который жжёт щёки и остальное лицо Риндо. Чувство безысходности в его голове стучит и бьёт тревожным колоколом. Удушающий, сухой крик вырывается из глотки Риндо, перемешанный с горькими слезами безысходности. Впереди стоит брат, ожидающий своего приговора, а сбоку Санзу, наслаждающийся этой игрой. Выхода нет. Если Риндо ткажется, Санзу все равно убьет их обоих, но перед этим заставит его мучиться, наблюдая за смертью единственного родного человека. Нужно просто грохнуть Харучие. Просто направить пистолет на него. Всё как всегда. Нет. Колени Риндо дрожат, и обмякшее тело падает на пол с грохотом. Он направил дуло в свой рот и уничтожил себя, когда пуля прошла через ствол головного мозга. Кровь из его головы брызгает на отчаянное лицо Рана. Не хватило бы духа и смелости на то, чтобы пойти против сосуда жестокого бога, несмотря на свой колкий и находчивый характер. Не хватило бы духа на то, чтобы убить своего брата. Это не героизм Риндо, это его жест отчаяния. Он ушел первым, чтобы не видеть смерти Рана. Он оставил брата в аду, и в этом его главная вина, но остаться и убить его самостоятельно – ещё невыносимее. Вслед за младшим полетел и старший, когда Санзу, в порыве агрессии от неудачи, сделал несколько выстрелов в мёртвое тело Риндо, а затем в спину Рана. Тёмная кровь растеклась густой лужей на полу, попав на сиреневые волосы Риндо. Ран, собирая остатки последних сил в кулак, подполз ближе к уже мёртвому телу брата. Под его собственными глазами начинают появляться чёрные круги. Агония на подходе: конечности Рана уже в судорогах, а апатия и страх смешиваются со странным вкусом смирения. Кровь начинает вытекать не только из спины, но и течёт струёй изо рта. – Нам стоило ждать такой конец. Мы больше ни для чего не созданы, – шепчет Ран, прежде чем, сквозь дрожь, в последние секунды перед концом, схватить ледяную руку Риндо. Майки всё продолжал смотреть в тёмные окна пустыми очами, где очень далеко меркли огни городских фонарей, не подозревая, что короли этих мест были низвергнуты и наступает крах всякой рациональности. – Санзу, – негромко произнёс Майки, даже не повернувшись лицом. Голос его был лишён веса. – Моччи, Какуче и Коко. Они лишние. Санзу, стоявший в центре этой кровавой инсталляции, вздрогнул. Его суженные зрачки от неисчислимых доз и адреналина расширились и лихорадочно блеснули. Он оглядел трёх выживших, которые всё ещё дышали и прижались спиной к холодной, накрепко запертой двери. Наверное, молили, что кто-то из охранников сможет пойти против Майки и Санзу. А может, медленно ждали своего конца – пули в лоб. Харучие перезарядил пистолет, а затем переступил через кровавые трупы братьев Хайтани. Тяжёлыми шагами он пошёл к двери. Коко почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Все его счета, офшоры, миллиарды и кошельки, наполненные золотом и бриллиантами, которыми он жонглировал и заправлял годами, превратились в мусор и пыль. Он не смотрел на Санзу, он лишь взглянул на Майки, надеясь найти в его периферийном зрении хоть каплю разума, но не нашёл там ничего. Первым получил пулю в лоб Мочидзуки. Он вступил в драку с Санзу и даже надавал ему кулаками по лицу. Харучие несколько раз сплюнул кровь и слюну и ощутил острую боль в боках и в голове. Но Мочидзуки не был так ловок против агрессии, гнева и адреналина Санзу. Против огнестрельного оружия кулаками не попрёшь. Мочидзуки бросил последний взгляд на Какуче и Коконои, показывая всем видом, что он всё. Мочидзуки был застрелен пулей прямо в мозг и умер мгновенно. Звук отвратительных выстрелов и вид мертвых