яблоки в телевизоре.

«Субъект: JS-02

Имя: Квак Джисок Состояние: шизоаффективное расстройство, слуховые галлюцинации.

Наблюдение №17:

Пациент поступил с выраженным психотическим эпизодом. Доставлен братом после того, как попытался выпрыгнуть с четвёртого этажа, преследуя «голоса, которые звали в небо». Первичная диагностика выявила структурированную галлюцинаторную систему. Голоса имеют иерархию: главный (называет себя «Наблюдатель») и несколько второстепенных. Рекомендовано: курс когнитивной стабилизации с элементами сенсорной коррекции.»

***

Четыре стены. Белые. Потолок. Белый. Пол. Серый. Почти белый. Джисок сидел на койке, вжавшись спиной в стену, и считал. Не секунды. Не вдохи. Он считал слои тишины. Первый слой — ближний. Тот что внутри головы. Там всегда был шум, но шум — это не тишина. Шум — это голоса. А первый слой тишины — это паузы между ними. Короткие. Рваные. Как дыхание перед криком. Второй слой — комната. Здесь было тихо. По-настоящему тихо. Никаких звуков из коридора, никаких шагов, никаких голосов персонала. Только гул вентиляции, низкий, ровный, почти незаметный. Третий слой — стены. Джисок знал что за ними что-то есть. Коридоры. Другие палаты. Другие люди. Но стены были толстыми, и звуки не проходили. Тишина за стенами была плотной, как вата. Четвёртый слой — самый глубокий. Тот, который начинался если закрыть глаза и перестать дышать носом. Тишина, в которой можно было услышать как кровь течёт по венам. Как пульс отдаёт в висках. Как где-то глубоко внутри, под всеми голосами, под всей болью, под всем страхом — есть точка, где ничего нет. Абсолютная пустота. Джисок боялся четвёртого слоя. Потому что когда он туда проваливался, голоса становились громче. Они ждали его там. — Считай дальше, — сказал голос справа. Джисок не повернул головы. Там никого не было. Он знал. Но голос был. — Ты пропустил пятый слой, — продолжал голос. — Самый важный. Слой, где смотрят. — Заткнись, — прошептал Джисок. — А кто заставит? — усмехнулся голос слева. Другой. Выше тоном, насмешливый. — Ты даже встать не можешь. Лежишь как кусок мяса в холодильнике. — Я не лежу. Я сижу. — Какая разница? Джисок зажмурился. Сильнее. Ещё сильнее. Чтобы в темноте под веками вспыхивали цветные пятна. Чтобы заглушить. Не помогало. Голоса всегда знали, что сказать. — Открой глаза, — приказал главный. Тот, который называл себя Наблюдателем. — Они идут. Джисок открыл глаза и уставился на дверь. Дверь была белая. Обычная больничная дверь с маленьким окошком наверху. За окошком — коридорный свет, всегда включённый, всегда ровный. Там никто не стоял. — Сейчас войдут, — сказал Наблюдатель. — Трое. Один с иглой. Двое держат. Будут делать больно. Очень больно. — За что? — прошептал Джисок, неосознанно сцепив руки на своей шее, ущипнув себя за неё, надеясь что это сон. — Ты плохо себя вёл. Кричал. Их это раздражает. Они не любят шум. Джисок сглотнул. Горло пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Он попытался встать чтобы спрятаться в угол, за койку, под койку, куда угодно — но ноги не слушались. Ватные. Чужие. — Не дёргайся, — сказал насмешливый голос. — Так даже интереснее. Посмотрим как ты заплачешь. В коридоре послышались шаги. Джисок замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, мелко, как птица в силках. Шаги приближались. Не быстрые, не медленные. Ровные. Уверенные. Один человек. — Один, — выдохнул Джисок. — Он сказал — трое, — напомнил насмешливый. — Врёт твой Наблюдатель. Как всегда врёт. — Я не вру, — ледяным тоном отозвался главный. — Просто остальные пока невидимы. Они умеют прятаться. Особенно тот, с иглой. Шаги стихли прямо за дверью. Джисок смотрел на окошко и не дышал. Щёлкнул замок. Дверь открылась. В палату вошёл мужчина в белом халате. Высокий, худощавый, с аккуратно зачёсанными назад волосами. В руках он держал небольшую папку с бумагами. Никакой иглы. Никаких санитаров за спиной. Он вошёл и остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку палаты. Потом посмотрел прямо на Джисока. Спокойно. Без страха. Без брезгливости. Просто смотрел — изучающе, внимательно, как смотрят на сломанный прибор, который нужно починить. — Квак Джисок, — сказал он. Не спросил. Утвердил. Голос у него был низкий и ровный, без лишних эмоций. Такой голос не повышают. Таким голосом читают лекции или диктуют условия. Джисок вжался в стену сильнее. Лопатки упёрлись в бетон, но отступать было некуда. — Я профессор О Сынмин, — представился мужчина. Он не улыбнулся. Не сделал шага вперёд. Просто стоял в дверях, давая Джисоку время, или пространство. — Я твой лечащий врач. Голоса молчали. Впервые за долгое время голоса молчали. Ни насмешек, ни приказов, ни шёпота. Тишина в голове стала такой плотной, что у Джисока зазвенело в ушах. — Ты слышишь их сейчас? — спросил Сынмин. Без осуждения. Без жалости. Как спрашивают «ты голоден?» или «хочешь пить?». Джисок не ответил. Он смотрел на этого человека и пытался понять: ловушка это или нет. Может голоса правы, и сейчас из коридора вбегут те двое с иглой. Может этот в белом — просто приманка. Но никто не вбегал. В коридоре было тихо. В палате было тихо. Даже вентиляция, казалось, гудела тише. — Я задал вопрос, — напомнил Сынмин. В его голосе не было нетерпения. Только констатация факта: вопрос задан, ответ ожидается. — Слышу, — выдавил из себя Джисок. