Твоя очередь носить

Я — жертва маньяка. Именно так говорят те, кто сумел выжить после встречи с серийными убийцами и потом рассказывает об этом. Даёт интервью на телевидении или какому-нибудь крупному ютуб-каналу, транслирующему тру-крайм. Я не рассказывал никому. Я никогда не произносил этих слов, пусть они и являются чистой правдой. Я — жертва маньяка. И было мне на тот момент четырнадцать лет. Сейчас уже двадцать три, и я чертовски удачливый сукин сын, если вы ещё не поняли. Неудачника на моём месте уже девять лет не было бы в живых. Вам ведь известно, что далеко не все серийные убийцы заканчивают свои дни в одиночных камерах, как в ваших любимых тру-крайм историях, не так ли? Увы, реальность куда более грязная и липкая. Особенно в России с её миллионами квадратных километров, бесконечными лабиринтами панелек, гниющими промзонами и тайгой, в которой можно спрятать небольшую европейскую страну, не то что несколько трупов. Думаю, что все слышали про Орского маньяка, на чьём счету десятки жертв, и даже неизвестно, сколько десятков именно? Или про даниловского душителя из Череповца, который годами растворялся в серой заводской толпе, так без следа в неё и канув? А вот Ижорский убийца уже не у всех на слуху. Как и «Печорский дьявол». Как и десятки серийников, что признаны такими официально и до сих пор бродят по нашей стране неузнанными. И это только те, чьи эпизоды следователи со скрипом, преодолевая бюрократический паралич и нежелание портить статистику, всё-таки связали в одну серию. Почему их до сих пор не поймали? Людям нравится верить в злого гения, в Мориарти с холодным расчётом. Но это чушь. Их не поймали, потому что зло банально, а система слепа. Следователь из одного района поленился отправить факс в другой. Оперативник с похмелья не обратил внимания на волосок в багажнике. Случайный свидетель промолчал о том, что видел, не желая себе лишних хлопот. А сам монстр… он не носит маску из человеческой кожи. Он покупает кефир по акции в «Пятёрочке», помогает соседке донести сумки и пахнет дешёвым табаком, а не серой. География и человеческое равнодушие — вот идеальный камуфляж для любого оборотня. Я понял это в свои четырнадцать лет, лёжа на грязном матрасе со спущенными штанами и чувствуя на себе живую тяжесть взрослого мужика, вбивающегося в моё тело. Понял я и то, что никакого кармического баланса не существует, потому что я ничем это не заслужил, никому не сделал зла, а просто оказался в плохом месте в плохое время. И что вселенная не станет мстить за меня, а правосудие — это просто социальный конструкт, придуманный для того, чтобы овцы спали спокойно, в то время как волк может жрать годами, умереть от старости в своей постели, и никто никогда не узнает, что скрывалось за его благообразными сединами. Мы живем в пищевой цепи, замаскированной под цивилизацию. И мне не повезло узнать о том, кто стоит на её вершине. В тот роковой вечер я возвращался из приюта для животных, куда мы с одноклассниками ходили выгуливать собак. Будучи скорее домоседом, чем тусовщиком, в другой ситуации я бы на это не подписался, но с нами была девочка, которая мне нравилась, и я думал таким образом обратить на себя её внимание. Приют находился в очень неприглядном месте, в пригороде между полузаброшенной промзоной и лесным массивом. Моих одноклассников, и, конечно же, одноклассниц, оттуда забрали родители на машинах. Предлагали подвезти и меня, но я постеснялся признаться в том, что в нашей семье нет автомобиля, и соврал, будто жду отца. Так вот и оказался один в дождливых осенних сумерках. Брёл по обочине пустынной дороги к ближайшей остановке, вспоминал холодные собачьи носы и мохнатые уши, которые так приятно трепать ладонью, думал о том, что здорово было бы забрать собаку из приюта домой, чтобы гулять с ней уже у себя во дворе под тёплым светом жёлтых фонарей. Но жили мы тесно и небогато, поэтому единственными домашними любимцами, которых мне удалось