Хайтани, Акаши и Канджи отозвался в сознании Коко физической болью. Желудок судорожно сжался, диафрагму свело спазмом. Он едва успел отвернуться, как его вывернуло наизнанку — мучительно, до слез в глазах, словно организм пытался исторгнуть из себя саму память об увиденном. Серебристые волосы свисли вбок. Кислота в глотке и солоноватая слюна, перед тем как выбросить из себя всю эту желчь. Он кашляет, прежде чем заговорить. — Майки… — Его голос срывается. — Без меня Бонтен обанкротится за неделю. Ты не можешь… — Заткнись, Коко. Деньги больше не имеют значения, — перебивает его Санзу, обнажая шрамы в безумном оскале. С кожи его разодранных, искусанных губ начинает течь кровь. Нервы сдали. — Королю не нужны твои цифры. Ему не нужен шум. Ему нужна чистота. Какуче отреагировал быстрее, чем Санзу нажал на курок. Последнее, что он мог защитить сейчас — это Коконои. Какуче дрался как раненый зверь, вкладывая в удары всю свою злость, обиду и сожаление по своему драгоценному королю, которого он потерял. По Изане и по всему, что шло после него. По всему, что он когда-либо имел, и по всему, что потерял. В драке он разбил нос Санзу и даже смог выбить пистолет из его рук. Но Харучие, который отчаянно смеялся и захлебывался собственной кровью, уже погрузился в личное безумие. Он забрал пистолет из рук трупа младшего Хайтани. – Майки! – Резко кричит Какуче, все еще отбиваясь от Санзу. — А ведь Изана поверил в тебя перед своей смертью Вспышка. Падение. Грохот. Какуче замер, как статуя. Он взглянул на Майки — в последний раз. В его глазах не было страха. Только бесконечная, бездонная жалость и отвращение ко всему, что создал их лидер и самолично уничтожил. — Манджиро… — почти шепчет он, упав на плитку и чувствуя, как к горлу подступает неприятный ком. Никому не хочется умирать. — Ты всегда был и будешь один. Совсем один, — Какуче не лжет и не давит, просто высказывает правду, которая всегда хранилась в больном сердце. — Ты ведь сам всегда говорил о верности. Докажи её. Умри молча, — говорит Майки, даже не поворачиваясь лицом. — Ты бесишь меня, я тебя всегда ненавидел, — почти рычит Санзу, смотря на умирающего Какуче, и пинает его ногой в бок со всей силы. Какуче кашляет артериальной кровью, и его кожа становится еще белее, чем обычно. Жизнь уходит из его тела, и приходит только холодный пот. — Нашелся мне, благодушный рыцарь. Коко не побежал. Он просто осел на пол, привалившись к холодной, облезлой стене, не в силах больше двигаться или сопротивляться. Еще некоторое время назад все те, кто стали товарищами по бизнесу, были живы. Теперь он остался наедине с двумя воплощениями ужаса. Его разум, всегда такой чёткий, окончательно капитулировал перед иррациональностью этого ада. Он закрыл глаза, прижав хрустящие колени к лицу руками. Коко воззвал в сознании образ Акане и Сейшу. Это последнее, о чём ему хочется подумать, прежде чем мучительно задыхаться в зале, в котором не осталось ничего живого. Всё вокруг пропахло гниющим запахом, железом кровных луж и сгустков. Всё вокруг пропахло неисправимым безумием. Такая судьба ждала их с самого начала, ведь само вступление в Бонтен стало точкой невозврата. "Прости, Сейшу. Я так и не научился тратить деньги на жизнь. Только на смерть" А Санзу, как змея, с окровавленным лицом, с непосильным никому грузом ответственности на руках, в количестве смерти множества человек, подходит вплотную. Ствол пистолета, всё ещё раскалённый, коснулся головы Коконои. — Ты всегда был слишком умным, Коко, — прошипел Санзу, сплёвывая кровь в очередной раз. — А умные люди