Кафешка Поттера

Их было четверо. Вошли одновременно, быстро, как входят люди, которые считали секунды до двери. Колокольчик звякнул один раз, короткий, нервный. Первым Стив, за ним Наташа, за ней парень, которого Гарри видел впервые, широкоплечий, тёмнокожий, с цепким внимательным взглядом. Последним Барнс. Кепка, ворот, перчатка. Те же глаза, что в прошлый визит, только темнее. Кафе было пустое. Четыре часа дня, мёртвый час. Макгонагалл ушла раньше обычного, сославшись на мигрень, что за четырнадцать лет случилось два раза, и оба раза мигрень означала «я чувствую то, чего предпочитаю избежать». Мудрая женщина. Стив встал у двери. Осмотрелся, как осматриваются перед тем, как сесть или бежать. Посмотрел на Гарри. — Нам нужно полчаса, — сказал он. — Может час. — Садитесь, — ответил Гарри. — Камер на квартале нет. Двенадцать лет как сломались. Наташа усмехнулась. Коротко, одним уголком рта. — Ты знаешь, зачем мы здесь. — Догадываюсь. Телевизор наверху работает круглосуточно. Аэропорт в Лейпциге, Мстители дерутся друг с другом. Сложно пропустить. Они сели. Стив и Наташа за стойку, новый парень за столик у окна, Барнс в угол Макгонагалл. Спиной к стене, лицом ко всем выходам. Руки на столе, левая в перчатке. Лицо закрытое, каменное. Гарри варил кофе. Четыре чашки. Стиву чай, Наташе латте, новому парню американо, Барнсу чёрный. Ставил молча, по одной, как всегда. Новый парень посмотрел на чашку, потом на Гарри. — Ты даже не спросил, что мне. — Американо. Ты выглядишь как человек, который пьёт американо. Большой, крепкий, прямолинейный. Если ошибся, скажи. Парень моргнул. Отпил. Посмотрел на Стива. — Ты говорил, тут хороший кофе. Ты занизил планку. — Сэм Уилсон, — Стив кивнул в сторону Гарри. — Гарри Поттер. Лучший бариста в Бруклине. — Единственный бариста в Бруклине, который обслуживает федеральных преступников, — поправила Наташа. — Я обслуживаю всех, — сказал Гарри. — Политические взгляды клиентов меня интересуют меньше, чем их предпочтения по сахару. Сэм рассмеялся. Звук был неожиданным, тёплым, живым. Как будто кто-то открыл форточку в комнате, где слишком долго было душно. — Мне он нравится, — сказал Сэм. — Всем нравится, — ответила Наташа. — В этом проблема.

***

Они сидели час. Стив и Наташа говорили тихо, наклонившись друг к другу. Обрывки, которые Гарри ловил, складывались в картину, от которой тянуло холодом: Соглашения, правительственный контроль, раскол, арест, побег. Стив говорил о Тони с такой осторожностью, с какой говорят о ране, которую сам нанёс и которая болит у обоих. Сэм ел сэндвич и пирог с патокой и каждые три минуты произносил что-нибудь вроде «ладно, этот пирог стоит того, чтобы стать преступником» или «если меня арестуют, пусть хотя бы дадут круассан на вынос». Гарри его сразу полюбил. Люди, которые шутят, когда вокруг всё рушится, были ему знакомы. Рон Уизли шутил так, и Фред, и Джордж, и юмор был их бронёй, и она работала лучше любого щита. Барнс молчал. Сидел в углу, пил кофе, смотрел на рисунок над кассой. Тот самый. Карандаш на белой бумаге. Линии, которые он узнал в прошлый визит, и которые до сих пор отзывались где-то глубоко, в месте, которое семьдесят лет выжигали. Гарри подошёл к нему. Поставил тарелку с круассаном. Сел напротив. — Как ты? — спросил он. Тихо, так, чтобы только Барнс слышал. Барнс посмотрел на него. Серые глаза, тяжёлые, как камень. — Я вспомнил кое-что, — сказал он. — То, о чём ты говорил. В прошлый раз. Гарри ждал. — Я сделал. То, о чём ты говорил. — Хорошо. — Не знаю, хорошо ли. Не знаю, дошло ли. Не знаю, прочитал ли он. — Дошло, — сказал Гарри. — Прочитал. Барнс посмотрел на него остро, вопросительно. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Барнс молчал. Долго. Пальцы правой руки лежали на столе, подрагивали. — Это что-нибудь значит? — спросил он. — Для Старка это значит очень много, — ответил Гарри. Барнс опустил голову. Посмотрел на круассан. Откусил. Жевал медленно, механически, как человек, который ест, потому что тело требует, а голова далеко. Они ушли через полтора часа. По одному. Сначала Сэм, потом Наташа, потом Барнс. Стив последним. У двери остановился, обернулся. — Гарри. — Да. — Спасибо. За место. За... за всё. — Приходи. Когда нужно. — Может, нескоро. — Я подожду. Мне торопиться некуда. Стив вышел. Колокольчик. Тишина.

***

Гарри убрал чашки. Четыре штуки. Вымыл, протёр, поставил на полку. Каждую на своё место. Чашку Стива рядом с чашкой Брюса, которая пустовала довольно долго. Чашку Наташи рядом с чашкой Тони. Чашку Сэма поставил отдельно, новую, пятую слева. Запомнил: американо, крепкий, прямолинейный.