выпросить у родителей ещё пару лет назад, были вертлявые гупёшки в маленьком аквариуме. Аквариум стоял на подоконнике в изголовье моей кровати, и я добросовестно ухаживал за ним, я даже дал всем рыбкам имена, но разве можно сравнить это с настоящей, большой, тёплой и преданной собакой? До остановки я не дошёл каких-то тридцать метров. И нет, на меня не выпрыгнул из кустов маргинал с ножом. Мой путь на дно пищевой цепи оказался организован с пугающим, безупречным сервисом. Сзади, со стороны промзоны, догоняя меня, из дождливой мороси медленно выплыл полицейский УАЗик. Он двигался без сирены, лишь лениво перемигиваясь синим маячком — обычная картина для наших краёв, не вызывающая ничьих подозрительных взглядов. И я лишь потеснился в сторону, ближе к обочине, чтобы пропустить его. Но автомобиль притормозил, поравнявшись со мной. — Эй, пацан! — полноватый сержант высунулся из водительского окна. — Ты чего тут один болтаешься? Закладки раскидываешь? Я замотал головой и испуганно остановился. УАЗик остановился тоже. — А ну-ка сядь сюда! — задняя дверца приглашающе распахнулась. Там, в темноте салона, тоже кто-то был. Я замотал головой сильнее и попятился, но тут сержант сменил тон. — Да ты чего, парень, нормально всё! Если не закладчик, то и бояться тебе нечего. Садись, довезём, поздно уже. Ты где живёшь? Я сказал, где живу. И сел. Потому что не был закладчиком и поверил, что бояться мне нечего. Тогда я ещё не знал, что ужасные вещи случаются не только с теми, кто этого заслуживает. Я даже не понял, чем меня оглушили и как. Просто мир вокруг вдруг погас, а когда включился снова, будто сломанный телевизор, сам по себе скачущий с канала на канал, вокруг всё было уже совсем другим. Я обнаружил себя в тускло освещённом бетонном мешке с низким потолком. Обнаружил, что лежу, уткнувшись лицом в пыльную ткань видавшего виды матраса, что мои руки скованы за спиной наручниками, а в рот забита какая-то тряпка, уже пропитавшаяся моей слюной. Конечно, я замычал, задёргал ногами, завертел головой… И тогда от стены отделилась тень. Полноватый мужчина с абсолютно седой, но на удивление густой шевелюрой подошёл и встал коленями на матрас рядом со мной. У него были водянистые глаза, но при этом очень внимательный взгляд. Именно из-за этого взгляда у меня не повернулся бы язык назвать его стариком, хотя возраст мужчины наверняка подходил к семидесяти годам, а то и перевалил за них. Но было в нём что-то никак не вяжущееся с понятием старости. Этот вот холодный сканирующий ум в глазах. Скрытая сила в плавных, как у крупного хищника, движениях. И то, как оттопыривались спереди штаны явно дорогого спортивного костюма, в который он был одет. — Здравствуй, мальчик, — сказал мужчина низким приятным баритоном. У него оказался хорошо поставленный голос, как у человека, который часто выступает на публике. — Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть! Я снова замычал, по моим щекам уже вовсю текли слёзы, а взгляд — я знал это — стал умоляющим. Я пытался сказать глазами то, что не мог озвучить голосом. То, что говорят все, оказавшиеся беспомощными в чужой злой власти: «Не надо! Пожалуйста, не надо!» И седой мужчина меня услышал. Покивал. — Тебе страшно, я знаю. И не стану врать, что для этого нет оснований. Ближайший час будет для тебя… непростым. Но поверь, оно того стоит. Он подвинулся ближе, взял меня за плечи и одним движением перевернул на спину. Так легко, будто я совсем ничего не весил. И эта несвойственная его возрасту сила убила во мне последнюю надежду. Я перестал мычать и просто замер, уставившись заплаканными глазами в низкий потолок. Седой погладил меня по волосам, а потом приподнял мою голову с матраса. — Посмотри вокруг, мальчик. И ты увидишь, как долго я тебя искал. Я посмотрел. И увидел. Окружающие нас стены не были голыми. Там, на плечиках, вмурованных прямо в бетон, висели разноцветные рубашки, футболки и толстовки, часто совсем по-детски