Кафешка Поттера

Наташа получила задание в восемь утра. Это было необычно по двум причинам. Во-первых, задание пришло не через стандартный канал, а лично от Фьюри — голосовое сообщение, три секунды, «Романофф, зайди». Во-вторых, когда она зашла, Фьюри выглядел так, будто не спал. Не «не спал одну ночь» — к этому она привыкла, — а «не спал принципиально, из упрямства, потому что сон — это для людей, у которых нет паранойи уровня А+». На его столе лежала папка. Тонкая. С грифом MI6 и следами от скрепок в тех местах, где раньше, очевидно, были другие страницы. — Кафе в Бруклине, — сказал Фьюри. — «The Snitch». Владелец — Гарри Поттер, британец. Лёгкое прикрытие. Зайди, осмотрись, поговори. Не давить, не провоцировать. — Что я ищу? — Всё, что найдёшь. Наташа открыла папку. Пролистала. Подняла бровь. — Здесь почти ничего нет. — Я знаю. — Одиннадцать страниц вырвано. — Я знаю. — MI6 так не делает. Они засекречивают, но не вырывают. Вырывают — когда боятся, что засекреченное кто-то всё равно прочитает. Фьюри посмотрел на неё одним глазом. Во взгляде читалось: «Именно поэтому ты идёшь, а не стажёр». — «Рекомендуется не вступать в контакт», — прочитала Наташа вслух. — «Рекомендуется не провоцировать». Интересная формулировка для владельца кафе. — Ещё интереснее — энергосигнатура. Место фонит. Стабильно, четырнадцать лет, неклассифицируемая энергия. Не радиация, не тессерактовая, не асгардская. Что-то другое. — Магия? — спросила Наташа. Без иронии. После Тора слово «магия» в ЩИТе перестало быть шуткой. — Может быть. Может, нет. Поэтому — лёгкое прикрытие. Зашла, заказала кофе, посмотрела. Если он чист — уходишь. Если нет — я хочу знать. Наташа закрыла папку. — Наличные? — спросила она. — Что? — Кафе, скорее всего, не принимает карты. Фьюри моргнул. Один раз. Медленно. — Откуда ты знаешь? — Место, которое четырнадцать лет не замечают санитарные инспекторы, вряд ли подключено к банковскому терминалу. Фьюри протянул ей двадцатку. — Сдачу оставь себе.

***

Наташа вошла в «The Snitch» во вторник, в 10:17 утра. Канадский акцент. Светлый свитер. Джинсы. Кроссовки. Волосы — блонд, короткая стрижка. Никакого оружия, если не считать ножа в подошве левого ботинка и удавки, вплетённой в браслет. Стандартный набор для похода за кофе. Хилл ждала в машине через дорогу. Связь — через серьгу в левом ухе. Микрофон, передатчик, восемь часов автономной работы. На случай, если владелец кафе в Бруклине окажется чем-то большим, чем владелец кафе в Бруклине. Колокольчик над дверью звякнул. Не электронный — настоящий, медный, с мягким тёплым звуком, от которого почему-то захотелось улыбнуться. Наташа не улыбнулась. Она на работе. Кафе было маленькое. Восемь столиков — деревянные, разные, ни один не похож на другой, как будто их собирали по одному с разных барахолок. Стойка — тёмное дерево, отполированное до блеска, с царапинами от чашек и пятнами от кофе, которые никто не пытался вывести, потому что они были частью истории. На стене — грифельная доска с меню, написанным от руки, мелким кривым почерком с хвостиками на буквах. Наташа прочитала меню. И перечитала. И прочитала ещё раз. «Сливочное пиво (безалкогольное) — $3.50». «Тыквенный сок — $2.00 (по вторникам — два по цене одного)». «Эспрессо Патронус (двойной, для тяжёлых дней) — $4.50». «Чай Амортенция (вкус зависит от вас) — $3.00». Это были не нормальные названия. Но кафе в Бруклине часто называли вещи ненормально, так что Наташа отложила наблюдение на потом и сосредоточилась на главном. За стойкой стоял парень. Худой — но не болезненно, а так, как бывают худы люди, которые много двигаются и забывают есть. Чёрные волосы, торчащие во все стороны, — не «художественный беспорядок», а