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Всегда слышу. Сынмин коротко кивнул. Будто получил подтверждение тому, что и так знал. — Что они говорят? Джисок замялся. Слишком личный вопрос. Слишком опасный. Если рассказать — они узнают что он видит их насквозь. Если не рассказать — обвинят во лжи. — Разное, — наконец сказал он. — Например? — Говорят, что вы придёте с иглой. Что будете делать больно. Что здесь всё ненастоящее. Сынмин слушал внимательно. Не перебивал. Не записывал, хотя папка была у него в руках. Просто смотрел на Джисока и слушал. Когда Джисок замолчал, профессор сделал короткую паузу, а потом сказал: — Я не делаю больно. Это не входит в мои методы. Он сделал шаг в палату. Один шаг. Медленный, без резкости. И остановился, давая пациенту время привыкнуть к тому, что расстояние сократилось. — Я здесь чтобы понять как работает твой страх, — продолжил Сынмин. — Не чтобы его усилить. Чтобы найти способ его отключить. Парень смотрел на него во все глаза. Никто никогда так не говорил. В других больницах его кормили таблетками, связывали, когда буянил, говорили «успокойся» и «дыши глубже». Но никто не говорил про страх как про механизм, который можно отключить. — Это как… выключатель? — спросил Джисок. В голосе проскользнуло что-то детское. Что-то очень похожее на надежду. — Вроде того, — кивнул Сынмин. — Но сначала мне нужно понять, как именно работают твои голоса. Когда они появляются. Что их провоцирует. Что их затишает. Он помолчал секунду, а потом добавил: — Сейчас они молчат? Почему? Джисок задумался. Правда. Почему? Пару минут назад они насмехались над ним, говорили что посмотрят, как плачущего его будут держать санитары с иглой. А после прихода профессора О Сынмина они замолчали. — Я… не знаю. Они просто… замолчали. Когда вы вошли. Сынмин чуть наклонил голову. В этом жесте не было угрозы — скорее любопытство, как у учёного который нашёл неожиданную реакцию в эксперименте. — Интересно, — сказал он тихо, почти про себя. — Очень интересно. Потом открыл папку, которую держал в руках, и достал оттуда небольшое зелёное яблоко. Обычное. Свежее. С листиком у хвостика. — Ты ел сегодня? — спросил он. Джисок мотнул головой. Еда была последним, о чём он думал. Сынмин протянул яблоко. Жест был спокойным, открытым. Ладонь раскрыта, яблоко лежит на ней как предложение мира. — Это не таблетка, — сказал профессор. В его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на мягкость. — Просто яблоко. Ты можешь съесть его, если хочешь. Или можешь оставить. Это твой выбор. Джисок смотрел на яблоко. Зелёное. Настоящее. Оно пахло садом, летом, чем-то давно забытым. — Зачем? — спросил он. — Потому что голод усиливает тревогу, — ответил Сынмин. — А мне нужно, чтобы ты был спокоен, когда мы будем говорить дальше. Спокойный мозг лучше поддаётся лечению. Он положил яблоко на край койки рядом с рукой Джисока. Не в руку — просто рядом, что бы тот мог взять сам, если захочет. — Я приду завтра, — сказал Сынмин, выпрямляясь. — Если голоса будут слишком громкими — нажми кнопку вызова. Сестра придёт и позовёт меня. Я не обещаю что смогу убрать их сразу. Но я обещаю что приду и выслушаю. Он развернулся и направился к двери. — Постойте, — вырвалось у Джисока. Сынмин остановился. Обернулся. — Они говорили, — Джисок сглотнул, подбирая слова. — Голоса. Они говорили, что вы… что здесь все… что за нами смотрят. Это правда? Сынмин посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. — В этом месте есть камеры, — ответил он ровно. — Для безопасности пациентов. Чтобы никто не навредил себе или другим. Я смотрю эти записи, чтобы понимать, как проходит лечение. Это не слежка. Это наблюдение. Разница есть. Он сделал паузу. — Ты боишься что за тобой смотрят? Джисок кивнул. — Хорошо, — сказал Сынмин. — Значит мы будем работать с этим страхом. Но не сегодня. Сегодня ешь и отдыхай. Завтра поговорим подробнее. Он вышел. Дверь мягко закрылась за ним. Джисок остался один. В палате пахло яблоком. Голоса молчали. Впервые за много месяцев — абсолютно, пугающе молчали. Он посмотрел на яблоко. Зелёное. Настоящее. Оно лежало на сером больничном одеяле, и в этом не было никакого подвоха. Просто еда. Просто человек, который протянул её и сказал: «это твой выбор». Джисок медленно, недоверчиво протянул руку и взял яблоко. Пальцы сомкнулись на гладкой холодной кожуре. Где-то дальше по коридору раздался крик. Неровный. Резкий. Чужой. — Заткнитесь! — кричал голос из другой палаты. — Я знаю, что вы здесь! Джисок вздрогнул, прижал яблоко к груди и замер. Но голоса в его голове молчали.