наивные, с принтами супергероев или смешными надписями. Над некоторыми из них виднелись бейсболки и вязаные шапки, а снизу, точно по уровню пояса, фиксировались джинсы или брюки. И под каждым из таких комплектов одежды стояла обувь. Стоптанные кроссовки, зимние ботинки, летние кеды. Типичный подростковый гардероб. Призрачная коллекция. Где-то ткань была разорвана, где-то покрыта тёмными ржавыми пятнами, которые выглядели как засохшая кровь. Которые, несомненно, и были засохшей кровью. Я снова замычал. От невыносимого ужаса. От окончательного осознания своего положения. Зажмурился, не в силах видеть то, что осталось от моих предшественников в этом подвале, и почувствовал, как рука седого снова скользит по моим волосам. — Каждая из этих вещей когда-то согревала того, кто был так же юн и так же напуган, как ты сейчас, — тихо, почти доверительно сказал он, и этот тон был страшнее любого крика. — Но их сосуды оказались либо недостаточно глубоки, либо недостаточно чисты для того, чем я хотел их заполнить. Это грустно. Я прихожу сюда, чтобы почтить их память. Седой наклонился ко мне, и я почувствовал запах — не табака или пота, а пряный аромат дорогой туалетной воды в сочетании с чем-то древним и пыльным, с затхлостью, которую столетиями не тревожил никто и ничто. — Понимаешь, мальчик, — холодные, как мрамор, пальцы погладили меня по мокрой щеке, — чтобы удержать и взрастить то, что я тебе передам, нужна не просто сила. Нужна особенная пустота внутри. Твоя доброта, твоя наивность, твоя честность... это всё пустота. Идеальная, нетронутая ёмкость, которая еще не успела наполниться собственным эгоизмом. Ты — лучший из всех, кого я встречал за последние двадцать лет. В тебе есть и сила, и чистота. Редкое сочетание. Ты подходишь. Седой приподнял мой свитер и нащупал брючный ремень. Он не торопился. Его внимательные глаза под набрякшими веками смотрели на меня даже сочувственно. — Сила требует жертв, — говорил он, стягивая с меня штаны и снова переворачивая на живот, — сила стоит дорого. Сейчас я отдам тебе свою силу, а ты подаришь мне свободу. Это равноценный обмен. Я очень устал. Отпусти меня, мальчик. Твоя очередь носить! Он навалился сверху, и я застонал от этой невозможной тяжести, которая показалась мне весом надгробной плиты. Боль была острой и разрывающей, унижение — абсолютным, но страшнее всего оказалось ощущение необратимости. Фатальное понимание того, что происходящее прямо сейчас нельзя отменить. Что это смерть, пусть ещё не физическая, но конец всему, чем я был до этой минуты. Седой двигался во мне, продолжая говорить, и его дыхание не сбивалось: — Ты будешь богат, мальчик. Ты будешь успешен. Ты будешь жить очень долго и очень счастливо. Но цена за это не только то, что я делаю с тобой сейчас, но и то, что ты сделаешь с другими. Запах склепа накатывал на меня волнами, я задыхался, перед глазами темнело, и комплекты одежды, висящие на стенах, начали обретать выпуклость, становились молчаливыми подростками, наблюдающими за происходящим с каким-то мрачным торжеством на бледных лицах. «Помогите!» — мысленно взмолился я, обращаясь к ним, потому что больше было не к кому. — «Помогите мне!» Но пытка всё не прекращалась, движения седого стали резче, безжалостней, и он продолжал говорить, но теперь уже на каком-то странном гортанном наречии, звучащем как пение шамана. И в тот момент, когда я уже почти потерял сознание от боли и ужаса, насильник вдруг обмяк, уткнувшись лицом мне в шею. Его хриплое дыхание оборвалось резким булькающим звуком, и вместе с этим я почувствовал, как внутрь меня скользнуло нечто. Холодное, как змея, тяжёлое, как ртуть. Оно проползло по пищеводу и свернулось плотным, пульсирующим узлом где-то под солнечным сплетением. Седой медленно слез с меня, тяжело дыша, опираясь на руки, и вот теперь было видно, что он стар. В его движениях уже не было ни скрытой силы, ни плавности — только усталость человека, выполнившего тяжелую