настоящий, упрямый, непричёсываемый хаос. Очки — круглые, слегка старомодные, на переносице — след, где они сидят годами. Шрам на лбу — тонкий, необычной формы. Как молния. Фартук — серый, чистый, закатанные рукава. И на левом запястье — ещё один шрам. Старый, белый, неровный. Наташа успела увидеть только край, прежде чем Поттер повернулся, — но ей показалось, что шрам похож на буквы. Или на слово. Лицо — спокойное. Не маска спокойствия, не тренированное безразличие, не «я притворяюсь, что мне хорошо». Просто — покой. Наташа видела такое лицо дважды в жизни: у буддийского монаха в Тибете и у старика-рыбака в Хорватии, который пережил три войны и теперь ловил рыбу каждый день на рассвете и был, по всей видимости, совершенно счастлив. Это было лицо человека, который нашёл своё место. — Доброе утро, — сказала она. Улыбка. Лёгкая, тёплая, ровно столько, сколько нужно. — Можно сесть у окна? — Куда хотите, — ответил Поттер. Голос — негромкий, приятный, с лёгким британским акцентом, который не стёрся за четырнадцать лет в Нью-Йорке. — Меню на столе. Или я могу подсказать. Она села у окна. Меню было рукописное — тот же почерк, тот же мел. Вблизи буквы выглядели живыми — Наташа моргнула, и ей показалось, что маленький рисунок на полях (крылатый мячик) шевельнул крыльями. Она моргнула ещё раз. Мячик не двигался. Освещение, наверное. — Что посоветуете? — спросила она, когда Поттер подошёл. Блокнот, карандаш. Никакого напряжения в позе, никакого сканирующего взгляда, никакого «я знаю, что ты не та, за кого себя выдаёшь». Просто — официант, который ждёт заказ. — Зависит от настроения. Если любите сладкое — тыквенный латте. Сегодня вторник, акция на тыквенный сок, но латте, честно, лучше. Если хотите проснуться — эспрессо. Двойной. Без сахара. Он… помогает. — Тыквенный латте, — выбрала Наташа. Сладкое — это безопасно. Сладкое — это «я обычная девушка, зашла после йоги». — Круассан? — предложил Поттер. — Утром пёк. Ещё тёплые. С шоколадом. — Давайте. Он кивнул и ушёл за стойку. Наташа смотрела, как он готовит. Движения — экономные, точные, привычные. Ни одного лишнего жеста. Руки знали, что делать, без участия головы. Четырнадцать лет практики. Но… Вот что заметила Наташа, чего не заметил бы никто другой. Поттер не пользовался половиной оборудования. Кофемашина работала — но Поттер стоял к ней спиной, когда из неё пошёл пар. Молоко вспенивалось в питчере — но питчер стоял на стойке, и никто его не держал. Специи — корица, мускатный орех — перемещались с полки в чашку по траектории, которая не предполагала участия человеческой руки. Наташа моргнула. Когда она открыла глаза, Поттер стоял перед ней с чашкой и тарелкой, и всё выглядело совершенно нормально. — Тыквенный латте, — сказал он. — И круассан. Пенка на латте сложилась в рисунок — маленький крылатый мячик, как на полях меню. Детализированный, с тонкими линиями, с крошечными крыльями. — Красиво, — сказала Наташа. — Вы так пенку делаете? — Практика. Она взяла чашку. Сделала глоток. И мир остановился. Наташа Романофф прожила тридцать два года. Она была оружием, шпионом, убийцей, агентом и — последние несколько лет — чем-то, что пыталось быть человеком. У неё не было дома. У неё не было детства — настоящего, не придуманного в Красной Комнате. У неё не было ни одного воспоминания, в котором ей было бы по-настоящему тепло и безопасно. Латте дал ей это воспоминание. Оно было не её. Или — не совсем её. Как будто кто-то взял все моменты покоя, которые она могла бы прожить, но не прожила, — и вложил их в одну чашку. Плед. Снег за окном. Тишина. Кто-то рядом — не видно, кто, но от этого не страшно, а наоборот. Запах корицы и чего-то ещё, чего она не могла назвать, но знала, что это — правильно. Она