задают слишком много вопросов. Паралич и отчаяние Коко сменились безотрадным, последним в жизни смехом. Его горькие слёзы полились фонтаном. — Столько лет. Столько денег, — Коко поднял голову, смотря на Санзу. — Стреляй, Харучие. В этом аду больше нечего покупать. Выстрел. Казалось, во всём мире воцарилась такая мёртвая и густая тишина, что её можно было потрогать пальцами. Запах пороха смешался со сладковатым ароматом крови. В ней больше не было ни печальных вздохов, ни биений чужих, проклятых тьмой сердец. Санзу стоял посреди тел, тяжело дыша. Все его пальцы измазаны в крови, наполовину засохшей, наполовину свежей. На его перепачканном лице застыла безумная эйфория, которая хрупко граничит с истерикой и агонией. Он оглядел комнату. Харучие вернулся к спустившемуся Майки и встал на колено, опустив голову. Как верный и сильный пёс, который слаб только в руках у своего короля. — Всё кончено, Майки. Шум затих. Майки медленно перевёл взгляд на гору тел своих бывших подчинённых. В его глазах не было ни раскаяния, ни сочувствия. Только бесконечная, иссушающая усталость. У него больше нет ничего. Ничего. — Харучиё, — голос Майки прозвучал почти нежно, как в детстве, хоть и с хрипотой. — Ты выполнил всё. Осталось последнее. Санзу поднял голову. Его лицо, забрызганное кровью брата и соратников, выражало готовность принять любой приказ. — Да, мой король? Что угодно. Майки медленно подошёл к Санзу и мягко взял его за руку, в которой он всё ещё сжимал палящее оружие, оно пахнет горелым. Он приставил ствол к своему собственному лбу, прямо в переносицу, между пустых и чёрных, как угли, глаз. – Убей меня, Харучие. А потом убей себя. Освободи нас. Мир Санзу треснул, и теперь в его душе были не просто родившиеся шрамы, а глубокие трещины и разрывы. Этот приказ стал его высшим даром. Майки доверил ему последнее, что у него есть – свою смерть. – Майки, – из глаз Санзу хлынули соленые слезы, смывая чужую кровь с его щек. – Это… это честь. Его палец лег на курок. Он видел, как Майки прикрыл глаза, впервые за долгие годы выглядя умиротворенным и, наверное, счастливым. Ведь в этом зале они обретут свой покой. Выстрел. Ватное, похолодевшее тело Манджиро Сано осело в руки Харучие. Его рёбра торчат от постоянных голодовок, кости выделяются. Лиловые вены, и бледные запястья, покрытые алыми месяцами от собственных ногтей. Санзу бережно подхватил тело, прижимая к себе, как самое драгоценное, что у него есть. Он запачкал свои руки последней кровью фамилии Сано. Санзу сидел так несколько минут, баюкая голову своего Короля, шепча ему слова о верности, которые больше некому было слушать. Он чувствовал лишь жуткое горе, которое перемешалось с пустотой, гордость от того, что убив своего Короля, он забрал себе его навсегда. В висках прогремело облегчение. Спустя пару минут, Харучие осторожно положил тело Майки к стене. Он больше ничего не чувствовал. Но нужно было исполнить последний приказ Короля. Харучие приставил все тот же ствол к своему виску. А на его губах расплылась самая искренняя улыбка в его жизни. Выстрел. Конец, после которого не настанет завтра. Говорят, что неистовые, неизвестные крики из этих зданий были слышны всю ночь. Конец Бонтена, который превратился в братскую могилу в их собственном штабе. Уже завтра империя рухнет, а заголовки новостей вынесут им приговор, и новую причину смерти: Массовое самоубийство, ведь Бонтен был не только преступной организацией, но и сектой смерти. И пока над Токио вершит прощальный подарок – рассвет, который алее, чем кровь, в этом зале ночь воцарилась навечно.