работу. Он больше ничего не сказал, лишь молча поцеловал меня. Не в губы, а легко и бережно — в лоб, почти по-отечески. И ушёл. А я наконец-то провалился в спасительное забвение. Меня не убили. Моя одежда не заняла место на бетонной стене зловещего подвала рядом с одеждой тех, кому повезло меньше, чем мне. Или больше, это с какой стороны посмотреть. Я начал приходить в себя в движущейся машине с мешком на голове, но уже без наручников. И привезли меня туда же, где взяли. На остановку недалеко от приюта, между тёмной промзоной и лесополосой. Вытолкнули на дорогу и уехали, пока я возился на земле, пытаясь стянуть мешок с головы. И надо ли говорить, что ни в какую полицию я не обратился, прекрасно помня о том, кто именно так любезно доставил меня к седому? Да и что бы я там предъявил? Свою разорванную задницу? Чтобы все узнали о моём позоре, чтобы ко мне приклеилось мерзкое словечко «опущенный»? Нет, я приплёлся домой, что-то наврал родителям про то, что опоздал на последний автобус, что заблудился, что разрядился телефон. Я залез под душ и тёр себя мочалкой до красноты, пытаясь отмыться от запаха элитного парфюма и древней пыли. Я лёг в постель и остаток ночи мочил подушку слезами. А утром встал и пошёл в школу. Седой сказал правду — во мне была сила. И она держала меня в этот первый и самый тяжёлый день, она помогала мне делать вид, будто ничего не произошло. Списывать с доски, перебрасываться шуточками с одноклассниками, зависать в смартфоне со скучающим лицом. И никто не увидел пустоты в моих глазах, никто не заметил, как осторожно, прикусив от боли губу, я сажусь за парту. А вечером региональные каналы прервали вещание. Город облетела срочная новость с траурной рамкой в углу экрана. В своём загородном особняке от обширного инфаркта скончался человек, чьё имя произносилось с уважительным придыханием. Миллиардер, меценат, политик, владелец градообразующих предприятий. С экрана на меня смотрело покрытое морщинами лицо под волосами полностью седыми, но удивительно густыми для возраста их обладателя. Взгляд водянистых глаз был полон цепкого внимания и той внутренней уверенности, свойственной людям, обладающим властью. После этого время покатилось вперёд, как по смазанным кровью рельсам. Первые дни я был словно в тумане, испуганным зверьком, забившимся в самый тёмный угол собственной души. Но та самая жизненная сила, о которой я раньше и не подозревал, тащила меня из этого состояния, как эвакуатор тащит из кювета вдребезги разбитый автомобиль. Задница скоро зажила. С душевными ранами было сложнее, но и они постепенно рубцевались. Сквозь тяжёлый туман апатии забрезжили лучики прежнего интереса к жизни. И не только. Я начал меняться. Вчерашний троечник, который с трудом связывал слова в сочинении, вдруг обнаружил, что понимает алгебру с полувзгляда. Формулы уже не казались набором абстрактных символов — они выстраивались в чёткие, изящные логические цепочки. На уроках я больше не прятался за спинами одноклассников, уповая на то, что учитель про меня не вспомнит. Я начал говорить, и мой голос — неожиданно окрепший — звучал веско и убедительно. Любой предмет теперь давался мне так легко, словно напрямую закачивался прямо в мозг из невидимого архива. Через пару месяцев после того, как новостные каналы объявили о смерти богатейшего человека нашего региона, девочка, из-за которой я и потащился в приют тем проклятым вечером, сама подошла ко мне на перемене. Краснея, она предложила снова сходить погулять с собаками, но уже только вдвоём. Словно из ниоткуда появились друзья. Я стал притягателен для людей. Учителя хвалили мои успехи, ровесники искали общения, девочки засматривались. Ещё меня вдруг начали интересовать вещи, о которых я раньше и не помышлял: программирование, криптовалюты, биржевой рынок, основы менеджмента. Я выигрывал конкурсы, ездил на школьные олимпиады, начал блестяще играть в шахматы. Знания сами липли ко мне, а интуиция работала