***

Тони пришёл в девять вечера. Один. Левая рука на перевязи, лицо в синяках, губа разбита. Солнцезащитные очки на разбитом лице смотрелись абсурдно, но Тони их не снимал, потому что глаза под ними были, вероятно, ещё хуже. Он сел за стойку. На своё место. То самое, где Барнс сидел пять часов назад, но Тони об этом знать не мог и узнать не должен. Гарри поставил перед ним эспрессо. — Выглядишь паршиво, — сказал он. — Ты должен видеть другого парня, — ответил Тони. Голос ломкий, хриплый. Улыбка, которая тут же погасла, как спичка на ветру. — Какого? — Двух. Один с щитом, другой с металлической рукой. Тони снял очки. Положил на стойку. Глаза красные, опухшие. Под левым фонарь, под правым ссадина. Он выглядел так, как выглядят люди после драки, в которой проиграли все, и победителей не предусматривалось. — Барнс убил моих родителей, — сказал Тони. Ровно, тихо, как читают приговор. — Маму. Папу. Своими руками. По приказу, под контролем, зомбированный, какая разница. Своими руками. И Стив знал. Стив знал и молчал. Гарри стоял за стойкой. Слушал. Протирал стакан, потому что руки должны быть заняты, когда человек напротив разваливается на части. — Я пытался его убить, — продолжил Тони. — Барнса. В Сибири. Стив встал между нами. Дрались втроём. Как звери. В каком-то бункере, в снегу, посреди ничего. — Он обхватил чашку обеими руками. Правая дрожала. Левая в перевязи даже дрожать не могла. — Стив ушёл. Забрал Барнса. Оставил щит. И меня. Тишина. За окном Бруклин жил вечерней жизнью. Фонари, голоса, машины. Мир снаружи продолжался, как будто внутри кафе ничего не происходило. — Ты знаешь, что самое паршивое? — сказал Тони. — Кто-то подкинул мне записку. Недавно, до всего этого. Салфетку. Из твоего кафе, между прочим. Одно слово, крупными буквами. «Прости». Я до сих пор не знаю, от кого. Думал, может Пеппер чудит, может Роуди, может ты. Лежит в кармане. Не выбросил почему-то. Гарри молчал. Вытирал стакан полотенцем. Медленно, по кругу. — И вот я сижу в кафе с разбитой мордой, и мой бывший друг выбрал человека, который убил моих родителей, а я ношу в кармане записку «прости» и не знаю от кого. Красиво, правда? Как в кино. Гарри поставил стакан на полку. Взял другой. Начал протирать. — Может, — сказал он, — записка именно для этого момента. Тони поднял голову. — Что? — Может, кто бы её ни написал, он написал её до того, как ты узнал правду. Может, он знал, что тебе станет плохо. Может, он хотел, чтобы когда станет совсем тяжело, у тебя в кармане лежало одно слово. Которое ничего не исправит, но напомнит, что кто-то попросил прощения. До того, как все случилось. Тони смотрел на него. Молча, долго, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они слышат что-то важное и ещё не решили, принять или оттолкнуть. — Ты знаешь, от кого записка, — сказал Тони. Гарри протирал стакан. — Я бариста, Старк. Я раздаю салфетки бесплатно. Что на них пишут, меня не касается. Тони усмехнулся. Больно, криво, одним углом разбитых губ. — Ты врёшь, Поттер. — Я всегда вру. Спроси Фьюри. Он до сих пор считает, что у меня итальянская кофемашина. Тони допил эспрессо. Поставил чашку. Помолчал. — Налей ещё, — сказал он. Гарри налил. — Но знай, пожалуйста, — добавил Гарри, — тот, кто написал это — написал искренне. Правда, сожалеет. Глаза Тони чуть расширились, но тут же потухли, словно он понял, но решил это скрыть. Он пил второй эспрессо. Медленно, как будто тянул время, как будто пока он пьёт, ему можно сидеть в этом кафе и ни о чём больше не думать. Гарри стоял за стойкой, протирал стаканы, и молчал, и молчание было правильным, и кофе был горячим, и кафе было тёплым, и на одну секунду, может на две, Тони выглядел так, как человек, которому достаточно одного слова на салфетке. Потом он встал. Надел очки обратно. Положил деньги. — Поттер. — Да. — Если тот, кто написал записку, придёт сюда снова... — Тони замолчал. Потрогал карман пиджака, где лежала салфетка. — Налей ему кофе. За мой счёт. Он вышел. Колокольчик. Тишина. Гарри стоял за стойкой. Смотрел на закрытую дверь. Думал о двух людях, которые сидели на одном табурете с разницей в пять часов, и оба были сломаны, и оба молчали, и между ними лежало одно слово на салфетке, и это слово, может быть, ничего не исправит. Но может быть, однажды, станет первым шагом. Может быть.

***

Каша. Чай. Хедвиг. — Один человек говорил: «Прощение это единственная сделка, где оба выигрывают и оба думают, что проиграли». Гарри отпил чай. — Может, получится. Может, нет. Но Старк положил, а не выбросил. И Барнс написал, хотя мог уйти молча. Это уже кое-что. Хедвиг моргнула.