***

Профессор О Сынмин вернулся в свой кабинет. В коридорах было тихо — крики из палаты уже стихли, санитары, видимо, справились. Он сел в кресло, открыл журнал на странице JS-02. Ручка легла в пальцы привычно, почти машинально. Он записал:

«Субъект: JS-02

Наблюдение №18

Первичный контакт установлен. Пациент демонстрирует высокий уровень тревоги, структурированную галлюцинаторную систему. Интересная особенность: в моём присутствии голоса затихают. Требуется дополнительная проверка — является ли это реакцией на авторитетную фигуру или на что-то иное.

Оставлен пищевой стимул (яблоко). Пациент проявил готовность к контакту — задал уточняющий вопрос о системе наблюдения. Страх перед камерами выражен, но не парализует.

Рекомендации: продолжить индивидуальную работу. Усилить наблюдение за реакциями на внешние раздражители.»

Он отложил ручку. Посидел неподвижно, глядя на закрытую папку. Где-то далеко по коридору прокатился металлический скрип тележки. Потом короткий стук двери. Через стену на секунду прошёлся глухой кашель пациента. Сынмин не обратил на это внимания. Он снял очки, аккуратно провёл пальцами по переносице и на несколько секунд прикрыл глаза. В кабинете было тихо. Плотно. Почти приятно. Потом он открыл глаза, взял ручку и дописал в самом низу страницы, мелко, на полях:

«Примечание: субъект JS-02 спросил, смотрят ли за ним. Ответил правду — но не всю. Камеры действительно есть. »

Он закрыл журнал, и тишина в кабинете стала ещё плотнее.