поставила чашку. Руки не дрожали. Она не позволила бы им дрожать. Но что-то внутри — какой-то маленький, очень старый, очень уставший механизм — на секунду разжался. — Круассан тоже попробуйте, — посоветовал Поттер из-за стойки. Наташа попробовала. Круассан был таким, какими круассаны бывают только в одном месте. Маленькая пекарня на Рю де Бретань. Париж. Ей было девятнадцать. Она была между заданиями, между жизнями, между версиями себя. Она зашла случайно, купила круассан, села на скамейку и десять минут была просто девушкой, которая ест круассан в Париже. Это было двенадцать лет назад. Она помнила вкус до сих пор. Этот круассан был точно таким же. Это было невозможно. Наташа доела. Допила латте. Положила двадцатку Фьюри на стол. Встала. — Сдачи не надо, — сказала она. Голос ровный. Улыбка на месте. Всё под контролем. — Спасибо, — ответил Поттер. — И передайте Фьюри, что я не заинтересован. Наташа остановилась. Не резко — плавно, контролируемо, как будто просто решила поправить сумку. Обернулась. Поттер стоял за стойкой. Протирал стакан — это, видимо, было его дефолтное состояние. Смотрел на неё. Спокойно. Без вызова, без угрозы, без игры. — Откуда вы знаете, кто меня послал? — спросила она. Не «откуда вы знаете, кто я» — этот вопрос был бы глупым. Если он знает про Фьюри, он знает достаточно. — Мыло, — сказал Поттер. — Что? — От вас пахнет казённым мылом. Стандартная серия, без запаха, гипоаллергенное. Все госструктуры закупают одно и то же. Но конкретно ЩИТовское — с добавлением чего-то антисептического. Привычка с военных времён, наверное. Наташа не пользовалась казённым мылом. — Я не… — Вы — нет. Но тот, кто сидел рядом с вами в машине — да. Или тот, кто выдал вам наушник, — Поттер кивнул на её левое ухо. — Кстати, не волнуйтесь, я ничего такого не скажу. Передайте просто: не заинтересован. И по вторникам — акция на тыквенный сок, если кому-то интересно. Тишина. Где-то в углу старушка с вязанием макала печенье в чай и не обращала внимания. — Хорошего дня, — сказала Наташа. — И вам. Заходите ещё. Без наушника. Через секунду она вернулась. — Можно еще круассан? С Собой. Гарри улыбнулся. — Конечно. Колокольчик звякнул за её спиной — тот же тёплый, медный звук, от которого хотелось вернуться. Наташа села в машину. Хилл сидела за рулём, смотрела на неё, ждала. На коленях у Наташи стоял бумажный пакет. Шесть круассанов — три с шоколадом, три с миндалём. Она не помнила, как их купила. Не помнила, как расплатилась. Но пакет был тёплый, и от него пахло Парижем, и внутри, на салфетке, кривым почерком было написано: «Для коллег. — Г.П.» — Ну? — спросила Хилл. — Он не заинтересован, — сказала Наташа. — И всё? Наташа посмотрела на пакет. — У него по вторникам акция на тыквенный сок. Хилл открыла рот. Закрыла. Завела мотор. — Наташа. — М? — Что у тебя в пакете? — Круассаны. — Ты купила круассаны у объекта наблюдения? — Я купила один. Остальные он подарил. Для коллег. Хилл посмотрела на пакет. Потом — на Наташу. Потом — на кафе в зеркале заднего вида. — Фьюри будет в бешенстве, — сказала она. — Я знаю, — ответила Наташа. Она достала круассан из пакета. Протянула Хилл. Хилл взяла. Откусила. Замолчала на десять секунд — для Марии Хилл это было равносильно потере сознания. — Это безумно вкусно, — сказала Хилл. — Я знаю, — повторила Наташа. Они ехали молча. Круассаны пахли корицей и чем-то, чему не было названия, и Наташа думала о человеке за стойкой, который знал, чем пахнет ЩИТовское мыло, и видел наушник через всю комнату, и делал латте, от которого хотелось плакать, — и при этом всём, совершенно искренне, хотел только одного. Чтобы его оставили в покое. Бедный Фьюри, подумала Наташа. Он не отстанет. Она оказалась права.