безупречно. Родители себя не помнили от счастья, младшая сестра теперь ходила за мной хвостом, дедушка с бабушкой смахивали слёзы гордости, и никто из них не обратил внимания на то, что я вылил в унитаз свой аквариум с гупёшками, каждую из которых знал по имени. Что я больше не мечтал о собаке или об игровой консоли. Что во мне не осталось ничего детского и тёплого, только холодная логика и сухой расчёт. Я окончил школу с золотой медалью. Без труда поступил на бюджет престижного университета. А в двадцать лет открыл своё дело, маленький бизнес по внедрению нейросетей для предпринимателей нашего города. Просто почувствовал эту незанятую нишу, как чувствовал правильные ответы на школьных экзаменах. Это было несложно. В мире, где многие до сих пор ведут бухгалтерию в тетрадках, тот, кто может заставить компьютер думать за них, становится королём. Деньги потекли ко мне сначала ручейком, а потом, когда я расширился и нашёл партнёров, — полноводной рекой. И сейчас, в свои двадцать три года, я имею всё, о чём только может мечтать парень моего возраста. Финансы, статус, репутацию, достойный круг общения, самых красивых девушек и головокружительные перспективы. Но не надо думать, будто я забыл о том, что произошло со мной девять лет назад. Мой новый ум, острый и пытливый, сумел найти и сопоставить все фрагменты этого мрачного пазла. Вы ведь наверняка тоже слышали жуткие байки про деревенских ведьм, которые не могут умереть, не передав свой дар кровной родственнице — обычно юной, невинной девчонке. Они хватают её за руку, выдыхают в рот свою чёрную гниль, и только после этого спокойно отходят. Но что делать, если ты не дряхлая старуха, а тварь мужского пола? Если у тебя нет ни семьи, ни привязанностей, а жить ты уже бесконечно устал? Устал от власти, от роскоши, от вседозволенности. Что ты делаешь тогда? Ты выходишь на охоту. Ты ищешь чистый сосуд, в который сможешь перелить своё проклятие и хотя бы перед смертью снова стать собой, стать человеком, которым был когда-то давным-давно. И я знаю, что будет дальше. Мой бизнес расширится до размеров империи, мои капиталы станут не просто цифрами, а рычагами, с помощью которых я буду двигать целые города. И когда денег мне покажется достаточно, когда золото перестанет радовать глаз, я начну интересоваться политикой, стремиться к власти, к возможности безнаказанно вершить судьбы. Уже сам стану тем, чьё имя произносят с придыханием, перед кем открываются двери кремлёвских кабинетов. У меня будет всё, о чём смертные только осмеливаются грезить. И однажды, может быть ещё очень нескоро, но неизбежно — мне это надоест. Я устану. Я захочу покоя. Захочу оборвать эту невыносимо успешную жизнь и хотя бы на несколько часов снова стать собой. Тем мальчиком, который давал имена аквариумным рыбкам, стеснялся того, что в его семье нет автомобиля, и шёл в приют выгуливать бездомных собак, чтобы понравиться девочке. И тогда я начну искать чистый сосуд. Того, кто станет моей финальной инвестицией. Того, кому я скажу: «Твоя очередь носить!» Это неизбежно. Этот цикл замкнут. Оно, то самое, что свернулось внутри меня холодной ртутной гнилью, не позволит мне поднести пистолет к виску или затянуть петлю на шее, не позволит свернуть с предначертанного пути. Но кое-что я ещё всё-таки могу сделать, пусть и чувствую уже, как оно пытается перехватить контроль. Могу написать и опубликовать в сети эту исповедь. Не для того чтобы выплакаться, а чтобы попросить. Вы! Да, именно вы, все, кто сейчас читает эти строки. Остановите меня! Остановите, пока не поздно! Пока я ещё перемещаюсь по городу без охраны, пока я уязвим! Пока я живу в обычной квартире, а не за бронированными дверями под сигнализацией, пока у меня ещё нет столько денег, чтобы подкупить полицию города, ваших судей и вашу совесть! Остановите меня, пока я ещё помню блеск рыбьих чешуек и мягкость собачьих ушей. Пока я ещё могу просить. Потому что скоро начну только брать.